Научи меня любить тебя

            В понедельник утром Чонгук спустился на кухню, уже одетый в школьную форму, с рюкзаком за плечом, бросив его в прихожей, и увидел, что привычное место за столом, где обычно сидел Тэхён пустовало. Нари сидела, допивая свой смузи и смотрела в телефон. Окджу возилась у плиты, а Юна молча помогала ей, нарезая овощи, на плите что-то шипело на сковороде, но запах еды не вызывал аппетита.             — Доброе утро, Окджу, а где Тэхён-ши? — спросил Чонгук, садясь на своё место.             — Уехал уже, — ответила Окджу, не оборачиваясь. — Рано, ещё затемно. Господин Джунхо сказал поторопиться, у них срочные дела, встреча, что ли какая-то.             Чонгук замер на секунду, стало вдруг тоскливо. Он даже не увидел его сегодня, не поздоровался, не посмотрел в глаза, не услышал, как Тэхён называет его «зайчонком» чуть слышно в коридоре. День ещё не начался, а уже казался испорченным. Он достал телефон, открыл диалог с Тэхёном. Сообщение висело, отправленное больше часа назад: «Малыш, прости, пришлось уехать рано, отец просил подготовиться к важной встрече. Не хотел тебя будить, ты так сладко спал. Увидимся вечером. Уже скучаю, целую». Чонгук перечитал два раза эти тёплые слова, но они не согревали. Досада копилась где-то в груди и подкатывала к горлу. Он не злился на Тэхёна, а скорее на это утро, которое их развело в разные стороны, на отца, вызвавшего его ни свет, ни заря, и на себя, потому что мог бы встать пораньше и хотя бы увидеть его перед уходом.             Он написал коротко: «Всё нормально, Тэ, увидимся вечером, хорошего дня», убрал телефон в карман и сел завтракать, но от раздражения аппетит пропал. Он поел лишь, чтобы не обидеть Окджу, которая очень переживала всегда о том, как он питался. Парень смотрел в окно, на свинцовое, тяжёлое небо. Деревья гнулись под ветром, который срывал последние листья, и те кружились по двору жёлто-коричневым водоворотом. Утро, которое они не провели вместе, уже тянуло за собой весь день, делая его серым и неправильным.             Когда они с Нари сели в машину, пошёл дождь. Сначала редкие капли, потом сильнее, и через несколько минут он уже лил как из ведра. Минсок вёл машину как обычно, молча, дворники методично ползали по лобовому стеклу, смахивая воду. Чонгук смотрел на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражалось серое небо, на людей, которые бежали к остановкам, прячась от ливня. Природа будто злилась вместе с ним, хмурилась, плакала, не давая ни проблеска света. Он достал телефон, просмотрев сообщения от Тэхёна: «Ты поел?», «Надень тёплую куртку, сегодня холодно», «Скучаю, малыш», и смайлик медвежонка в конце, который Тэхён ставил всегда, когда хотел сказать что-то особенно тёплое. Чонгуку показалось, что злость чуть отпускает, и он ответил: «Хён, я поел, куртку надел, она тёплая. Я тоже скучаю». И добавил смайлик с сердечком и грустного зайчика.             Они доехали до школы без происшествий. Чонгук проводил Нари до её класса и поднялся на второй этаж. Уроки потекли своим чередом: скучно, монотонно, под шум дождя за окном. Он отвечал Тэхёну между делом, а на перемене после третьего урока, когда класс почти опустел, отвернувшись, достал телефон и сделал селфи, чуть вытянув губы, как будто посылает поцелуй через экран. Отправил Тэхёну с короткой подписью: «Думаю о тебе». Ответ пришёл через минуту, пестря сердечками и смайликами: «Ты смерти моей хочешь, зайчонок? Я сейчас на совещании, а мне хочется бросить всё и приехать к тебе. Ты слишком красивый. Не показывай никому это фото, только мне». Чонгук улыбнулся, пряча телефон в карман пиджака, почувствовав себя лучше, будто Тэхён сказал это не в сообщении, а шёпотом на ухо, обняв со спины, прижавшись губами к виску. День переставал быть таким серым. Дождь за окном всё ещё шёл, но теперь он не злился, не плакал, а просто шёл, делая мир чище.             Время близилось к полудню, когда Тэхён сидел в небольшом конференц-зале, когда экран телефона засветился сообщением от Чонгука. Вокруг за длинным столом расположились человек пятнадцать: партнёры в идеально отглаженных костюмах, начальники отделов с сосредоточенными лицами, подчинённые, которые старались лишний раз не поднимать глаз. На столе громоздились бумаги, графики, папки с отчётами. Отец во главе стола уже дважды за последние десять минут посмотрел на сына с явным неудовольствием, когда Тэхён снова уставился в телефон, вместо того чтобы слушать. Но когда он открыл фото, где его парень отправил ему поцелуй, ему стало наплевать на совещание. Тэхён написал ответ, чувствуя, как пальцы немеют от желания быть сейчас там, рядом с ним.             Он убрал телефон в карман, достал снова, отец что-то спросил, Тэхён ответил не сразу, и Ким Джунхо нахмурился, постучал пальцем по столу. Тэхён кивнул, извинился, сосредоточился на бумагах, но мыслями всё равно оставался в телефоне, в сообщениях от Чонгука, в его фото. Он переписывался с ним так уже всё утро, пока готовился к этому совещанию. «Как прошёл урок?», «Ты не замёрз?», «Сходи в столовую, поешь». И Чонгук отвечал, то смайликом, то парой слов, то вдруг длинным сообщением о том, что учительница придиралась, а он получил не высший балл, хотя знал всё. Мужчина улыбался, читая эти детали. Ему нравилось, что Чонгук делится с ним всем.             Тэхён сидел за столом переговоров, сжимал в пальцах ручку, но не писал ничего, не слушал, о чём говорили люди напротив. В ушах шумело, слова партнёров сливались в сплошной гул, который не имел смысла. Его телефон лежал на столе экраном вверх, и каждую минуту, а иногда и чаще, он бросал взгляд на дисплей, ожидая, когда Чонгук ответит. И когда тот отвечал, то Тэхён расслабленно улыбался, почти блаженно, не контролируя выражение лица. Он писал ответ, не поднимая головы, пальцы двигались быстро, будто боялись, что разговор прервётся, если он не успеет. В кабинете стало тихо на несколько секунд, и Тэхён не заметил этой тишины, не понял, что все смотрят на него, что отец повернулся в его сторону и ждёт ответа на вопрос, который задал уже однажды.             — Ким Тэхён, — голос отца прозвучал резче обычного, на грани. — Я задал вопрос.             Тэхён поднял голову, столкнулся взглядом с отцом, который сидел во главе стола, сложив руки перед собой с напряжённым лицом, и раздражением во взгляде, которое он не пытался скрыть. Тэхён моргнул, возвращаясь в реальность, в этот разговор, который шёл без него последние несколько минут.             — Простите, я отвлёкся, — сказал он, откладывая телефон экраном вниз. — Повторите вопрос, пожалуйста.             Отец не повторил сразу, смотря на сына несколько секунд с нечитаемым выражением лица. Раньше он никогда не позволял себе выходить из себя при посторонних, делая замечания с глазу на глаз, в кабинете, за закрытой дверью. Джунхо всегда соблюдал границы: на работе должны быть рабочие отношения, даже если ты руководитель и отец. Но сегодня что-то сломалось.             — Я не знаю, что происходит в вашей личной жизни, — сказал Ким-старший холодным тоном, — и, честно говоря, мне неинтересно. Но когда мы обсуждаем контракт, который принесёт компании миллиарды, я ожидаю, что все работники и особенно начальник отдела проектов будет присутствовать здесь не только телом, а головой. Это неуважение ко всем.             Партнёры за столом замерли, опустили глаза, делали вид, что разглядывают бумаги. Кто-то прокашлялся, кто-то переложил ручку с места на место, но никто не посмотрел на Тэхёна. Стыд обжёг шею, поднялся к лицу, но он заставил себя держаться ровно, не показать, как это задело. Сжал челюсть, коротко кивнул.             — Извините, господин Ким, больше не повторится, — выдавил он через силу.             Отец отвернулся, продолжил совещание, как будто ничего не случилось. Но Тэхён чувствовал, как напряжение повисло в воздухе, как все избегают встречаться с ним взглядом. Оставшиеся полчаса совещания он сидел, сжимая в пальцах ручку так сильно, что в итоге сломал. Телефон лежал экраном вниз, и он не прикасался к нему, хотя внутри всё колотилось от желания проверить, не написал ли Чонгук. Не потому, что хотел снова отвлечься, а потому что общение со своим парнем было единственным, что удерживало его на плаву в этом дне, который с самого утра шёл не так.             Когда совещание закончилось, партнёры, начальники и работники поднялись, пожали друг другу руки, обменялись дежурными фразами. Тэхён встал, собрал бумаги, хотел выйти вместе со всеми, но отец остановил его, по тону стало понятно, что это не просьба.             — Ким Тэхён, останьтесь.             Тэхён остановился, посмотрев на отца, который сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на сына в упор. Люди начали быстро покидать комнату, стараясь не встречаться глазами с младшим Кимом. Когда дверь за последним из работников закрылась, Джунхо поднялся, подошёл ближе. В комнате стало тихо, только часы на стене тикали, отсчитывая секунды, которые тянулись бесконечно долго.             — Ты совсем совесть потерял? — произнёс он тихо, но от этого было не легче. В нём не осталось и следа руководителя, а только разочарование взрослого, который смотрит на нашкодившего щенка. — Я тебя спрашиваю! Ты что себе позволяешь?             Тэхён открыл рот, но отец не дал ему сказать.             — Помолчи! Я не закончил. — Джунхо сделал шаг ближе, и Тэхён невольно отступил на полшага. — Тебе сколько лет, Тэхён?! Почему ты ведёшь себя как подросток! Ты сидел и улыбался, пялясь в свой телефон почти всё время! При людях, при партнёрах, которые смотрят на тебя и думают, что наследник этой компании — безответственный мальчишка!             — Я…             — Я сказал — молчи! — отец повысил голос, выходя из себя. — Ты хоть понимаешь, где находишься, сопляк? Мы обсуждали пятилетний контракт. От него зависит благополучие компании, доход и жизнь нашей семьи, твоих будущих детей, кстати, тоже!             Папки хрустнули в руках Тэхёна. Он опустил глаза, иначе отец прочитал бы в них слишком много.             — Я не знаю, кто тебе там пишет, — продолжал отец, уже спокойнее, от этого ещё страшнее. — И мне неинтересно, что там за настойчивая девушка! Но пока ты находишься в этом здании, ты сотрудник моей компании и должен выполнять свою работу, оставив всё личное! Ты слушаешь, отвечаешь на вопросы, а не сидишь с идиотской улыбкой и не пялишься в экран, бездарь!             Отец отвернулся, подойдя к окну, показывая своё пренебрежение.             — В следующий раз, если такое повторится, — сказал он, не оборачиваясь, — я просто выгоню тебя взашей при всех. При любых партнёрах, при подчинённых. Мне будет стыдно за такого никчемного сына, но ты меня доведёшь. Это понятно?             — Понятно, — выдавил Тэхён сквозь зубы.             — Не слышу.             — Понятно, — повторил он громче, с трудом.             Отец молчал несколько секунд, развернулся, взял со стола свои бумаги и вышел, даже не взглянув на сына. Оставив дверь демонстративно открытой, будто ему плевать, кто увидит Тэхёна стоящим посреди пустого зала с трясущимися руками. Тэхён не двигался, смотря на дверной проём, на коридор, где мелькали силуэты сотрудников, не видел лиц, перед глазами всё плыло. Он вышел, передвигаясь по коридору словно тень, не глядя по сторонам, не отвечая на приветствия. Внутри было пусто и горячо одновременно, будто в груди зажгли костёр и не собирались тушить. Он дошёл до своего кабинета, не обратив внимания на слова Джиён, зашёл, закрыл дверь и позволил себе выдохнуть.             Злость, которую он сдерживал всё это время, с того момента, как отец сделал замечание при всех, с того утра, когда ему пришлось рано уехать, так и не увидев Чонгука, выплеснулась наружу резким движением. Дрожащими руками он смахнул со стола всё, что на нём было. Папки с документами разлетелись, бумаги закружились в воздухе, упали на пол, на кресло, стакан с визитками перевернулся и рассыпал карточки веером, ручки покатились в разные стороны. Тэхён упёрся ладонями в пустой стол, опустил голову и закрыл глаза. Он чувствовал, как внутри всё кипит. Обида, унижение, досада смешались в ком, который подкатывал к горлу. Он не мальчик, он мужчина. Но отец только что говорил с ним так, будто ему снова шестнадцать и он прогулял подготовку к экзаменам.             Да, он был виноват: отвлёкся, пропустил вопрос, вёл себя непрофессионально. Но он не мальчишка, чтобы отец так разговаривал с ним при людях, с таким пренебрежением, с таким холодом. Он вырос, он работает в этой компании много лет, он приносит прибыль, он старается, он делает всё, чтобы отец мог им гордиться. И что в ответ? Унижение перед коллегами, перед партнёрами, которые теперь будут смотреть на него иначе. И всё это только потому, что он позволил себе пару раз улыбнуться, глядя в телефон.             Тэхён выпрямился, провёл рукой по волосам, почувствовал, как пальцы всё ещё дрожат. Он посмотрел в окно на дождь: капли сбегали по стеклу, размывая очертания города. Внутри всё ещё кипело, злость не уходила, а только перетекала из одной формы в другую. Сейчас ему хотелось только одного — увидеть Чонгука. Прижать к себе, зарыться лицом в его волосы, почувствовать, как парень обнимает его в ответ, как его пальцы гладят спину, просто побыть рядом, в тишине. Всё это было невозможно. Чонгук в школе, до вечера ещё несколько часов, и Тэхён не мог поехать и забрать его оттуда. Да и уехать с работы после скандала с отцом означало бы лишиться работы. Это бессилие раздражало.             Он сел в кресло, откинулся на спинку, закрыл глаза на несколько секунд, пытаясь дышать ровно, глубоко, но получалось плохо. Он взял телефон, открыл диалог с Чонгуком и начал писать, выливая на экран всё, что копилось внутри. «Малыш, как твой день?» «Я скучаю просто невыносимо». «Ты даже не представляешь, родной, как сильно. Хочу тебя обнять, прижать, не отпускать, маленький мой». Он отправлял сообщение за сообщением, вставляя сердечки, смайлики, поцелуйчики. Красные, розовые, с блестящими глазками, которые попадались, могли передать хоть часть того, что он чувствовал. Пальцы летали по экрану, и он не отрывал взгляда от диалога, ждал, когда Чонгук ответит.             Ответы приходили почти сразу. Чонгук писал коротко, но тепло, и Тэхён видел, как парень тоже старается: ставит смайлики, добавляет сердечки, иногда пишет целые предложения о том, что тоже скучает, что считает часы до вечера, добавляя пару фраз про учёбу и ещё одно селфи. Ответив ещё на несколько сообщений, Чонгук написал: «Хён, что случилось? У тебя что-то произошло?» Мужчина задумался, удивляясь, что Чонгук почувствовал что-то даже через все эти смайлики и сердечки. Тэхён вздохнул, не зная, что ответить. «Всё нормально, зайчонок. Рабочие трудности, ничего страшного. Не волнуйся», ответил он, не вдаваясь в подробности. Не хотелось, чтобы Чонгук переживал, чувствовал себя виноватым из-за того, что Тэхён отвлёкся на него на совещании. Он сменил тему, спросил то, что его волновало по-настоящему: «Что ты поел на завтрак, на обед? Не голодный?»             И следом, вспомнив про утренний дождь, про холод, про то, как они договаривались раньше: «Минсок сегодня сможет вас забрать? Если нет, то я вызову такси, как мы договаривались. Не хочу, чтобы ты мок под дождём». Чонгук ответил не сразу, мужчина ждал, пока не пришло сообщение: «Всё нормально, хён. Госпожа Минджу всё ещё дома, чувствует себя не очень. Нари сказала, что Минсок заберёт нас, машина свободна. Я в новой куртке, помнишь? Тёплая, и капюшон большой, я даже замёрзнуть не успел. И кроссовки новые не промокают, не волнуйся за меня».             Тэхён выдохнул, расслабляясь и понимая, что его мальчик будет в тепле, в сухости, не придётся стоять под дождём на остановке. Он посмотрел на свои руки, пальцы перестали дрожать, хоть что-то он мог контролировать. Мужчина сидел в своём кабинете, глядя на разгром, который сам же и устроил, и чувствовал, как злость постепенно уходит, превращаясь в усталость. Он всё убрал сам, просто чтобы занять руки и не заставлять Джиён возиться с этим бардаком.             После обеда, когда он уже успел разобрать документы, ответить на несколько писем и почти прийти в себя, Джиён сообщила, что директор Ким просит Тэхёна срочно зайти к нему. Мужчина кивнул, идти не хотелось, но выхода не было. Отец сидел за столом, даже не подняв головы, когда Тэхён вошёл, делая пометки в документах. Сын ждал в давящей тишине кабинета. Наконец отец отложил ручку, поднял глаза, посмотрев холодным, отстранённым, как у человека, который разговаривает не с сыном, а с не самым надёжным подчинённым.             — Садись, — сказал он, кивнув на стул напротив.             Тэхён сел, положил руки на колени, сцепив пальцы.             — Значит так, возникли срочные дела в Осаке, — отец говорил сухо, будто зачитывал отчёт. — Вылетаешь сегодня ночью, пока не знаю насколько, но минимум на неделю.             Тэхён не сразу понял, что это не шутка, но лицо Джунхо не выражало ничего, кроме деловой озабоченности.             — Но я был там только в прошлом месяце, — сказал Тэхён, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё закипало. — Можно отправить моего заместителя. Пак Чжонсу справится, он был со мной в прошлый раз, знает все детали.             — Я не спрашиваю твоего мнения, — голос отца стал жёстче. — Я уже понял, что ты не хочешь ехать, потому что у тебя здесь какие-то личные дела, которые важнее работы! Но меня это не интересует, я сообщаю тебе решение.             — Но, отец… — начал Тэхён, с трудом сдерживая внутренний протест.             — Ким Тэхён, — перебил его Джунхо ледяным тоном. — Ты забываешься! На работе я для тебя руководитель. И как руководитель я говорю тебе: ты едешь. У тебя нет здесь особого положения только потому, что ты мой сын. Если ты не справляешься с обязанностями, я найду того, кто справится. Твоя фамилия не даёт тебе права спорить с решением начальника.             Тэхён сжал челюсть так сильно, что заныли зубы. Он понимал, конечно, что спорить с отцом, а тем более после того, что было, бесполезно. Всё, что он скажет сейчас, будет использовано против него. Каждое слово — лишь доказательство того, что он непрофессионален, что он не вырос, что он всё ещё мальчишка, который позволяет эмоциям управлять собой. Он опустил глаза, сжимая пальцы и челюсти, чтобы не сказать лишнего, и кивнул в знак согласия, которого не требовалось. Отец кивнул, уже не глядя на него, снова взялся за бумаги.             — Билеты и бронь в отель оформит твой секретарь, можешь идти.             Тэхён встал, вышел из кабинета, закрыв за собой дверь, с пустотой и горечью внутри. Он понимал, что лететь нужно, ведь работа есть работа, командировки были всегда, будут и дальше. Но он знал, как это воспримет Чонгук, как снова будет ждать, считать дни, грустить и переживать. В прошлый раз, когда мужчина уезжал в командировку, Чонгук старался держаться, хотя и не мог не заплакать и не тосковать. Тэхён видел, как тяжело ему было, как он хотел, чтобы Тэхён был рядом, и сейчас будет то же самое. Только хуже, потому что теперь они всё друг для друга, и расставание, даже на неделю, будет невыносимо.             Он вернулся в свой кабинет, сел и достал телефон, просматривая сообщения от Чонгука. Смайлики, сердечки, рассказ про уроки и короткое: «Хён, я скучаю по тебе». Тэхён перечитал несколько раз, провёл пальцем по экрану, будто гладит его. В голове крутилось одно: как сказать? Когда? Как сделать так, чтобы ему не было больно? Можно было коротко написать сейчас в сообщении, и парень весь день будет думать об этом один, а он не сможет его обнять, не сможет сказать «всё будет хорошо» прямо в губы, глядя в глаза.             Тэхён не хотел оставлять Чонгука одного с этой новостью, без возможности прижаться, уткнуться носом в шею, почувствовать, что он рядом. Поэтому решил сказать вечером лично, когда они останутся вдвоём, чтобы обнять, целовать долго и нежно, утешить, дать понять, что Тэхёну самому тяжело уезжать. Он убрал телефон, мысленно прокручивая, как начнёт этот разговор, но все слова казались неправильными: сухими, пустыми, слишком маленькими. Он не хотел ранить Чонгука, но это было неизбежно, и оставалось только смягчить удар, просто быть рядом, держать его, пока он привыкает к мысли, что следующая неделя будет долгой и пустой. Тэхён вздохнул, потёр лицо ладонями, надеясь только, что сможет вернуться быстрее, чем за неделю, на день или два. Но надежда была слабой: дела в Японии никогда не делались быстро. У него было ещё несколько часов до вечера, чтобы придумать правильные слова, подготовиться к тяжёлой реакции.

****

            Вечером Тэхён зашёл в комнату напротив настолько позже, чем обычно, что Чонгук уже успел сделать всё, что планировал на этот вечер: доделал все уроки, сложил всё в рюкзак, сел за планшет, рисуя абстрактные линии, тени, пятна света, которые складывались в нечто неопределённое. Он рисовал, чтобы занять руки и не дать тревожным мыслям поглотить его. Тэхён всё не приходил. Обычно он заглядывал сразу после того, как ужин заканчивался и все расходились по комнатам, иногда приходил чуть позже, но не настолько. Может, Тэхён не придёт сегодня? Может, на работе всё же произошло что-то серьёзное? Может, он устал от Чонгука и хочет побыть один? Парень отложил планшет, не зная, куда деть руки и что делать. Может, самому пойти к любимому?             Когда дверь, наконец, открылась, Чонгук выдохнул так глубоко, что закружилась голова. Тэхён вошёл с какой-то спешкой, закрыл дверь, провернув ключ в замке. Чонгук не успел ничего сказать, а мужчина подошёл, обнял, прижал к себе сильно и поцеловал, не говоря ни слова. Мужчина водил губами по губам Чонгука не спеша, но жадно, будто хотел запомнить каждое прикосновение, вздох, стон. Язык скользнул внутрь мягко, встретился с его языком, и по телу разлилось тепло, смешанное с тревогой, непонятно откуда взявшейся. В этом поцелуе было что-то не так. Слишком много… чего? Тэхён обнимал его как-то отчаянно, гладил по спине, пальцами сжимая ткань футболки, будто боялся отпустить. Его пальцы совсем чуть-чуть дрожали, но парень заметил. Он знал, что мужчина устал, день был тяжёлым, но эта дрожь была не от усталости, от чего-то непонятного.             Они всего полтора месяца вместе. Срок, который никто не назвал бы долгим, но для них он был целой жизнью, вместившей столько, сколько другие не проживают и за годы. И они ещё не насытились, не могли. Каждый день был важен, каждый час, каждая минута, когда они могли быть рядом, смотреть друг на друга, касаться, дышать вместе. Всё воспринималось слишком остро: взгляд, задержавшийся на секунду дольше обычного, слово, сказанное шёпотом, прикосновение, которое не значило ничего для постороннего, но для них значило всё. И сейчас, в этом поцелуе, Чонгук чувствовал, как Тэхён пытается взять от него как можно больше, будто готовился к чему-то плохому.             Старший подхватил его под бёдра, движение уже стало таким привычным, но неизменно волнующим. Чонгук обхватил его талию ногами, не разрывая поцелуя, понимая, что Тэхён несёт его к кровати. Мужчина осторожно опустил его на матрас и навис сверху, упёршись локтями по бокам от его головы, и остановился, глядя в любимые глаза. Он смотрел на Чонгука так долго, что тот начал смущаться, отводить взгляд, потом снова возвращаться, не в силах выдержать эту тишину, наполненную тяжёлым предчувствием. Тэхён гладил его лицо: скулы, щёки, губы, подбородок, водил пальцами по бровям, по переносице, по вискам. Он покрывал короткими поцелуями лицо, касаясь лба, уголков губ, скулы около подбородка. Обнимал, прижимал к себе, уткнувшись лицом в шею, не пытаясь зайти дальше. Он просто был рядом, ласкал, любовался, шептал нежные глупости, раз за разом, вгоняя младшего в краску.             — Ты такой красивый, — шептал Тэхён, вжимаясь губами в его висок. — Самый красивый, мой. Ты даже не представляешь, как много ты для меня значишь, зайчонок.             Внутри у парня было тепло, но необъяснимая тревога не отпускала. Чонгук посмотрел в глаза своего мужчины и увидел там то, что тот пытался спрятать за нежностью и лаской — тоску. Такую же, как у самого Чонгука по ночам, когда он представлял, что Тэхён уезжает или уходит навсегда. Она пряталась в складках между бровями, в том, как он иногда застывал и переставал дышать, в том, как его пальцы вцеплялись в ткань слишком сильно для простой ласки.             — Хён-и, — позвал Чонгук несмело. — Что случилось?             Тэхён перестал гладить, застыл, опираясь на локоть, глядя на Чонгука сверху вниз. В глазах мелькнуло то, что он пытался скрыть весь вечер, и парень понял, что не ошибся. Тревога, которая сидела внутри, оказалась не выдумкой, не плодом больного воображения.             — Что случилось, Тэ? — повторил Чонгук, настойчиво, боясь ответа. Он приподнялся на локтях, заглядывая в лицо любимого, пытаясь прочитать ответ там, до того как слова будут сказаны.             Тэхён молчал несколько секунд, стараясь оттянуть неизбежное, прекрасно понимая, что сказать придётся, тяжело выдохнул:             — Малыш… мне нужно уехать… в командировку. Сегодня ночью я улетаю в Японию… Но это только на неделю…             Чонгук слышал каждое слово, но с трудом осознавал, будто оно было на иностранном языке. Они напоминали холодные капли дождя за окном. Юноша видел, как Тэхён ждёт его реакции, как боится её, как его глаза говорят «прости» без звука. Парень хотел сказать что-то, но горло сжалось, и слова застряли где-то на полпути, глаза защипало, и он понял, что ещё немного — и заплачет. Эта новость ударила в самое чувствительное место — в страх, который всегда жил где-то на задворках сознания: а вдруг Тэхён уедет и не вернётся? Не в прямом смысле, а перестанет быть его? Найдёт кого-то в другой жизни, поймёт, что эта — не такая уж и нужная?             Чонгук закусил губу изнутри, чтобы не разреветься, и уставился в плечо Тэхёна, потому что знал, что если сейчас посмотрит ему в глаза, то не сдержится. Мужчина почувствовал всё и обнял крепче, прижал к себе, вжался губами в висок.             — Зайчонок, милый мой, — шептал он, стараясь говорить увереннее, хотя внутри у самого всё дрожало от того, как Чонгук пытается не заплакать. — Я не хочу уезжать, но никак. Это ведь ненадолго. Одна неделя, всего семь дней. Ты и оглянуться не успеешь, как я вернусь.             Чонгук не мог пока говорить, только часто дышал, уткнувшись носом в шею Тэхёна, вбирая знакомый запах, от которого всегда становилось легче. Но сейчас даже это не помогало, слишком остро чувствовалось, что это, возможно, последнее их время, проведённое вместе перед долгой разлукой.             — Мы будем на связи постоянно, родной, — продолжал Тэхён, поглаживая его по спине. — Я буду писать тебе каждую свободную минуту, звонить по видео, хочешь? Ты же знаешь, я без тебя тоже не смогу. Я буду смотреть на твои фото и считать дни до возвращения, буду думать только о тебе всё время.             Чонгук кивнул в плечо, не поднимая головы. Он понимал, что это работа, что Тэхён не может отказаться, что неделя — это не вечность. Но всё равно было так тяжело, что мешало дышать. Они совсем недавно вместе, и каждый день, проведённый рядом, казался ему чудом, которое может закончиться в любой момент.             — Давай, мы что-нибудь придумаем, когда я вернусь, — Тэхён отстранился, чтобы заглянуть в лицо парня, и провёл большим пальцем по его щеке. — Куда хочешь пойти? В кино? На концерт? Может, съездим на набережную, погуляем, пока ещё не очень холодно? Или в парк?             Спокойный и такой уверенный голос Тэхёна начинал потихоньку разгонять тучи внутри. Парень всё ещё чувствовал горечь, всё ещё хотелось разреветься по-настоящему, от души, но рядом с Тэхёном, в его объятиях, под его прикосновениями страх отступал. Чонгук поднял глаза, посмотрел на любимого — на родинку под глазом, на губы, которые говорили такие нужные слова.             — В парк, — сказал он тихо. — И на набережную… и в кино. Поедем…             Тэхён улыбнулся, кивнул, поцеловал в кончик носа, потом в губы.             — Договорились, — сказал он. — Составим список, и всё сделаем, как только я вернусь.             Они поговорили ещё немного: о планах, о фильмах, о концертах. Тэхён предлагал сходить в ресторан или просто взять кофе и бродить по городу без цели. И от этих простых планов парню становилось легче, просто думать, что Тэхён уедет, но вернётся. Ведь он уже умел ждать. В прошлый раз, когда его мужчина уезжал, их отношения только начинались, и тогда Чонгук ловил каждое сообщение и считал дни до возвращения. Сможет продержаться неделю и сейчас. Потому что Тэхён будет писать, звонить, будет думать о нём каждую минуту, потому что эта неделя — не конец, а просто долгая, тяжёлая пауза. Мужчина посмотрел на часы и вздохнул с сожалением, и Чонгук понял без слов. Тэхёну нужно было поспать хотя бы несколько часов перед дорогой. Если он останется, они будут лежать, обнявшись, смотреть друг на друга, целоваться, говорить, и утро наступит слишком быстро, а Тэхён будет в аэропорту с красными глазами и тяжёлой головой.             — Мне нужно идти, малыш, прости, — сказал он с сожалением. — Поспать хотя бы немного.             Парень кивнул, но руки не разжал, вцепившись в футболку Тэхёна, и не мог заставить себя отпустить. Как маленький ребёнок, который цепляется за отца, уходящего на работу, и знает, что тот вернётся вечером, но всё равно боится. Ему было стыдно за эту слабость, но он ничего не мог с собой поделать.             — Гук-и, — позвал Тэхён мягко, поглаживая его по затылку. — Ты ведь у меня мужчина. Мне нужно, чтобы ты был сильным. Хорошо?             Чонгук выдохнул, медленно, глубоко, разжал пальцы, провёл ладонями по груди Тэхёна. — Хорошо, — сказал он. — Я буду…             Тэхён поцеловал его не торопясь, парень ответил, стараясь запомнить вкус.             — Спокойной ночи, зайчонок, — сказал Тэхён, отстраняясь.             — Спокойной ночи, Хён-и, — ответил Чонгук.             Тэхён встал, прошёл к двери и на секунду обернулся: Чонгук сидел на кровати, обхватив колени руками. Он невесело улыбнулся и вышел, закрыв за собой дверь почти бесшумно. Чонгук остался один, глядя на закрытую дверь. В комнате стало пусто, потому что без Тэхёна воздух сделался будто холоднее. Он лёг, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза, не мог уснуть, в голове крутились образы: его улыбка, его голос, его руки. Теперь, когда любимый ушёл, не нужно было держаться, и он позволил слезам течь тихо, без звука. Он плакал от того, что любил так сильно, что даже недельная разлука ощущалась как потеря, и ему не было стыдно, только горько.             Тэхён улетал рано утром, проснувшись затемно. Собрался быстро, чемодан стоял у двери, он всегда собирал его сам, не доверяя прислуге. В этот раз сложил всё, после того как ушёл от Чонгука, проверяя каждый карман, каждую мелочь, потому что в чужой стране забытая вещь превращается в проблему. Накинул пальто поверх водолазки, взял телефон, документы. Перед тем как выйти из комнаты, он притормозил и, подумав, всё же не смог удержаться, чтобы не заглянуть к своему мальчику. В комнате было темно, свет с улицы пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, падая на кровать. Чонгук спал, подложив руку под щёку, одеяло сбилось вниз, открывая плечо, шею, край футболки. Лицо во сне было спокойным, но веки чуть припухли, он плакал перед сном. Мужчина смотрел несколько секунд, наполняясь нежностью и болью одновременно. Хотелось подойти, поправить одеяло, поцеловать в лоб, но он боялся разбудить. Боялся, что придётся снова прощаться, а это будет тяжелее, чем уйти молча. Тэхён просто смотрел на тёмные волосы, разметавшиеся по подушке, на линию плеч, на любимые черты, запоминая. Как будто это могло помочь продержаться неделю вдали. Развернулся и вышел, так же тихо, как вошёл. В аэропорту было людно даже в такую рань. Тэхён сдал багаж, прошёл контроль, сел в зале ожидания и написал Чонгуку короткое сообщение: «Я на посадке, малыш. Напишу, как прилечу. Будь умницей, целую». Отправил и убрал телефон в карман, зная, что Чонгук спит и ответит не скоро.             Во вторник утром Тэхён был уже в Осаке. Город встретил его серым небом и мелким дождём, таким же, как в Сеуле, будто погода следовала за ним. Он заселился в дорогой отель, с высокими потолками, зеркалами в лифтах и запахом дорогого мыла в номере. Но красивый интерьер не радовал, взгляд даже не задерживался на деталях. Он бросил чемодан у кровати, повесив пальто в шкаф, включил телефон и сразу увидел сообщения от Чонгука: «Хорошего полёта», «Я уже скучаю», «Ты приземлился?», с сердечками, смайликами, разнообразными милыми зайчиками, в которых Тэхён читал тревогу и надежду. Он ответил коротко: «Прилетел, малыш, всё хорошо. Скучаю безумно» и добавил сердечек и грустного мишку.             Работа затянула его на весь день: встречи, документы, переговоры, люди, которые говорили по-японски быстро и много. Тэхён успевал только кивать, подписывать, иногда возражать, когда что-то шло не так. Телефон лежал на столе, и он смотрел на него между пунктами повесток дня, проверял, не написал ли Чонгук. Парень писал коротко, отправляя на переменах только смайлики, или длинным сообщением о том, как прошёл урок, о том, что Нари сегодня была в хорошем настроении, о том, что дождь закончился и выглянуло солнце. Тэхён читал, улыбался, успевая писать только короткие сообщения на ходу, между этажами в лифте, в машине по дороге из офиса в офис, в те редкие минуты, когда оставался один и мог достать телефон и написать что-то приятное. Потому что знал: Чонгук ждёт, читает каждое слово, вглядывается в смайлики, пытается понять, как он там, в этой чужой стране. И Тэхён писал, чтобы его мальчик знал, что он думает о нём каждую минуту.             Вечером, когда солнце в Осаке уже село за горизонт, оставив небо в лиловых и серых разводах, Тэхён наконец добрался до отеля. День был тяжёлым, и он устал настолько, что каждое движение давалось через силу: повесить пиджак на спинку стула, развязать галстук, расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки. Тэхён сел на край кровати, достал телефон, зашёл в диалог с Чонгуком и нажал на кнопку видеозвонка, приглаживая волосы, хотя знал, что выглядит уставшим и скрыть это не получится. Чонгук ответил почти сразу, будто ждал, сидя с телефоном в руках. Его лицо засветилось улыбкой, когда он увидел Тэхёна, но в глазах уже читалась тревога.             — Привет, хён, — сказал он, чуть настороженно. — Ты как? Как прошёл день? Ты выглядишь уставшим.             Тэхён смотрел на его родные черты, на губы, которые он целовал всего вчера, а казалось, что прошла вечность. Он не знал, как сообщить ему то, что нужно было сказать, то, что выяснилось сегодня днём, но не видел смысла тянуть.             — Я и есть уставший, малыш, — начал он и замолчал. Провёл рукой по лицу, потёр переносицу, собираясь с мыслями. — Эти японцы меня доконают, своими изменениями… У меня… не очень хорошие новости.             Лицо парня стало напряжённым, пальцы, которые держали телефон, сжались сильнее.             — Что случилось? — спросил Чонгук тихо, почти шёпотом.             — Командировка затянется, — сказал Тэхён, каждое слово давалось с трудом. — Возникли сложности на объекте у партнёров. Я не смогу вернуться через неделю. Придётся остаться минимум на две… Может, больше… Я не знаю точно… прости… если бы я мог…             Он видел, как менялись эмоции на лице юноши: сначала непонимание, будто он не расслышал, не принял информацию. Потом — осознание, которое словно ударило по голове. Его глаза стали влажными, губы дрогнули. Чонгук не отвернулся, не попытался спрятать то, что чувствовал. Слёзы тихо потекли по его щекам, без всхлипов, просто влажные дорожки, которые он не пытался остановить. Тэхён готов был сам заплакать, глядя на своего мальчика, который сидел один так далеко и плакал потому, что они снова будут не вместе. Потому что две недели — это вечность, когда ждёшь.             — Зайчонок, — позвал он, сам почти на грани. — Пожалуйста, не плачь, маленький мой… ну прошу. Я не выдерживаю, когда ты плачешь.             Чонгук всхлипнул, вытер щёки тыльной стороной ладони, но слёзы всё равно текли. Он думал, что сдержится, что сможет быть взрослым, спокойным, не показывать, как ему больно.             — Я не могу, — сказал он тихим, сломанным голосом. — Мне так плохо без тебя, хён… А теперь ещё две недели… Я не знаю…             — Ты выдержишь, — сказал Тэхён, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Ты сильный, мой хороший. Я буду звонить каждый день, и по видео. Мы будем видеть друг друга, разговаривать. Я буду писать тебе постоянно, присылать фото, видео. Ты будешь знать, где я, что я делаю, с кем разговариваю, и тебе будет казаться, что я не уезжал. Время пролетит быстрее, чем ты думаешь.             Он сам не очень верил в то, что говорил. Две недели разлуки, когда они вместе всего полтора месяца — это было жестоко, несправедливо. Но единственное, что оставалось — это обещать, утешать, говорить уверенно. Парень вытирал слёзы, всхлипывал, пытаясь успокоиться, зная, что Тэхёну и так тяжело. Чонгук всё понимал, там, глубоко внутри, где прятался взрослый, рассудительный человек, который знал, что работа есть работа. Но сейчас этот человек молчал, а говорил испуганный мальчишка, который боялся, что Тэхён не вернётся, или вернётся, но не к нему.             — Хорошо, хён, — сказал он наконец тихо. — Я постараюсь.             — Вот молодец, — мужчина улыбнулся. — Только ты обещай мне кое-что.             — Что? — спросил Чонгук, шмыгая носом.             — Береги себя, отдыхай, не сиди над учебниками долго, хорошо кушай, не пропускай обеды. Чтобы я вернулся к тебе здоровому, понял?             Чонгук кивнул, вытирая глаза. В его взгляде появилась благодарность, смешанная с нежностью.             — Я буду, — сказал он. — Ты тоже обещай, что будешь отдыхать, не работай сутками. И кушай нормально, а не только кофе, я знаю, ты так и делаешь, когда один.             Тэхён усмехнулся, потому что Чонгук попал в точку. Он действительно питался кофе и тем, что попадалось под руку.             — Обещаю, — сказал он. — Только ради тебя, родной.             Они говорили ещё долго: Тэхён рассказывал об Осаке, о людях, с которыми встречался, о странных привычках партнёров, о трудностях понимания слишком беглого японского. Парень слушал, иногда вставляя свои комментарии. Разговор становился тише, Чонгук прилёг на подушку, поставив телефон рядом, смотря на экран полусонными глазами. Мужчина заметил, как его ресницы опускаются, как дыхание становится глубже, ровнее.             — Ты совсем засыпаешь, малыш? — спросил он тихо.             — Нет, — ответил Чонгук сонно, подавив зевок. — Я слушаю тебя, не уходи…             Он заснул через пару минут, прямо во время разговора, глядя на экран, на лицо любимого. Дыхание стало ровным и спокойным. Тэхён смотрел на него, такого родного и беззащитного, и на душе становилось больно и нежно одновременно — хоть смейся, хоть плачь. Он не стал сразу отключаться, просто слушал, как дышит Чонгук, и казалось, что так они становятся хоть чуточку ближе: через экран, через много километров, но всё равно вместе.

****

            Дни тянулись медленно. Чонгук просыпался, завтракал, шёл в школу, сидел на уроках, смотрел на доску, выполнял задания. Погода будто подстроилась под его настроение: пасмурная, холодная, без намёка на солнце. Дождь то начинался, то прекращался, оставляя после себя сырость, которая пробирала до костей. Школьная рутина затягивала: монотонные уроки, шумные перемены, объёмные домашние задания. Всё шло по кругу, и Чонгук двигался вместе с этим механизмом, чтобы не думать об отсутствии главного.             Хосок был рядом, как всегда лучезарный, с широкой улыбкой, которая обычно заражала всех вокруг. Он рассказывал истории, анекдоты, подкалывал одноклассников, и его голос звенел всю перемену. Чонгук слушал вполуха, иногда улыбался из вежливости, когда было действительно смешно, но он не мог скрыть грусть: никакая улыбка Хосока не могла её растопить. Друг, конечно, замечал изменения в состоянии друга. Чонгук стал ещё тише, чем обычно, медленнее, его взгляд часто уходил в никуда, и он не сразу возвращался, когда к нему обращались. На переменах он проверял телефон каждые пять минут, иногда чаще, и на его лице появлялось то облегчение, то разочарование в зависимости от того, пришло сообщение или нет.             — Эй, — позвал Хосок в четверг, когда они сидели в столовой. Чонгук ковырял палочками кимчи, не поднимая головы. — Что с тобой происходит? Ты какой-то… не здесь.             — Всё нормально, — ответил друг, не глядя на него.             — Не нормально, — Хосок отодвинул свой поднос, повернулся к нему всем корпусом. — Ты уже третий день ходишь как в воду опущенный. Дома что-то случилось?             Чонгук промолчал: не хотелось врать, но и сказать правду он не мог. Нари, которая сидела напротив и листала телефон, краем уха слыша разговор, подняла голову, посмотрела на друга, потом на Чонгука.             — Ой, да всё просто, Хосок. Он грустит, потому что мой брат уехал в командировку, — сказала она равнодушно, возвращаясь к телефону. — Они с Тэхён-хёном друзья, всё время проводят вместе, а теперь оппа уехал, вот ему и скучно.             Взгляд Хосока скользнул по лицу друга, отметив, как тот сжал палочки, как напряглись его плечи, когда Нари произнесла имя Тэхёна. Хосок лишь подтвердил для себя то, о чём и так догадывался: тоска, с которой Чонгук смотрит в телефон, его счастливая улыбка, когда приходит сообщение, его пустой взгляд, когда сообщений нет, — так тоскуют только по любимым, а не по друзьям.             — Понятно, — сказал Хосок тихо, без осуждения. — Друзья — это важно. Я тоже скучаю, когда мои друзья уезжают.             Он сказал это специально, чтобы Чонгук не понял, что его раскусили, чтобы не напугать, не заставить закрыться ещё сильнее. Но теперь Хосок был почти уверен в своей правоте насчёт отношений этих двоих. Всю неделю Хосок пытался развлекать друга: рассказывал смешные истории, предлагал вместе делать домашние задания, звал гулять после школы. Чонгук отказывался, отмахивался, говорил «в следующий раз», и Хосок видел, что его попытки не работают. Друг был не здесь, а в телефоне, в сообщениях от Тэхёна, в ожидании следующего звонка.             Чтобы хоть как-то скоротать время, Чонгук начал готовиться к экзаменам, зарылся в учебники, решал задачи, писал конспекты, заучивал даты. Ему нужно было чем-то занять голову, чтобы она не возвращалась к одному и тому же. Учёба спасала: когда мозг был занят цифрами и формулами, не оставалось места для тоски. Но вечером, когда учебники закрывались и в комнате воцарялась тишина, она возвращалась, наваливаясь с новой силой. Он никак не мог понять, почему ему так плохо. Почему разлука, даже на несколько дней, ощущается как потеря? Они ведь не могут быть вместе двадцать четыре часа в сутки, у каждого из них есть свои дела, своя жизнь. Им придётся расставаться ещё много раз: командировки, работа, жизненные обстоятельства. Это нормально, так бывает у всех. Но почему же тогда внутри так пусто? Почему каждое утро начинается с проверки телефона и заканчивается ожиданием следующего звонка?             Может, потому что он всё ещё боится потерять Тэхёна и всё ещё не верил в реальность происходящего. Боится, что всё это не по-настоящему. Что их отношения — это просто сон, который закончится, как только Тэхён поймёт, что ошибся, что ему не нужен мальчишка, который только школу закончил, что он найдёт кого-то лучше или просто решит, что они слишком разные, что у них нет будущего. Мужчина найдёт женщину, с которой не надо прятаться, можно представить родителям, жениться, родить детей. А Чонгук останется за бортом, как всегда, как всю жизнь. Мысли о потерях заполняли голову парня: все, кого он любил или знал, уходили из его жизни. Он потерял маму совсем недавно, отца, который отказался от него ещё до рождения, даже не захотел увидеть. Единственная бабушка, кто мог бы стать его семьёй после смерти матери, не приехала, даже не позвонила, когда Чонгук остался один. Друзей у него почти не было из-за частых переездов, из-за смен школ, из-за того, что он всегда был новеньким, которого сначала разглядывают, а потом перестают замечать, и он даже привык к этому. Сейчас в его жизни были хотя бы Хосок и Нари.             Семья Ким, которая приютила его, оформила опеку, дала крышу над головой, еду, одежду, они, совершенно точно, просто жалеют его. Сделали доброе дело, как делают пожертвования в благотворительные фонды: перевели деньги, поставив галочку. Они смотрят на него как на временное явление, которое скоро закончится. Он уже взрослый, ему скоро девятнадцать, опека не нужна. Кимы могут вежливо отказаться от него в любой момент с предложением помочь с первым взносом за аренду квартиры. И Чонгук снова останется один, а впрочем, как всегда. Единственный человек, который держал его на плаву, был сейчас очень далеко.             Чонгук сидел на кровати, поджав ноги, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку на стене. Телефон лежал рядом, экраном вверх, и он ждал, когда тот засветится вызовом, сообщением, хоть чем-то, что свяжет его с Тэхёном. В голове крутились мысли, от которых хотелось то ли плакать, то ли спрятаться под одеяло и не высовываться. Он думал о Тэхёне: о том, как тот смотрит на него, как улыбается, как его пальцы гладят по спине, когда они лежат в обнимку. Он не мог до конца поверить во всё это. Сколько бы Тэхён ни говорил ласковых слов, сколько бы ни доказывал заботой, вниманием, терпением, где-то глубоко сидел червячок, который точил изнутри. Чонгуку казалось, что такая любовь не может быть правдой. Первый мужчина, которого он полюбил, такой красивый, умный, сильный, успешный, богатый. Тот, кто мог бы выбрать любого, кого захочет, выбрал его: обычного неопытного парня, без семьи, без денег. Это было похоже на сказку, которую читают детям на ночь, а потом закрывают книгу, и сказка заканчивается, и начинается обычная жизнь, где принцы не женятся на нищих, а красивые и богатые мужчины не влюбляются в мальчишек.             Чонгук боялся, что однажды проснётся и поймёт — это был сон. Что Тэхён скажет ему: «Прости, я ошибся». Или просто исчезнет, перестанет писать, звонить, и Чонгук останется один, с разбитым сердцем и воспоминаниями о том, как это быть любимым. Парень знал, что это всё глупости. Тэхён не давал повода сомневаться, доказывал снова и снова, что он не врёт, что его чувства настоящие, но страх не слушал доводов разума. Он жил в том месте, которое помнило потерю матери. Чонгук всех терял и привык, что в любой момент тот, кто рядом, может исчезнуть. Тэхён был единственным, кто заставил его забыть об этом страхе, но только когда был рядом. На расстоянии страх возвращался, становясь сильнее с каждым днём разлуки.             У него никого не было, только Тэхён. Только этот мужчина делал его живым, целым, счастливым. И сейчас без него, Чонгук чувствовал себя пустым сосудом: вроде бы и дышит, и ест, и ходит в школу, говорит с людьми, но всё это будто происходит не с ним, а с кем-то другим, кого он наблюдает со стороны. И только вечером, когда телефон загорался вызовом, он возвращался в своё тело. Тэхён звонил каждый день, не пропуская ни одного вечера, даже когда был измотан до предела после встреч, переговоров, на которых он почти терял голос, после бесконечных бумаг и цифр, от которых трещала голова. Он звонил, и его лицо на экране было уставшим: под глазами были тёмные круги, кожа стала бледнее, уголки губ опускались. Но он всё равно улыбался, называл «зайчонком», говорил ласковые слова, спрашивал, как прошёл день, нежничал, даже когда голос садился, и каждое слово давалось через силу. В четверг вечером, когда они разговаривали, а Тэхён уже в десятый раз зевнул, прикрывая рот ладонью, Чонгук не выдержал.             — Хён, ты слишком много работаешь, — сказал он, с упрёком, хотя и не хотел обижать, просто не мог больше смотреть, как любимый себя изводит.             — Всё нормально, малыш, — ответил Тэхён, сам не веря своим словам.             — Нет, совсем не нормально, — Чонгук покачал головой. — Ты выглядишь уставшим, ты спишь вообще?             — Сплю, — соврал Тэхён, отводя взгляд.             — Не обманывай меня, хён, — тихо сказал Чонгук, с болью в голосе.             — Ну, плохо сплю, — признался он. — Тревожно как-то, но это пройдёт, не переживай.             Парень хотел спросить, что именно тревожно, но Тэхён перевёл тему, спросил про Хосока, про Нари, про то, как прошёл день. И Чонгук ответил коротко: рассказывать было не о чем, день был такой же, как вчера.             — Послушай меня, зайчонок, — сказал Тэхён, и голос его стал серьёзным, почти настойчивым. — Мне будет спокойнее, если ты будешь больше времени проводить с друзьями. Сходите куда-нибудь, побольше общайтесь с Нари, пойдите в кафе, просто погуляйте, не сиди дома один.             Чонгук поморщился: не хотелось никуда идти, никого видеть. Ему нужен был только Тэхён, никто другой не мог заменить этого присутствия. Но говорить это вслух было глупо, потому что звучало как каприз маленького ребёнка.             — Не хочу, — сказал юноша, жалобно и упрямо одновременно.             — Гук-и, — мужчина будто погладил по голове. — Пожалуйста, ради меня. Веди себя хорошо, развлекайся, общайся с друзьями. Мне так будет спокойнее, когда я буду знать, что ты не сидишь один и не грустишь. Хорошо?             Чонгук понимал, что старший прав, что замыкаться в себе, отказываться от общения, сидеть и ждать у телефона — это не выход. Но внутри всё сопротивлялось, потому что выходные без Тэхёна казались бессмысленными. Что делать в парке, если рядом нет того, кто держит за руку? О чём говорить с друзьями, если мысли всё равно будут возвращаться к одному и тому же лицу?             — Я хочу только одного, — сказал Чонгук тихо, почти шёпотом, уставившись в угол экрана, где отражался свет лампы. — Целовать тебя… больше ничего…             Он осознавал, что ведёт себя глупо, по-детски. Но из всех желаний, которые у него были, это было самым сильным, самым острым: просто прижаться губами к губам своего мужчины, почувствовать его дыхание на своей коже. Глаза Тэхёна потемнели, он сжал зубы, словно от острой боли, и выдохнул, поморщившись.             — Я тоже хочу только этого, малыш, — сказал он дрогнувшим голосом. — Ты даже не представляешь, как сильно… но сейчас я не могу этого дать. Поэтому давай договоримся, что ты хорошо проведёшь время с друзьями, ну, хотя бы попытаешься. А когда я вернусь, я тебя расцелую так, что ты забудешь, как дышать. Идёт?             Чонгук невесело усмехнулся.             — Идёт, — сказал он. — Обещаю, что... пообщаюсь с друзьями.             — Вот умница моя, — Тэхён улыбнулся устало. — Я надеюсь на тебя, зайчонок.             Они поговорили ещё несколько минут о том, о сём. Слова уже не имели значения, просто голоса рядом, просто нежность, которой не хватало. Тэхён первым прервался: рано утром встреча, нужно было выспаться. Младший кивнул, пожелал спокойной ночи и отключил звонок. В комнате стало так тихо, что зазвенело в ушах. Чонгук сидел на кровати, глядя на тёмный экран, и собственное отражение смотрело на него в ответ: такое бледное, с припухшими веками и губами, которые всё ещё помнили поцелуй, что случился будто в другой жизни.             Тэхён отключил звонок, бросил телефон на тумбочку и откинулся на подушку. В номере было темно, только уличный свет пробивался сквозь щель в шторах, бледными полосами ложился на потолок, на стену, на его лицо. Он закрыл глаза, надеясь провалиться в сон. Мысли кружили вокруг Чонгука — его лицо на экране, его жалобный голос, когда он сказал: «Я хочу только целовать тебя». Внутри всё заныло от этих слов. Мужчина вдруг остро почувствовал пустоту рядом с собой, там, где должна была лежать голова Чонгука. Он скучал сильнее, чем думал. Сильнее, чем готов был признать даже перед самим собой. Раньше он часто бывал в командировках, и никогда разлука с женой не была проблемой: приехал, сделал дела, вернулся. Но сейчас всё было иначе. Он оставлял дома своего человека, без которого дни стали серыми, а ночи — такими длинными и тревожными.             Эти ночи были особенно тяжёлыми. Вернулись сны, от которых он просыпался в поту, с колотящимся сердцем и чувством невосполнимой потери. Размытый образ парня, которого он никак не мог вспомнить, мучил его, возвращаясь вновь и вновь. Иногда во сне этот парень был один, иногда его черты смешивались с чертами Чонгука, и Тэхён просыпался в полной уверенности, что это любимый стоит перед ним, протягивает руку, зовёт куда-то, а он не может дотянуться. Не может понять, что именно ускользает, что именно он забыл, что именно разрывает ему грудь изнутри.             Он лежал в темноте, пытаясь вернуться в реальность. По спине стекал холодный пот, сердце колотилось как при стенокардии, и он не мог успокоиться несколько минут, просто глубоко дышал, медленно, считая вдохи и выдохи. Он думал о Чонгуке и о том парне из сна, не понимая, почему они сплетаются в один образ, почему память играет с ним в прятки, изматывая. Утром он просыпался разбитым, шёл на встречи с тяжёлой головой, пил кофе литрами, чтобы не заснуть прямо за столом переговоров. И каждый вечер звонил Чонгуку, улыбался, нежничал, обещал, что скоро вернётся, сам не зная, скоро ли. Он не знал, сколько ещё ночей он будет просыпаться в холодном поту, сжимая простыни, и смотреть в темноту, пытаясь вспомнить то, что спрятано где-то глубоко, в части памяти, которую он не мог открыть. Он не говорил об этом Чонгуку, не хотел расстраивать его ещё больше. Мальчишке и так было тяжело, Тэхён видел это по глазам, по тому, как он сжимает кулаки, как старается не плакать в камеру. Поэтому мужчина улыбался, говорил ласковые слова, просил гулять с друзьями и хорошо есть. А сам ложился в кровать, смотрел в потолок и ждал, когда придёт мучительный сон.

****

            В субботу вечером Чонгук, как обычно, сидел на кровати, поджав под себя ноги, и ждал звонка. Телефон лежал на подушке рядом, а он смотрел на экран, который вот-вот должен был смениться изображением. За окном давно стемнело, и дождь, который моросил весь день, наконец прекратился, оставив после себя только холодную сырость. Звонок раздался, когда парень уже начал нервничать. Он принял звонок, и на экране появилось любимое лицо. Чонгук всмотрелся в знакомые черты, пытаясь прочитать состояние мужчины. Тэхён выглядел уставшим, и это уже стало привычным за эту неделю, но сегодня усталость была другой, он был каким-то… заторможенным. Веки тяжеловаты, движения медленнее обычного, взгляд расфокусирован, будто он смотрит не на Чонгука, а сквозь него, или на что-то ещё, что видит только он. Для мужчины, который всегда держал лицо и взвешивал каждое слово, это было необычно.             — Привет, хён, — позвал Чонгук, приглядываясь. — Как ты?             — Привет, малыш, — мужчина говорил чуть лениво, будто растягивая гласные, без обычной собранности. — Да… всё хорошо. Я… сегодня был на ужине с партнёрами… в ресторане.             Он откинулся на спинку кресла, стоящего у кровати, в номере отеля. Рубашка на мужчине была расстёгнута наполовину, открывая ключицы, верхнюю часть груди, линию шеи. Воротник съехал в сторону, галстук висел на подголовнике, волосы чуть растрёпаны, на щеках горел румянец.       — Может ты... хочешь рассказать мне… — сказал Чонгук, устраиваясь поудобнее, подперев щёку ладонью. — Как прошёл… ну, ужин?             — Скучно, — Тэхён поморщился, немного преувеличенно, почти комично. — Пятеро мутных… японских мужчин, и я с Хваном с ними… Всё время говорили о хреновых цифрах… контрактах, поставках… тоска, малыш… А один из них… Танака, весь вечер рассказывал о своей собаке… Чёрт, я кажется, знаю теперь всё про её привычки, чего она там жрёт… и когда спит…             Чонгук усмехнулся. Тэхён редко жаловался на работу, предпочитая либо молчать, либо говорить в общих чертах. Сейчас же его слова лились легко, без контроля. Парень слушал этот низкий, чуть расслабленный голос, и не мог отделаться от ощущения, что что-то не так.             — Хён, с тобой всё хорошо? — перебил Чонгук, когда Тэхён начал рассказывать о том, как рыба в ресторане чем-то противно воняла. — Ты какой-то странный.             Тэхён замолчал на середине фразы, посмотрел на экран, со смесью смущения и вины на лице.             — Я выпил немного, зайка, — сказал Тэхён, и в его голосе послышалась извиняющаяся нотка. — Просто нужно было расслабиться… накопилось… грустно. Тяжело, малыш… Думал, если немного… выпью сакэ, станет легче…             Чонгук посмотрел заинтересованно, он никогда не видел Тэхёна пьяным и даже «навеселе». За всё время их знакомства мужчина был всегда собран, трезв, контролировал каждое своё слово и действие. И сейчас, глядя на него, такого странного: с румянцем, который разлился по щекам, с полуприкрытыми глазами, с улыбкой, которая появлялась и исчезала без всякой причины, юноша не почувствовал осуждения или разочарования. Скорее любопытство, смешанное с нежностью. Его любимый, его Тэхён был другим, словно неправильным, и это было интересно и даже нравилось.             — Ты пьян? — спросил он, не скрывая улыбки.             — Не-а… ну то есть да… Немного, детка… — ответил Тэхён, поднимая руку и показывая пальцами маленькое расстояние. — Совсем чуть-чуть… Просто… чтобы полегчало. Ты не сердишься на меня, дурака?             — С чего бы мне сердиться? — Чонгук пожал плечами. — Ты взрослый… ты вполне можешь выпить, если хочешь.             — Ну да… могу… раз ты разрешаешь… — заметил Тэхён чуть задумчиво, глядя куда-то в сторону, — просто ты у меня… не пьёшь…             — Мне ещё нет девятнадцати, — напомнил парень. — И потом, я не люблю вкус алкоголя… он горький.             — Горький, — повторил Тэхён задумчиво, будто размышлял о чём-то важном. — А ты сладкий… очень сладкий мой мальчик.             Чонгук почувствовал, как щёки начинают розоветь. Тэхён говорил комплименты и раньше, но обычно сдержанно, выбирая слова, чтобы не смутить его слишком сильно.             — Ты такой… прекрасный сегодня, малыш, — продолжал старший, прожигая парня тяжёлым взглядом через экран. — Нет… ты всегда красивый, но сегодня особенно. Я смотрю на тебя… Чёрт… Ты даже… не представляешь, какой ты… вкусный… хочу съесть тебя… можно мне?             Парень прикусил губу, понимая, что сегодня Тэхён будет говорить без рамок, и это было неловко, но почему-то хотелось услышать ещё.             — Хён, — сказал он тихо, — ты говоришь странные вещи.             — Не… они не странные, — мужчина качнул головой слишком резко и поморщился. — Ну вот… ты не думай. Я правду говорю… всегда правду. Просто, знаешь, я всегда… боюсь, что ты засмущаешься там... А сейчас… я так скучаю, малыш, ты б только знал… как я по тебе… как сильно… нет, ты не знаешь…             Он замолчал на секунду, сглотнув и прикрыв глаза, продолжая чуть тише, будто шептал Чонгуку на ухо, лёжа рядом, а не в телефон.             — Я ночью лежу… лежу и вспоминаю, чем ты пахнешь. Не могу уснуть, малыш. Волосы твои… как пахнут. И шея… вот там, где я целую, помнишь? Я закрываю глаза и… нет… не могу представить. Я не чувствую, ты понимаешь? Это… это с ума свести может… так хочу к тебе…             Чонгук сглотнул, в горле пересохло, ладони стали влажными. Слушать было неловко, почти стыдно, но при этом до дрожи приятно, и он просто не мог перестать.             — Я помню, как ты дрожишь… — голос у старшего тягучий, чуть заплетался, но такой родной. — Когда я целую тебя сюда… — Он коснулся пальцами места у ключицы. — ну, в шею, да… Ты так дрожишь, малыш… я чувствую. И ты выгибаешься… обожаю это… Когда я глажу тебя по груди… ты стонешь… тихо-тихо, чтобы никто… а я слышу каждый… звук. Я всё запомнил… каждый.             — Хён… — голос Чонгука сорвался, прозвучал жалобно, почти испуганно. — Ты так говоришь… слишком откровенно… мне…             — Прости… — Тэхён улыбнулся мягко, глаза блеснули. — Просто… я хочу тебя. Сильно… так сильно, что сил нет, правда. Я приеду и обниму… и зацелую, да? Всего, и раздену… медленно, ладно? Чтобы ты дрожал… из-за меня… Я гладить буду… везде… можно? — он замолк на секунду, потирая переносицу и сказал тише, низким шёпотом: — Я хочу… облизать тебя всего… везде… Попробовать… на вкус. Я думал об этом… каждый день… каждый, Гук-и…             Кровь прилила к лицу парня, к шее, к ушам. Внизу живота потянуло знакомым, горячим возбуждением, и он машинально сжал край футболки, чтобы не выдать себя лишним движением. Ему было неловко и одновременно невыносимо приятно, и немного страшно, но жутко интересно. Тэхён никогда не говорил таких вещей — не так прямо, не так подробно. Алкоголь стёр ту грань, за которой Тэхён обычно останавливался, боясь напугать младшего или заставить его чувствовать себя неловко. Сейчас он не останавливался, говорил всё, что накопилось за эту неделю, так откровенно и возбуждающе. Чонгук видел его раскрасневшееся лицо, расстёгнутую рубашку, как мужчина провёл языком по губам, когда говорил о том, что хочет сделать, и не мог сдержать полустон. Ему нравилось, что Тэхён его хочет так сильно, что не может контролировать себя. Нравилось слышать эти слова, от которых горели щёки и кружилась голова. Нравилось, что алкоголь сделал Тэхёна таким расслабленным, игривым, убирая границы.             — Ты красный весь… — Тэхён усмехнулся с нежностью, доволен реакцией на свои слова. — Смутил я тебя… да? Смутил… мой хороший…             — Ты специально… это делаешь? — спросил Чонгук, не узнав свой голос.             — Нет, — ответил Тэхён с почти детской честностью. — Я просто говорю, что думаю. Устал притворяться… что я не хочу тебя каждую секунду… знаешь, как это….             Парень молчал, переваривая услышанное. Внизу живота было горячо и пульсировало, и он думал, что Тэхён, вероятно, в таком же состоянии — возбуждённый, расслабленный, готовый продолжать этот разговор, который уже перешёл все границы приличий. И Чонгук не хотел его останавливать. Ему было интересно, что ещё скажет мужчина, какие слова он услышит, как далеко они зайдут, если оба позволят себе эту игру.             — Расскажи… мне ещё… Тэ, — сказал юноша тихо, опуская глаза. — Я… слушаю.             Барьеры, которые Тэхён выстраивал вокруг себя каждый день, чтобы не напугать, не сказать лишнего, не сделать Чонгуку больно или неловко, были сняты. Сейчас он хотел только одного — видеть своего мальчика. Почувствовать его ближе, чем позволял экран.             — Малыш, — сказал Тэхён чуть с хрипотцой от волнения. — Сделаешь… для меня… кое-что, если попрошу?…             — Что? — спросил Чонгук настороженно, но с любопытством.             — Разденься, — произнёс Тэхён. — Ну, хотя бы… ну хоть футболку сними, а? Я так скучал, детка… так… мне нужно на тебя посмотреть… сил нет… если нельзя потрогать, то хоть...             Чонгук ненадолго завис, услышав это, его пальцы, лежавшие на коленях, дёрнулись, будто хотели потянуться к краю футболки, но не решались. Щёки его стали ещё краснее, глаза заметались по сторонам, и мужчина видел борьбу между желанием сделать приятно и страхом, что это неправильно, стыдно, слишком откровенно.             — Это как-то… странно, — признался Чонгук тихо, будто извиняясь, — Мне это… я….             — Знаю, — ответил Тэхён мягче. — Но ты же… ты же знаешь… ты для меня самый прекрасный на свете. Самый-самый. Я не буду… я просто хочу смотреть… на тебя смотреть… можно? Пожалуйста…             Он говорил это спокойно, без нажима, надеясь растопить смущение младшего, но в паузах между словами слышалось тяжёлое дыхание. И чтобы показать, что в этом нет ничего страшного, что нормально быть голым перед тем, кто любит, Тэхён сам потянулся к пуговицам на рубашке. Расстегнул их медленно, глядя прямо в камеру, чтобы младший видел каждое его движение, облизывая пересохшие губы. Рубашка соскользнула с плеч, упала на спинку кресла, и Тэхён остался сидеть перед экраном с голым торсом — такой уставший, но такой красивый для парня.             — Вот смотри? — сказал он. — Ничего такого тут… Мы же вдвоём… никто не смотрит, только я…             Чонгук смотрел на его широкие плечи, на ключицы, которые хотелось целовать, на линию груди, на живот, который чуть напрягался при каждом вдохе, на линию волос, уходящих вниз. И страх отступил, уступая место желанию, сдвигая границы дозволенного. Он взялся за край футболки, которую Тэхён купил ему в торговом центре, и медленно стянул её, положив рядом на кровати. Парень остался перед камерой в одних домашних штанах, бледный, с румянцем, не зная, куда деть руки — закрыться или опустить. Мужчина длинно, протяжно выдохнул, наконец получив желаемое. Чонгук почти физически почувствовал этот выдох на своей коже, мурашки побежали от плеч к локтям, от локтей к запястьям.             — Умница, — сказал он, и голос его дрогнул. — Какой же ты красивый, зайчонок… ты не представляешь… как ты сидишь… как свет на плечи падает… я бы смотрел… всегда бы смотрел…             Чонгук смущённо опустил глаза, довольный словами мужчины. Ему нравилось, что его тело, в котором он раньше не находил ничего особенного, для Тэхёна было чем-то прекрасным, достойным восхищения. Он почти привык к этой мысли за время их отношений и почти поверил. Особенно сейчас, когда Тэхён смотрел на него так жадно, голодно, пытаясь прикоснуться через экран.             — Поставь телефон подальше… — попросил Тэхён чуть заплетающимся языком. — Пожалуйста… чтобы я тебя всего видел… всего-всего… и руки… не надо закрываться… ты такой красивый…             Чонгук послушно поднялся и поставил телефон подальше на кровать, расположив тот у подушки, чтобы камера захватывала его тело почти целиком. Потом сел обратно, поджал ноги в неловкости, не зная, как сидеть, чтобы не выглядеть глупо. Юноша казался мужчине в неярком свете комнаты почти нереальным. И ему нестерпимо хотелось большего: не просто смотреть, а видеть, как Чонгук касается себя, как его пальцы скользят по этой коже, которую Тэхён не мог сейчас гладить сам.             — Малыш, — сказал он ещё тише, почти шёпотом, хотя в номере никого не было и можно было говорить громко. — Погладь себя. По шее… и дальше… по груди… для меня… Я хочу… посмотреть, как ты это делаешь…             Чонгук поднял глаза со смущением и растерянностью во взгляде. Он, конечно, видел в интернете ролики, где люди ласкали себя перед камерой, это выглядело естественно и раскованно. Но сам он чувствовал себя нелепо, хотя это казалось таким простым: прикоснуться к собственному телу.             — Я не умею, — признался он немного жалобно. — Я не знаю, как… чтобы тебе понравилось…             — Не надо… да тут нечего уметь, — ответил Тэхён, растягивая слова. — Ты просто… делай, что тебе приятно… а мне будет… мне будет хорошо от того, что я на тебя смотрю… Пожалуйста, зайчонок… ради меня…             Чонгук помолчал несколько секунд, стыд и желание боролись внутри, и последнее явно побеждало — желание сделать приятное любимому человеку. Он поднял руку и медленно, неуверенно провёл пальцами по шее. Кожа покрылась мурашками от собственного прикосновения. Это было странное ощущение, будто он смотрел на себя со стороны и одновременно чувствовал каждое движение.             — Не останавливайся, — услышал он низкий голос Тэхёна. — Ниже, детка… ниже… представь, что это я…             Парень провёл ладонью по ключицам, потом по груди, вдруг понимая, что ему не было неприятно, а, наоборот, становится спокойнее, расслабленнее. Он закрыл глаза на секунду, чтобы не видеть себя со стороны, и просто чувствовал, как пальцы скользят по груди, как находят сосок, как тот затвердевает от прикосновения. Чонгук легонько пощипал его, и из горла вырвался чуть слышный звук, похожий на стон. Он тут же закусил губу, смутившись, и открыл глаза, посмотрел на экран. Тэхён смотрел на него с нескрываемым желанием и удовольствием, захотелось продолжить ради этого взгляда.             — Не надо... Не закусывай губу, — попросил Тэхён. — Не нужно... сдерживаться… я хочу тебя слышать… мне так нравится…             Чонгук разжал зубы. Хотелось слушаться этого голоса. Он снова провёл пальцами по груди, пощипывая сосок, обводя кончиком пальца твёрдую горошину, и на этот раз стон вышел громче, увереннее. Он медленно гладил себя: грудь, живот, бока, и каждое прикосновение отзывалось внизу живота. Штаны стали тесными, и Чонгук знал, что Тэхён это прекрасно видит. Мужчина смотрел на экран, не отводя глаз даже на мгновение. Его полуобнажённый любимый мальчик, с закрытыми глазами, с полуоткрытыми губами, гладил себя для него, и это зрелище было самым эротичным из всего, что Тэхён когда-либо видел, заводило быстрее любого порно. Он расстегнул ширинку, запустил руку в штаны, обхватил горячий член, который стоял в полной готовности от одного только вида, звуков, которые издавал Чонгук. Мужчина старался гладить себя медленно, хотел растянуть это удовольствие.             Для Чонгука тело старшего было видно только по пояс: грудь, плечи, ключицы, руки. По тому, как одна рука уходила вниз, за край кадра, и двигалась в ритме, парень всё понял. Его любимый мужчина, который смотрел на него, был настолько возбуждён, что не мог сдержаться, удовлетворяя себя. Эта мысль ударила в голову, как глоток крепкого алкоголя.             — Хён, — выдохнул Чонгук, чуть приоткрыв глаза, чтобы не ошибиться, — ты… ты трогаешь себя?             — А ты как думаешь? — спросил Тэхён с лёгкой пьяной усмешкой. — Прости… ты такой… такой вкусный… я не могу…             Чонгук сглотнул, член в штанах пульсировал так сильно, что он не мог сидеть спокойно. Он понимал, что Тэхён видит, как он возбуждён, как тяжело дышит, как сжимает пальцами край одеяла, чтобы не дотронуться до себя, потому что не был уверен, можно ли.             — Продолжай, — попросил Тэхён чуть дрожащим от возбуждения голосом. — Не останавливайся… пожалуйста… гладь себя дальше… я смотрю на тебя, малыш…             Чонгук провёл ладонями по груди, по животу, спустился к резинке штанов, но не решился залезть внутрь. Ему было до дрожи приятно от того, что Тэхён на него смотрит, возбуждён из-за него, что они делают это вместе. Он гладил себя, слушал тяжёлое, прерывистое дыхание Тэхёна, иногда прерываемое тихими низкими стонами, которые прорывались сквозь стиснутые зубы, и ему казалось, что ещё немного — и он кончит, даже не дотрагиваясь до члена. Мужчина видел, как Чонгук часто дышит с открытым ртом, как будто воздуха не хватало, пальцы замерли на животе, не решаясь опуститься ниже. Видел напряжение в каждой линии его тела: в том, как он сжимал край одеяла свободной рукой, как чуть подрагивали его бёдра, как ткань штанов натягивалась в паху, не в силах ничего скрыть.             — Детка, — позвал Тэхён, и голос его был низким, с хрипотцой, которая становилась всё заметнее. — Сними штаны… Оставь только трусы… я хочу… мне нужно… видеть тебя…             Чонгук поднял глаза на камеру, и в его взгляде было гораздо меньше сомнений, чем раньше, парень уже успел привыкнуть к мысли, что сейчас можно делать то, что обычно кажется слишком откровенным. Он колебался всего секунду, пальцы потянулись к резинке штанов, тело уже слушалось желания, которое разгоралось внутри с каждой минутой этого разговора. Приподнявшись на кровати, он быстро стянул штаны, не глядя в камеру. Отбросив их на пол, Чонгук остался сидеть в одних боксерах, которые они купили в торговом центре, светлых, облегающих бёдра и пах так, что Тэхёну стало трудно дышать. Снимая штаны, Чонгук повернулся спиной к камере всего на секунду, но Тэхён успел рассмотреть: узкую талию, упругие округлости ягодиц, гладкую кожу бёдер. Он сжал член сильнее, провёл рукой от основания к головке, чувствуя, как нарастает нетерпение.             — О, чёрт... ты меня убиваешь, — сказал он глухо. — Ты вообще понимаешь… какой ты… я хочу тебя, Чонгук… я хочу приехать… уложить тебя… снять с тебя эти трусы и трогать… везде трогать… чтобы ты стонал… подо мной… Я хочу быть внутри тебя… так сильно…             Сейчас он хотел, чтобы Чонгук знал, как сильно, отчаянно он его хочет. Чтобы тот слышал это в каждом слове, в каждом звуке, который вырывался из его груди. Парень снова сел лицом к камере, и было видно, что он услышал каждое слово: глаза потемнели, и в них появился блеск возбуждения, румянец не сходил со щёк, а рот был приоткрыт, он облизывал губы, прикусывая их. Он уже не прятал взгляд, он внимательно смотрел на движение руки мужчины, и его член в боксерах становится ещё твёрже, прижимаясь к ткани, по которой расползалось мокрое пятно смазки.             — Это… новые трусы? — спросил Тэхён, чтобы немного снять напряжение.             Чонгук опустил глаза, посмотрел на себя и кивнул.             — Те, что ты купил мне, — сказал он тихо, — мне… они мне очень нравятся, удобные.             — И тебе идёт, — сказал Тэхён, чистую правду. — Очень идёт… я рад… что ты их надел…             Парень улыбнулся смущённо, но довольно, показавшись мужчине самым прекрасным, но нестерпимо хотелось большего.             — Погладь себя, — попросил он. — Можешь через трусы… Погладь свой член, малыш… я хочу... посмотреть… давай, не бойся…             Чонгук не колебался, вообще, будто только и ждал разрешения. Рука, которая ещё секунду назад лежала на колене, скользнула вверх и легла на пах. Он провёл ладонью по ткани, чувствуя своё твёрдое возбуждение под пальцами, и громко выдохнул. Тэхён смотрел, придвинувшись ближе к телефону, на то, как пальцы Чонгука медленно двигаются — неуверенно, но с каждым движением всё смелее, как он чуть надавливает, и его бёдра чуть приподнимаются навстречу собственной руке. Парень поднял глаза и посмотрел прямо в камеру, во взгляде почти не осталось стеснения, лишь горячее нетерпение. Он судорожно облизал губы и, не отводя взгляда, продолжал гладить себя через ткань, его пальцы сжимались и разжимались, очерчивая форму члена.             Тэхён замер на секунду, поражённый этой смелостью. Юноша, который ещё полчаса назад краснел и отводил глаза, когда Тэхён просил снять футболку, теперь сидел перед камерой, смотрел прямо в объектив, облизывал губы и уверенно трогал себя, понимая, как это действует на Тэхёна.             — Да… — выдохнул мужчина, с трудом контролируя себя. — Да, зайчонок… продолжай… смотри на меня… не отводи глаз…             Чонгук смотрел, и в его глазах Тэхён видел отражение собственного сильного желания. Он двигал рукой в такт движениям своего парня, и ему казалось, что они снова вместе, что нет этих километров, что он может протянуть руку и коснуться, сжать, почувствовать. Но он мог только смотреть и слушать, как Чонгук часто дышит, с тихими стонами, которые становились громче с каждым движением его пальцев. Тэхён не планировал заходить так далеко сегодня, просто хотел увидеть любимого, поговорить, услышать его голос. Но сегодня желание, которое копилось, прорвалось наружу, и теперь он не мог остановиться и не хотел.             — Малыш, — позвал он, потеряв былую уверенность. — Спусти боксеры… поласкай себя… вместе со мной… мне нужно... я хочу видеть… как ты это делаешь… Пожалуйста…             Он замолк, ожидая возражений, приготовился убеждать, что нормально делать такое вдвоём и не нужно стесняться. Но Чонгук не заставил его уговаривать, не выждав даже короткой паузы. Пальцы парня уже потянулись к резинке, спустив ткань вниз, освобождая налитый кровью член с влажной головкой, которая блестела при тусклом свете ночника. Чонгук был слишком возбуждён, чтобы стесняться, опьянён происходящим: голосом Тэхёна, его словами, его взглядом, который прожигал через экран. Он действовал, почти не думая, подчиняясь телу, которое требовало разрядки. Боксеры упали на пол, и юноша остался сидеть перед камерой голый, с разведёнными коленями.             — Уф… дааа… мне нравится... начни медленно, детка, — сказал Тэхён, хриплым шёпотом. — Проведи пальцами по нему… не торопись…             Рука парня легла сама, неуверенно, будто в первый раз. Обхватила, провела от низа до верха, замерла на головке. Большой палец описал круг, и внутри разлилась горячая волна невыносимого нетерпения.             — Хорошо… — выдохнул Тэхён. — Очень хорошо, зайчонок… молодец… теперь чуть быстрее… но не сильно… я хочу на тебя смотреть… долго смотреть…             Чонгук закрыл глаза на секунду, чтобы не смущаться собственной смелости. Пальцы двигались вверх-вниз, ритмично, и он будто слышал свои стоны со стороны.             — Открой глаза, — попросил Тэхён. — Посмотри на меня… я хочу, чтобы ты на меня смотрел… когда кончишь…             Он послушно посмотрел в камеру. Мужчина был на экране такой напряжённый, с влажными глазами и приоткрытым ртом, и смотрел жадно, не отрываясь, будто от этого зависело всё. Даже на расстоянии Чонгук ощущал тяжесть этого взгляда. Он ускорил движения, сжимая член сильнее, водя большим пальцем по головке при каждом движении вверх.             — Да, да, — прошептал Тэхён. — Вот так… моя умница… ты такой красивый… я не могу… ты даже не понимаешь… что ты… как мне нравится… хочу тебя...             Слова мужчины заводили Чонгука ещё сильнее, он двигал рукой всё быстрее, настойчивее, и его тело выгибалось навстречу. Пот выступил на лбу, на груди, на шее. Он чувствовал, что осталось совсем немного, ещё несколько движений, но он ждал лишь разрешения, тех самых слов, к которым успел привыкнуть.             — Кончай, детка, — сказал Тэхён чуть громче, почти приказывая, — я вижу тебя… я смотрю…             Чонгук кончил сразу, и тело перестало слушаться. Его выгнуло дугой, он запрокинул голову, откидываясь на подушку, колени разъехались в стороны. Тёплая густая сперма толчками растекалась по животу, груди, пальцам. Чонгук не сдерживал громких стонов, забыв, что его могут услышать. Существовал только он и Тэхён на экране, который смотрел на него, не моргая. И в тот же момент, когда последняя волна оргазма прокатилась по телу Чонгука, Тэхён позволил себе отпустить. Чонгук не видел нижней части его тела, в кадре оставались только лицо и грудь, но он увидел, как лицо мужчины изменилось. Глаза блаженно закрылись, губы приоткрылись, голова откинулась назад, обнажая линию шеи, лицо исказилось от удовольствия. Грудь напряглась, плечи поднялись и опустились, и из горла вырвался низкий, тягучий стон, который Чонгук запомнил надолго. Он не был уверен на сто процентов, но понял, что именно произошло.             Несколько секунд, может, минут, они молчали. Чонгук лежал на спине, раскинув руки, глядя в потолок, тело стало ватным, непослушным. Сперма остывала на коже, пот скатывался с висков. Он лежал голый, с разведёнными коленями, и ему не было стыдно, лишь странно и приятно. В голове медленно складывалось понимание того, что они только что занимались сексом по телефону. Он дрочил перед камерой, а Тэхён смотрел и делал то же самое, в японском отеле. Чонгук повернул голову к телефону, посмотрел на Тэхёна. Тот всё ещё сидел, откинувшись на спинку, с закрытыми глазами, тяжело дыша, но уже ровнее. Парень сглотнул, облизал пересохшие губы.             — Хён, — позвал он тихо, неуверенно. — Ты тоже… ты кончил?             Мужчина открыл глаза, посмотрел на экран со счастливой, ещё немного пьяной улыбкой. Вместо ответа он поднял руку и поднёс к камере. Густая, белая сперма стекала по ладони, собираясь между пальцев. Тэхён пошевелил пальцами, размазывая, и Чонгук смотрел на это заворожённо.             — Смотри? — произнёс мужчина, довольно. — Ты справился, зайчонок…             Чонгук выдохнул с облегчением, с гордостью, которую не мог скрыть. Он только что доставил удовольствие своему мужчине, заставив кончить, глядя на него. Тэхёна, который был далеко, уставший, измотанный, но всё равно хотел его настолько сильно, что не хотел сдерживаться. Они замолчали, смотря друг на друга через экран, не отрываясь. И в этом молчании было больше, чем в любых словах: понимание, которое не нужно объяснять, и любовь, которая чувствуется даже через тысячи километров, даже сквозь усталость и время. Чонгук улыбался краешком губ, Тэхён смотрел на него с такой любовью. Они нежничали взглядами, короткими касаниями пальцев к экрану, будто можно было дотянуться. Чонгук широко зевнул, не прикрывая рот ладонью. Потом ещё раз, и глаза его стали слипаться, веки тяжелели.             — Ты устал, малыш, — сказал Тэхён. — Иди в душ… надо помыться, иначе кожу будет тянуть утром.             Чонгук хотел возразить, сказать, что ещё не хочет спать, что может поговорить ещё немного, но зевнул снова.             — Иди, мой хороший, — повторил Тэхён мягко. — Смой с себя всё и ложись спать, поговорим завтра.             — Ладно, — ответил Чонгук, нехотя поднимаясь с кровати. — Ты тоже отдыхай, хён.             — Хорошо, зайчонок, — сказал Тэхён. — Спокойной ночи.             Чонгук кивнул, пожелал спокойной ночи и отключил звонок. Посидел несколько секунд на краю кровати, встал и пошёл в душ — голый, удовлетворённый, с липкой кожей и счастливой улыбкой, которую не мог стереть с лица.

****

            В воскресенье утром Тэхён проснулся с тяжёлой головой и сухим ртом, алкоголь напоминал о себе тупой пульсацией в висках. Он лежал в кровати отеля и думал о том, как Чонгук, наверное, завтракает один, смотрит в телефон в надежде на сообщение. До вечера у них ещё много часов одиночества, и никакое занятие не заменит для парня присутствие старшего. Тэхён позвонил Нари, он не часто звонил сестре, только в особенных случаях. Девушка ответила сонным голосом, удивлённая ранним звонком. Тэхён попросил её хоть немного занять Чонгука, пока его нет: пообщаться, отвлечь, чтобы тому не было так одиноко. Сестра согласилась почти сразу, с заинтересованностью в голосе, заметив, что ей как раз нужна помощь Чонгука с математикой. Мужчина выдохнул с облегчением, поблагодарил и отключил звонок.             Он откинулся на подушку, закрыв глаза со странным противоречивым чувством. Вроде он сделал правильно, но что-то царапало изнутри. Тэхён будто бы пользовался сестрой, когда ему было удобно, и сейчас подключал её, чтобы скрасить одиночество своего парня. Да и мысль о том, что они будут много общаться без него, вдруг оказалась неприятно острой. Однако выхода не было — он сам далеко, а Чонгуку нужно живое общение, не только голос в телефоне. Тэхён отогнал ревность, решив, что просто устал и ещё не отошёл от похмелья.             Нари, положив телефон, улыбнулась, радуясь, ведь она соскучилась по Чонгуку. По тому, как они общались весной, когда он ещё был просто «сыном домработницы», парнем, который приходил в гости, встречая мать, ходил в ту же школу, что и Нари. Воспоминания о том, как они много времени проводили вместе: делали уроки, смотрели фильмы, играли в игры, болтали ни о чём, вызывали тёплоту в душе. Чонгук был молчаливым, но с ней открывался, улыбался, иногда даже шутил. Но после смерти матери юноша изменился, стал проводить почти всё время с Тэхёном. Подруга осталась в стороне, и ей было обидно, она скучала.             В понедельник после уроков она подошла к нему, когда он поднимался к себе в комнату, и попросила помочь с математикой — контрольная на следующей неделе, а она совсем не понимает тему. Чонгук согласился, предложил позаниматься вечером. Она зашла к нему с тетрадями, учебниками и в приподнятом настроении. Сидели за его столом, разбирали задачи, а Нари украдкой смотрела на его профиль: сосредоточенный, с чуть нахмуренными бровями, с губами, которые шевелились, когда он читал условие. И внутри вновь разгоралось то самое чувство, которое она испытывала весной, когда они часто оставались наедине, когда она поняла, что он ей нравится. Девушка вспомнила их неловкий поцелуй, чуть подёрнув плечом, отгоняя неприятные мысли о том разочаровании. Сейчас она была почти уверена, что они просто поторопились, оба не были готовы к переходу на новый уровень отношений. Чонгук просто закрытый, стеснительный, и ему нужно больше времени.             Сейчас у неё было это время. Тэхёна нет, Чонгук один, они снова вместе: делают уроки, болтают, смеются. Нари казалось, что надежда возвращается, разрастаясь в груди. Она осторожно строила планы, уходя от Чонгука в свою комнату: сначала просто общение, потом можно попробовать пофлиртовать, пригласить куда-нибудь, намекнуть, поухаживать. Да, конечно, Чонгук — парень, и это он должен ухаживать за ней, но какая кому разница, в любви, как и на войне, все средства хороши. И раз ей достался такой нерешительный объект симпатии, она вполне может взять всё в свои руки.             Чонгук не знал этих планов, ему было легко с Нари, она была яркой, громкой, заряжала своей энергией. С ней было легче не думать о Тэхёне, она отвлекала и помогала дождаться вечернего звонка мужчины. Нари рассказывала о подругах, о сплетнях, парень слушал, иногда улыбался, иногда вставлял свои замечания, и становилось легче. Они гуляли после школы, когда Минсок не мог забрать их, и Нари предлагала пройтись до следующей остановки пешком. Девушка болтала без умолку о том, что видела в интернете, о том, куда хочет поехать после школы, о том, что её подруга поссорилась с парнем и теперь ходит злая. Чонгук кивал, благодарный, что ему не нужно было отвечать, просто быть рядом.             Дома они играли в приставку, соревновались в гонках или стрелялках. Чонгук обычно побеждал, но иногда специально проигрывал, чтобы девушка радовалась. Она смеялась, хлопала в ладоши, требовала реванша, и Чонгук по-настоящему улыбался. Им нравилось смотреть романтичные дорамы, Нари выбирала с красивыми актёрами и предсказуемыми сюжетами, и Чонгук смотрел, вспоминая, что раньше очень любил сериалы. Нари видела его искреннюю улыбку, вежливый взгляд, когда он смотрел на неё, и читала в этом то, чего там не было. Ей казалось, что их время пришло, что он рад её видеть, что он тоже скучал по их общению, что, может быть, он тоже чувствует то, что чувствует она. Она ловила каждое его слово, каждый жест, искала подтверждения своей надежде. Когда Чонгук поправлял её волосы, упавшие на лицо, подавал руку при выходе из автобуса, Нари замирала, чувствуя, как сердце ускоряется. Когда он смеялся над её шуткой, она думала: «Ему нравится со мной, он счастлив». Она не знала, что его вежливые улыбки и смех ничего не значат, что все мысли Чонгука только об её брате, и что её надежды разобьются однажды о стену, которую она даже не замечает.             С Нари Чонгуку было неплохо как с другом, она помогала отвлечься, забыться на время. Но стоило ей уйти, тишина возвращалась, а вместе с ней мысли о голосе, губах, руках своего мужчины. Чонгук с нетерпением ждал вечернего звонка, всё остальное — просто способ дожить до этого момента. Нари же засыпала с улыбкой, перебирая в голове их разговоры, придумывая, как завтра снова заставить его улыбнуться, она была счастлива в своём неведении, в уверенности, что на этот раз у неё всё получится.

****

            Следующая неделя октября тянулась медленно, как патока. Дни были серыми, холодными; дождь то начинался, то затихал, оставляя после себя сырость, которая пробирала до костей. Чонгук ходил в школу, делал уроки, помогал Нари с математикой, играл в приставку, смотрел дорамы, улыбался почти искренне. Но внутри всё так же было пусто, и только ожидание вечерних звонков, только голос Тэхёна на экране, который становился всё тише, всё более усталым с каждым днём. Мужчина тосковал всё сильнее. Работа в Осаке не заканчивалась: встречи, переговоры, документы, бесконечные цифры и графики. Он почти не спал не только из-за загруженности, но и из-за кошмаров, которые возвращались каждую ночь. Размытый образ того парня всё так же смешивался с образом Чонгука, и Тэхён просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем, не понимая, где он. Ему нужно было вернуться домой к Чонгуку, пока он не сломался окончательно. Он был почти на грани, тоска и усталость накапливались с каждым днём, и единственное, что помогало — мысль о субботнем вечере, когда он, наконец, вернётся.             В пятницу вечером, когда он считал часы до вылета, появилась возможность вернуться раньше. В последний момент освободился билет на утренний рейс. Тэхён не раздумывал ни секунды. Он так спешил в аэропорт, так боялся опоздать, что даже не успел зарядить телефон, и экран погас, когда он уже сидел в такси, не успев написать Чонгуку ни строчки. Он выругался сквозь зубы, сунул телефон в карман. «Ничего, — подумал он, — Чонгук обрадуется сюрпризу».             Самолёт приземлился в Сеуле ближе к обеду. Тэхён взял такси, не дожидаясь водителя отца, не хотелось терять ни минуты. Но когда он вошёл в дом, его встретила тишина. Юна убиралась в гостиной; она поздоровалась, опустив взгляд, поклонилась и тихо ушла, закончив рабочий день. Окджу, хлопотавшая на кухне, сказала, что родители уехали к родственникам до воскресенья, а крольчонок ещё в школе, с госпожой Нари, и вернётся только к вечеру. Тэхён остановился на лестнице, чувствуя досаду: он так спешил, так хотел увидеть его сразу, но Чонгук ведь не знал, что Тэхён прилетел раньше. Он ждал любимого только к вечеру, и чтобы просто занять время до его возвращения, согласился остаться с Нари, болеть за спортсменов, среди которых были её друзья и подруги. Тэхён поднялся к себе, тело гудело от перелёта, голова была тяжёлой, веки слипались. Он не спал нормально уже несколько ночей, кошмары приходили каждую, выматывая до состояния, когда просыпаешься более уставшим, чем был до сна. И сейчас, в тишине своей комнаты, в привычном запахе дома, он, наконец, позволил себе закрыть глаза. Глубокий сон накрыл его почти мгновенно, когда организм уже не в силах бороться с истощением.             Чонгук в это время сидел на трибуне школьного спортзала, смотрел, как бегают спортсмены, и считал минуты до вечера. Нари уговорила его остаться; её подруги и друзья участвовали в соревнованиях, и она хотела не только поддержать их, но и побыть с Чонгуком. Ему же нужно было просто занять время до возвращения любимого, которого он ждал с таким нетерпением. Он болел вместе с Нари, хлопал, когда её друзья выходили на старт, вздыхал, когда они проигрывали. Но мысли его всё равно были там, где Тэхён садится в самолёт, летит над облаками и через несколько часов будет дома. Домой он вернулся один позже обычного. Нари была довольна проведённым с парнем временем, но уехала сразу к Миён, пользуясь отсутствием родителей. Чонгук поднялся к себе в комнату, скинул рюкзак, переоделся в домашнее, включил музыку в наушниках, взял планшет и несколько часов рисовал спортивные образы, что видел сегодня. Когда подошло время ужина, и Окджу накрыла на стол, Чонгук спустился на кухню, сел на своё место, тоскливо посмотрев на пустой стул Тэхёна.             — Окджу-ши, — позвал он, когда женщина поставила перед ним тарелку. — Тэхён-ши не звонил?             Окджу посмотрела на него, улыбнувшись.             — Молодой хозяин вернулся сегодня днём, — сказала она. — Он очень устал с дороги, отдыхает, наверное, и пока не выходил. Ты не беспокой его, пусть поспит.             Чонгук застыл с палочками на полпути ко рту. Тэхён вернулся?! А он не знал! Парень не понимал, почему Тэхён не сообщил ему, не написал. Может, он просто пропустил сообщение? Стало не по себе, он быстро доел ужин и почти бегом поднялся в свою комнату. Дверь в комнату Тэхёна была закрыта. Чонгук проверил телефон: ни звонков, ни сообщений не было. Последнее было отправлено ещё вчера вечером, но сегодня от любимого не было ни строчки. С нарастающей тревогой внутри он вышел в коридор, подошёл к двери комнаты Тэхёна и прислушался к тишине внутри. Парень тихонько приоткрыл дверь, и когда увидел любимого спокойно спящего в своей кровати, внутри немного отлегло: он здесь, наконец-то! Чонгук смотрел на него несколько секунд. Ему хотелось подойти, лечь рядом, обнять, но он не стал будить — это было бы жестоко. Тэхёну нужен был отдых. Парень закрыл дверь так же тихо, как открыл, и вернулся к себе. Нужно было подождать совсем немного, и он вернулся к рисованию.             Сон Тэхёна нельзя было назвать отдыхом. Вернулись кошмары, от которых невозможно проснуться сразу, которые держат в своей вязкой темноте, выкручивая нервы. Снова тот парень и такое сильное ощущение потери, что физически сжимало грудную клетку, не давая дышать. А потом видение сменилось, появился Чонгук. Он стоял в коридоре их дома, не оборачиваясь, и уходил, разворачивался и шёл к двери, не оглядываясь. Тэхён хотел крикнуть, позвать, но из горла вырывалось только беззвучное сипение. Он хотел побежать за ним, догнать, схватить за руку, но ноги не двигались, как это бывает во сне. Чонгук уходил, и мужчина ничего не мог с этим сделать, не мог его вернуть, даже позвать. Только тишина, только фигура, которая становится всё меньше, тает в темноте.             Он проснулся рывком, поздно вечером, когда дом уже почти опустел, как обычно по субботам. Сердце билось, пробивая грудную клетку, стуча в виски болью. Сон был настолько реален, что Тэхён не мог отличить его от яви, и паника внутри нарастала, захлёстывая уставший разум. Тело не слушалось, руки тряслись, пальцы дрожали так сильно, что он с трудом сжал их в кулаки, пытаясь успокоиться. Ноги были ватными, будто он пробежал марафон или не вставал с кровати несколько дней. В горле пересохло, дыхание было частым, поверхностным, и он не мог его выровнять, сколько ни пытался. Он не понимал, что с ним происходит. Это было похоже на беспричинную панику, которая накатывает из ниоткуда и не отпускает. Или на глубокое истощение, когда психика уже не справляется, когда эмоции берут верх над разумом, и тело реагирует на то, с чем мозг не может совладать.             Он включил светильник, потянулся к тумбочке, где лежал уже зарядившийся телефон. Пальцы плохо слушались, он едва не уронил его, разблокировал экран, написал Чонгуку: «Ты дома? Приди ко мне, пожалуйста. Срочно». Отправил и замер, глядя на эти слова, которые прозвучали почти как крик о помощи. Он не хотел выглядеть слабым, чтобы Чонгук видел его в таком состоянии. Но он не мог больше терпеть один. Сны вымотали его за эти две недели, разлука высушила, тоска съела изнутри. И сейчас, после этого кошмара, в котором он потерял Чонгука, ему необходимо было увидеть его прямо сейчас. Потрогать, убедиться, что он здесь, что он не ушёл, что он ещё с ним.             Чонгук сидел в своей комнате, рисовал и ждал, когда Тэхён проснётся и придёт к нему. Телефон лежал рядом, и он ждал, сам не зная чего. Сообщения? Звонка? Шагов в коридоре? Тэхён вернулся, но не написал, не зашёл, спит уже несколько часов — сколько можно спать? Может, он заболел? Может, он злится? Может, с ним что-то случилось в командировке, и он не хочет рассказывать? Вдруг экран засветился сообщением. Чонгук схватил телефон так быстро, что едва не выронил, открыл сообщение: «Ты дома? Приди ко мне, пожалуйста. Срочно». Он, не раздумывая ни секунды, вскочил с кровати, вылетел в коридор босиком, через несколько шагов был у двери комнаты Тэхёна, открыл её рывком, даже не постучав, и остановился на пороге. Тэхён сидел на кровати, не в силах встать, и выглядел так, будто его сбил грузовик: он был бледным, под глазами виднелись тёмные круги, волосы растрёпаны, руки дрожали, футболка сбилась набок. Он смотрел на Чонгука с тревогой и отчаяньем, но и с облегчением, болью и нежностью — всё смешалось в странную гремучую смесь. Ком подкатил к горлу парня. Две недели они видели друг друга только через экран, без возможности коснуться.             Он шагнул в комнату, автоматически закрывая дверь на ключ, подошёл к кровати и, не говоря ни слова, бросился Тэхёну на шею. Обхватил руками, прижался всем телом, уткнулся носом в знакомую ямку между шеей и плечом. Вдохнул до боли родной запах любимого. Руки мужчины судорожно обхватили Чонгука в ответ, прижали так сильно, что затрещали рёбра, пальцы буквально вцепились в футболку.             — Хён, ты вернулся, я так скучал, — прошептал Чонгук ему в шею, дрожащим голосом, на грани слёз. — Мне было так плохо без тебя… Так плохо…             Тэхён не мог ответить, потому что, если бы открыл рот, то, скорее всего, разревелся бы; он не мог себе позволить так пугать младшего. Мужчина просто обнимал всё крепче, вжимаясь пальцами в спину Чонгука, боясь, что если ослабит хватку, тот исчезнет, как во сне. Он целовал короткими отчаянными касаниями в висок, в макушку, в плечо, в край уха — сбивчиво, жадно. Его дыхание было неровным, тяжёлым, иногда срывалось на какой-то полувсхлип, который он пытался скрыть. Чонгук чувствовал, как Тэхён дрожит от чего-то непонятного. Пальцы Тэхёна на его спине то сжимались до боли, то разжимались, будто он не управлял ими. Его речь, когда он, наконец, заговорил, была сбивчивой, отрывистой, иногда бессвязной.             — Ты здесь, — выдохнул Тэхён, и голос его дрожал так же сильно, как руки. — Ты пришёл… Я боялся… мне… я не мог тебя догнать… ты ушёл…             — Нет хён, ты чего, я не ушёл, — затараторил Чонгук, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо Тэхёна. — Я здесь, я с тобой, видишь, всё хорошо, Тэ.             То, что он увидел, заставило его сердце сжаться. Тэхён выглядел не просто уставшим, он выглядел сломленным. Глаза блестели от напряжения, которое не находило выхода. Зрачки были расширены, взгляд метался, не мог сфокусироваться, он был на грани срыва. Чонгук не знал, как это называется: паническая атака, эмоциональное истощение, срыв, но он видел, что Тэхёну по-настоящему плохо.             — Хён, — позвал он, и в голосе появилась тревога, которую он не мог скрыть. — Что с тобой? Ты весь дрожишь… Ты меня пугаешь…             Тэхён сглотнул, провёл дрожащей рукой по лицу, будто пытался стереть то, что Чонгук видел, собрать себя заново, склеить по кусочкам.             — Всё хорошо, родной, — сказал он, неубедительно. — Я просто… немного не в форме. Устал… Кошмары просто… не выспался. Сейчас… я сейчас соберусь.             Он попытался улыбнуться, выпрямить спину, сцепить руки, чтобы не дрожали, и это вышло настолько неестественно, настолько вымученно, что Чонгуку захотелось заплакать. Тэхён пытался быть сильным для своего парня, как всегда. Даже сейчас, когда его трясло, когда он едва сидел на кровати, когда каждое слово давалось ему через силу. Он пытался спрятать свою слабость, потому что не хотел наваливать на Чонгука свои проблемы. Но Чонгук не мог сделать вид, что не замечает, что старший на грани нервного срыва. Накопилось напряжение, которое требовало выхода в слезах, в крике, в чём угодно, но Тэхён сдерживался, не мог позволить себе расклеиться. Мужчина сам не понимал причины этого состояния. Просто усталость, просто напряжение, просто психика, которая не выдержала двух недель разлуки, кошмаров, бесконечных встреч и переговоров, тоски, тревоги. Всё смешалось в один ком, который застрял в горле и не давал дышать полной грудью.             — Тэ… — Чонгук взял его лицо в ладони, заставил поднять глаза. Он изо всех сил пытался найти правильные, нужные слова. — Не надо… пожалуйста. Не надо притворяться со мной. Ты… ты можешь быть… любым. Я не знаю, как это правильно сказать. Но я… я всё равно буду рядом. Даже если ты… ну, если тебе плохо, если ты устал, если ты вообще… Мне не нужно, чтобы ты был сильным всегда. Мне просто… ты нужен… Я с тобой…             Парень видел, как лицо любимого меняется: взгляд перестал бегать и остановился на его лице. В глазах читалось удивление, смешанное с небольшим облегчением.             — Я не знаю, что со мной, — сказал Тэхён, почти шёпотом. — Я не понимаю… Просто… так тяжело. Я боялся, что ты… что я не успею…             — Я никуда не уйду, — перебил Чонгук, проводя большими пальцами по его скулам. Голос чуть дрожал, но он старался. — Слышишь? Никогда… я буду здесь… рядом с тобой. И никуда… ну, в общем, никуда от тебя. Ты для меня… ты самый главный, хён. Правда, самый. Я с тобой буду… Даже если ты… не знаю… плакать там, или кричать, или вообще молчать целый день. Мне всё равно… Я не уйду, обещаю.             Напряжение, которое держало мужчину в тисках, начинало потихоньку отпускать. Не сразу, не полностью, но Чонгук видел, как расслабляются мышцы плеч, как дрожь в пальцах становится тише, как дыхание выравнивается, уже не такое пугающее.             — Ты… малыш… правда… — начал Тэхён и запнулся, не зная, как закончить.             — Всё хорошо, Тэхён-и, — сказал Чонгук.             Мужчина протяжно выдохнул, будто выпуская то, что держал в себе все эти две недели. И снова обнял Чонгука, уже не так судорожно, не так отчаянно, а крепко, надёжно, прижимая к груди, утыкаясь носом в его макушку. Чонгук чувствовал, как слишком быстро бьётся сердце Тэхёна, и медленно гладил его по спине.             — Спасибо, — прошептал Тэхён в его волосы. — За то… что пришёл…             Они сидели, обнявшись, долго, прижавшись друг к другу, на кровати Тэхёна, в тишине, нарушаемой только их дыханием. Старший всё ещё был на грани. Чонгук понимал это по тому, как его пальцы иногда вздрагивали на его спине, как дыхание иногда срывалось, как он слишком сильно сжимал его в объятиях, будто боялся отпустить. Парень не давил, не спрашивал, не требовал объяснений, а просто сидел рядом, обнимал, иногда целовал в плечо, в шею, в кончик уха без слов. Он не знал, что именно случилось: кошмар, тревога, накопившаяся усталость, всё вместе. Но понимал, что нужно просто быть рядом, дышать с ним в одном ритме и ждать, когда отпустит.             — Хочешь, мы… просто полежим, — сказал Чонгук тихо, почти шёпотом, отстраняясь, чтобы снова заглянуть в лицо любимого. — Вместе…             Тэхён посмотрел на него всё ещё мутным, не до конца сфокусированным взглядом и кивнул. Чонгук помог ему лечь, подложив под голову подушку, поправил сбившуюся футболку, укрыл ноги пледом, хотя в комнате было тепло. Мужчина не сопротивлялся, позволяя себя укладывать, и это было странным: видеть его таким покорным, тихим, когда обычно он сам принимал решения, сам выбирал, что делать. Сейчас Чонгук взял инициативу в свои руки, и мужчина покорно отдал её. Младший лёг рядом, прижимаясь всем телом, обнимая Тэхёна и вдыхая родной запах, от которого внутри становилось спокойнее. Медленно, с каждой секундой, напряжение в теле Тэхёна отпускало, мышцы расслаблялись, плечи опускались, пальцы перестали судорожно сжимать парня. Тишина вокруг была наполнена их дыханием, биением сердец, теплом тел, которые наконец-то оказались рядом после двух недель разлуки.             Чонгук медленно целовал его в шею, просто прижался губами к коже, чувствуя, как бьётся пульс под ней. Потом ещё раз, чуть выше, потом в уголок челюсти, в скулу, поглаживая рукой по груди мужчины.             — Я так скучал, — прошептал Чонгук, не отрывая губ от его кожи. — Ты даже не знаешь, как сильно. Каждый день, каждый час. Я считал часы до твоего возвращения.             Тэхён не отвечал, но его дыхание становилось глубже, ровнее, спокойнее.             — Я так рад, что ты вернулся, — продолжал младший, — Я никуда не хочу больше тебя отпускать. Ни на день, ни на час… Чтобы ты всегда… был рядом всегда.             Мужчина открыл глаза, повернул голову, посмотрел на него более спокойно, слабо улыбнулся, провёл рукой по его волосам, убирая прядь со лба.             — Я тоже не хочу от тебя уезжать, малыш, — ответил он тихо. — Никогда больше.             В уставших, покрасневших глазах своего мужчины Чонгук видел то, что нельзя подделать. Сквозь боль, сквозь дрожь, сквозь всё, что навалилось на Тэхёна за последние дни, была видна огромная нежность и любовь, такая бесконечная, что Чонгуку стало тесно в собственной груди. И в тот миг страх куда-то ушёл, сомнения испарились. Неизвестно откуда появилась решимость не ждать, пока Тэхён соберёт себя заново. Чонгук сам может взять инициативу, быть тем, кто ведёт. Ведь он так хочет этого. Парень приподнялся на локте, посмотрел на мужчину сверху вниз, тот смотрел на него уже не растерянно, а скорее покорно, с ожиданием, придавая парню уверенности. Он наклонился, коснулся губ любимого коротко, почти робко, и снова выпрямился, проверяя реакцию. Тэхён не отводил взгляда. Юноша сел, потянулся к краю своей футболки, медленно стянул её через голову, глядя прямо в глаза Тэхёну, сквозь растрёпанные волосы. Поцеловал снова, дольше, смелее, чувствуя, как тот тихо выдыхает ему в губы. Он взял всё ещё немного дрожащую руку Тэхёна и положил себе на грудь, туда, где под рёбрами быстро билось сердце только для него, которое любило только его.             Глаза мужчины расширились от удивления, восхищения, желания, которое вспыхнуло мгновенно, будто кто-то щёлкнул зажигалкой. Чонгук наклонился и поцеловал его усталые веки, переносицу, снова губы — всё более требовательно, смешивая с поцелуем собственное возбуждение. Он не ожидал от себя такого напора, обычно стеснительный, но сейчас это казалось таким естественным, что не хотелось останавливаться. И в глазах Тэхёна он заметил то же самое: словно он только и ждал этого, когда его мальчик сделает первый шаг. Чонгук понимал, что делает всё правильно.             Не давая себе времени на раздумья, пока сомнения не вернулись, он быстро, жадно поцеловал Тэхёна в шею, оставляя красные следы. Потом нетерпеливо стянул с себя домашние штаны, оставшись в одних боксерах. Тёмная ткань облегала бёдра, и он знал, что Тэхён видит, как он возбуждён, как член напрягается под тонкой тканью. Почему-то совсем не было смущения, и ему хотелось, чтобы мужчина видел. Чонгук накрыл его губы глубоким, почти грубым поцелуем перед тем, как продолжить, вкладывая в него всё, что не смог бы произнести вслух: «я хочу тебя», «смотри на меня», «я твой». Оторвавшись от любимых губ, он потянулся к футболке Тэхёна, не спросив разрешения, просто взялся за край, потянул вверх, и старший приподнялся, помогая, позволяя снять её через голову. Футболка упала на пол, и Чонгук смотрел на обнажённую грудь любимого: медовую кожу, ключицы, твёрдые тёмные соски, на живот, который чуть втянулся от напряжения. Он видел это тело уже не один раз, но каждый раз оно казалось самым красивым, самым желанным. В этот момент Тэхён тихо, почти беззвучно выдохнул его имя — «Чонгук-и…» — и в этом выдохе было всё: и удивление, и благодарность, и такое сильное желание, что у парня закружилась голова.             Чонгук лёг рядом, прижался всем телом: грудью к груди, животом к животу, бёдрами к бёдрам. Кожа горела, внутри разгорался пожар, который невозможно было потушить. Он жадно, глубоко поцеловал Тэхёна, вкладывая в этот поцелуй всё, что накопилось за две недели: скуку, тоску, желание, любовь. Тэхён ответил с готовностью, с той же страстью, и их языки сплетались, губы вжимались, дыхание смешивалось, и Чонгук стонал прямо в поцелуй, громко, не сдерживаясь, не думая о том, кто может услышать. Он гладил тело Тэхёна везде, куда дотягивался: грудь, плечи, бока, живот, спину. Рука сама скользнула ниже, пальцы упёрлись в ягодицы. Чонгук замер на секунду: раньше он туда не забирался, даже мысленно как-то обходил стороной. Тэхён выдохнул и сам чуть приподнял бёдра, будто говорил: «Давай, не бойся». Парень погладил, сжал упругие округлости, от ощущений буквально снесло крышу. Пальцы скользили по горячей коже, находили чувствительные места, и Тэхён вздрагивал, выдыхал, иногда тихо постанывал в ответ. Чонгук горел, как спичка, которую чиркнули о коробок, он с трудом узнавал себя. Откуда взялась эта смелость, эта настойчивость, это ураганное желание, которое не оставляло места для сомнений?             Он хотел Тэхёна так сильно, что внутри всё дрожало от нетерпения. Каждое прикосновение отзывалось пульсацией внизу живота, каждое движение бёдер, трение, от которого темнело в глазах. Парень чувствовал, как член Тэхёна упирается ему в пах через ткань боксеров, твёрдый, горячий, и от этого хотелось стонать ещё громче, двигаться ещё быстрее, тереться ещё сильнее, не скрывая ничего. А когда мужчина провёл ладонью по его спине вниз и сжал его ягодицу, притягивая ближе, Чонгук застонал, утыкаясь лицом в шею мужчины, потому что приятно стало так, что в глазах потемнело. Парень не думал о последствиях, о том, что они только что воссоединились, что Тэхён был на грани срыва ещё полчаса назад, что это, может быть, не лучшее время. Он хотел так, что голова шла кругом. И ему казалось, что если бы Тэхён сейчас захотел взять его по-настоящему, без прелюдий, без подготовки, прямо здесь и сейчас, он бы не задумался ни на секунду. Даже если бы было больно, неловко, он хотел дать ему всё. Две недели разлуки сделали своё дело, и теперь каждое прикосновение ощущалось как спасение, а каждое движение — как шаг к краю, с которого хотелось сорваться.             Дрожь Чонгука, его стоны, его пальцы, которые скользили по телу с жадностью, Тэхён впитывал всё это кожей, каждым нервом, не пропуская ничего. И это зрелище заводило мужчину сильнее, чем любые слова, чем любые фантазии: его застенчивый, молчаливый мальчишка, который сейчас был на грани, возбуждённый до предела, готовый на всё. Он отвечал на поцелуи, гладил Чонгука по спине, по ягодицам, притягивал ближе, сжимал и чувствовал, как внутри разгорается такое же сильное пламя. Юноша, осмелев, повторил движение сам — провёл ладонью по ягодице Тэхёна, сжал, отпустил. Мужчина низко выдохнул ему в губы, и этот одобрительный звук, такой хриплый, заставил парня повторить ещё раз, уже смелее.             Чонгук не мог остановиться, да и не хотел: не отрываясь от поцелуев, рука скользнула ниже по животу мужчины, пальцы нащупали резинку домашних штанов, остановившись на секунду — ведь он никогда раньше этого не делал, и всё же скользнули внутрь. Ткань, жар кожи, и вот он уже проводит ладонью по члену Тэхёна, сжимает, чувствует, как тот напрягается под его пальцами. Мысли разбегались, Чонгук почти не соображал: «Горячо, хочется ещё, только бы не испортить, только бы сделать приятно». Тэхён вздрогнул, он не ожидал, что именно сегодня его парень вдруг решится сделать следующий шаг сам. Мужчина протяжно выдохнул, с низким, рычащим стоном, ответил на влажный, глубокий, жадный поцелуй. Он прижал парня к себе, вжимаясь бёдрами в его ладонь, давая понять, что всё правильно, что он хочет этого, хочет, чтобы Чонгук его трогал.             Парень не стал думать, размышлять, сомневаться, правильно ли он делает. Он больше не хотел останавливаться, не сегодня, хотел чувствовать, быть смелым. Быть для Тэхёна тем, кем мужчина был для него всегда: уверенным, берущим инициативу, знающим, что делать. Пальцы его потянули резинку штанов вниз, и Тэхён приподнял бёдра, помогая, позволяя их стянуть. Ткань упала на край кровати, и теперь старший остался в одних боксерах. Чонгук рассматривал его, не стесняясь, его напряжённое тело, ткань, которая обтягивала пах, насквозь пропитанную смазкой, на крепкое возбуждение, которое она не скрывала, и сам дурел от того, что делал. Уверенность, которую он не знал за собой раньше, разрасталась внутри от восхищённых взглядов, жадных поцелуев, стонов любимого.             Они прижались друг к другу, лёжа на боку, сливаясь в новом поцелуе, грудью к груди, животами, бёдрами. Их разделяла только тонкая ткань боксеров. У Чонгука голова шла кругом от ощущения твёрдого, горячего члена своего мужчины, упирающегося в его живот. Приподнявшись, он быстро стянул свои боксеры, будто боялся передумать, оставшись полностью обнажённым. Тэхёна вело от того, как Чонгук стоит перед ним голый и не прячет взгляда. Чонгук смотрел на него сверху вниз и чувствовал, как внутри всё горит. Он наклонился и поцеловал Тэхёна снова жёстче, вгрызаясь в губы, покусывая нижнюю, слыша, как мужчина стонет ему прямо в рот. Парень впился губами в его шею, прикусил там, где билась жилка, почувствовал под языком солёный вкус кожи, чувствуя его возбуждающий мужской запах. Тэхён выдохнул что-то неразборчивое, одной рукой сжал его затылок, притягивая ближе.             Чонгук уже не мог ждать, не в силах больше терпеть, он запустил руку под трусы Тэхёна впервые, но уверенно, обхватив его член. Пальцы скользнули по гладкой коже, по твёрдому стволу, по влажной головке. Он провёл большим пальцем по самому верху, член дёрнулся в руке, и мужчина выдохнул, простонав, сжав его плечо, а его стон заставил Чонгука сжать член сильнее, провести от основания к головке, повторить движение.             — Да, — прошептал Тэхён, — да, малыш… так хорошо…             Юноша гладил его сначала неуверенно, но с каждым движением всё смелее, находя ритм, слыша, как Тэхён дышит, как стонет, как его пальцы впиваются в плечо парня. Он сам был возбуждён до предела, член тёрся о живот мужчины, оставляя влажный след, и каждое движение отзывалось пульсацией внизу живота. Тэхён чувствовал, что слишком близко, но не хотел кончать так быстро. Не сейчас, когда Чонгук впервые сам проявил инициативу, хотелось продлить этот момент, растянуть его, запомнить каждое прикосновение.             — Постой, — сказал он, перехватывая руку парня, сжимая его пальцы, останавливая. — Не так быстро… Я хочу… сними их…             Чонгук кивнул, не говоря ни слова, и потянул вниз боксеры мужчины — последнее, что их разделяло. Ткань скользнула по бёдрам, упала на пол, и они оба теперь были полностью обнажёнными, жадно рассматривали друг друга полными вожделения взглядами.             — Иди ко мне, — сказал Тэхён, раскрывая объятия.             Младший лёг и прижался к нему всем телом, и это было так остро, так правильно, будто вернулся домой. Кожа к коже, без преград, без ткани, которая мешала чувствовать. Ему так нравилось это ощущение: тепло, близость, твёрдость тел, запах желания, что не хотелось останавливаться ни на секунду. Чонгук опустил руку между ними, снова обхватив член Тэхёна, возвращаясь к тому, где его прервали. Он водил рукой от основания до головки, сжимал, отпускал, смотрел на лицо Тэхёна, чтобы понять, что ему нравится больше, слыша, как он тяжело дышит, стонет, закусывая губу.             — Вместе, — прошептал Тэхён. — Давай вместе.             Он опустил руку вниз, обхватил член Чонгука, тот вздрогнул от остроты ощущений и прикрыл глаза. Пальцы были умелыми, сжимали в нужном ритме, не слишком сильно, не слишком слабо. Теперь они оба гладили друг друга, каждый своей рукой, продолжая целовать, чуть медленнее. Они двигали руками в одном темпе: сжимали, гладили, водили от основания к головкам, чувствуя, как напряжение нарастает, как дыхание сбивается, как всё исчезает, кроме этих прикосновений, этих влажных, хлюпающих звуков, прерывистых стонов. Член Тэхёна пульсировал в ладони парня, напрягаясь перед финалом. Оргазм накатывал на Чонгука волнами, сначала слабыми, потом всё сильнее, всё нестерпимее. Тело напряглось, мышцы живота свело, он выгнулся, прижимаясь к Тэхёну, чувствуя, как тот тоже на грани, его дыхание стало чаще, пальцы сжались на их членах сильнее, как он прикусил губу, пытаясь продержаться ещё.             Они кончили почти одновременно: Чонгук — первым, Тэхён — через несколько секунд, будто догоняя. Юноша кончил с тихим, протяжным стоном, который не пытался сдержать. Тело выгнулось, пальцы вцепились в плечо Тэхёна, оставляя следы. Он чувствовал, как тёплая, густая сперма выплёскивается на его живот, на пальцы Тэхёна, на простыню под ними. Его сотрясали сильные толчки, и Тэхён продолжал двигать рукой, пока последние капли не вытекли, пока чувствительность не стала слишком острой, почти болезненной. Тэхён кончил следом с низким горловым звуком, почти рычанием, который вибрировал в груди, отдаваясь в теле Чонгука. Парень чувствовал, как член пульсирует в его руке, как горячая жидкость заливает пальцы, стекает по запястью. Чужой оргазм в собственной руке, чужая сперма на своей коже — это было странно, приятно и непривычно. И Чонгуку нравилось, что он может доставить своему мужчине такое удовольствие только прикосновениями. Тэхён откинулся на подушку, тяжело дыша, с закрытыми глазами, пока парень прижался щекой к его груди.             Они лежали несколько минут, не двигаясь, не говоря ни слова. Только дыхание, только стук сердец, которые постепенно замедлялись, возвращаясь к нормальному ритму. Чонгук чувствовал, как сперма остывает на коже, как она липнет к животу, к пальцам, как терпко пахнет. И это не было ему противно, а было… правильно. Потому что это был запах их близости, их любви, того момента, который принадлежал только им. Тэхён открыл глаза, повернул голову, посмотрел на Чонгука и улыбнулся, уставший, расслабленный, довольный.             — Ты умница, — сказал он, чуть хрипло от частого дыхания и стонов. — Ты… отлично справился… Это было… я не знаю, как сказать… волшебно.             Чонгук покраснел от похвалы, от того, как Тэхён на него смотрел.             — Тебе… понравилось? — спросил он тихо.             — Очень, — ответил Тэхён, потянулся и поцеловал его немного лениво, не торопясь, просто касаясь губами губ, без спешки, без того нетерпения, что было несколько минут назад. Чонгук ответил на поцелуй так же медленно, расслабленно.             Они целовались, лёжа бок о бок, молча, не думая о том, что нужно встать, помыться, убраться. Им было хорошо просто быть рядом, хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Чтобы они могли лежать так вечно, голые, уставшие, счастливые. Тишина была наполненной их дыханием, тем, что произошло между ними несколько минут назад. Тэхён потянулся к спинке кровати, нащупал мягкий плед, и укрыл их обоих, собираясь поговорить, пока его малыш расслаблен и доволен.             — Малыш, — позвал он тихо, проводя ладонью по спине Чонгука. — Можно спросить?             — М-м? — Чонгук не поднял головы, только потёрся носом о его грудь, устраиваясь удобнее.             — А… тебе понравилось? — спросил Тэхён мягко, без намёка на давление. — То, что мы делали? Может, было что-то неловкое, неприятное? Ты можешь сказать, я не обижусь.             Чонгук молчал несколько секунд, собираясь с мыслями. Парень поднял голову и посмотрел ему в глаза уверенно, без смущения и как-то особенно серьёзно.             — Мне было очень хорошо, — сказал он. — Очень, Тэ, правда. Я, конечно, волновался… но не дал себе сомневаться.             Он замолчал на секунду, потом продолжил чуть тише:             — Я помнил наш прошлый разговор. Когда ты сказал, что не нужно бояться, что там негде ошибиться. Я подумал: если я буду ждать, пока перестану бояться, я никогда ничего не сделаю. Поэтому я просто… сделал.             Тэхён гладил Чонгука по плечу, по руке, чтобы касаться, чтобы он чувствовал, что его слушают.             — А вообще… я… специально готовился, — добавил Чонгук тихо, опуская глаза. — Читал, смотрел… чтобы знать, как делать правильно. Чтобы тебе понравилось… но всё равно, кажется, всё забыл…             — Ты серьёзно? — спросил мужчина с удивлением, смешанным с восхищением. — Ты готовился? Просто я… тоже…             Чонгук кивнул, всё ещё не поднимая глаз.             — Я хотел, чтобы тебе было хорошо, — сказал он просто. — Чтобы ты не разочаровался.             Тэхён притянул его ближе, поцеловал в макушку, чувствуя, как внутри переполняется нежностью. Чонгук придвинулся ближе, уткнулся носом в его шею, его дыхание стало ровнее, спокойнее.             — Мне… правда было хорошо, — сказал Чонгук, тихо, будто он сам себе не верил. — Я так рад, что… ну, решился. Это было… не знаю. Удивительно как-то, что я сам сделал что-то для тебя. И что у меня… получилось, наверное. И что ты хочешь меня… так же, как я тебя. Я просто… я это чувствую. И это много для меня значит.             Он замолчал, потом продолжил, неуверенно:             — Хён… тебе правда понравилось? То, что я делал?             Тэхён усмехнулся, от того, как трогательно младший это спросил.             — Ну, даже не знаю, — сказал он, притворно задумавшись. — Я, кажется, не прочувствовал как следует. Нужно повторить.             Чонгук поднял голову, посмотрел на мужчину с испугом, который тут же сменился пониманием и облегчением, когда он понял, что это шутка, по лукавому взгляду.             — Хён, — сказал он укоризненно, с возмущением.             — Что? — Тэхён приподнял бровь, улыбаясь. — Я серьёзно, надо проверить. Вдруг мне показалось?             Чонгук легонько шлёпнул его по груди и спрятал лицо в его плече, чтобы Тэхён не видел, как он краснеет, но улыбается.             — Ладно, — сказал Тэхён, переставая дразнить, потому что видел, что Чонгук всё ещё переживает, всё ещё ждёт настоящего ответа, не только шуток. — Если серьёзно… у меня давно не было такого сильного оргазма, честно.             Чонгук медленно поднял голову, посмотрел в глаза Тэхёна, чтобы быть уверенным, что он снова не шутит.             — Правда? — спросил он тихо.             — Правда, — ответил Тэхён. — И спасибо за это только тебе, малыш.             Чонгук выдохнул, как будто до этого задерживал дыхание, улыбнулся ощущая, прилив гордости и радости от того, что он смог, что у него получилось, что Тэхёну было хорошо. Ему было приятно это слышать, лестно. Даже немного пьяняще, будто он выпил бокал шампанского. Он снова потянулся за поцелуем, медленным, ленивым. Губы скользили по губам, языки встречались и расходились, не было той жадности, что раньше, а скорее благодарность, нежность. Тэхён гладил Чонгука по щеке, проводил большим пальцем по скуле, заправлял волосы за ухо. Они лежали под пледом, дыхание Тэхёна становилось ровнее, его пальцы, лежащие на спине парня, двигались медленнее. Но Чонгуку никак не давала покоя мысль о состоянии Тэхёна, когда он вбежал в комнату: его трясущиеся руки, сбивчивая речь, взгляд, который метался и не мог сфокусироваться. Это было страшно, и парень не знал, что это было, и не знал, как помочь, если это повторится.             — Хён, — позвал он тихо, поднимая голову с плеча Тэхёна, заглядывая ему в лицо. — Можно мне тоже… спросить?             — Что? — Тэхён открыл глаза, посмотрел на него сонно, расслабленно.             — Что с тобой было? Ну, когда я пришёл? Ты был в таком… я никогда тебя таким не видел… Ты напугал меня, если честно… сильно.             Чонгук почувствовал, как чуть напряглись мышцы мужчины под ладонью, достаточно, чтобы понять: он не хочет говорить об этом, просто забыть, сделать вид, что ничего не было. Но парень не мог позволить ему просто отмахнуться.             — Я не знаю, — сказал Тэхён, отводя взгляд. — Просто устал, кошмары замучили. Ты же знаешь, командировки выматывают.             — Это не просто усталость, — Чонгук не отступал, хотя видел, как любимому тяжело. — Я же видел тебя… У тебя руки тряслись. Ты… едва сидел. Ты говорил так, будто… я не знаю… будто не в себе был… будто в бреду…             Мужчина молчал, не находя слов. Чонгуку казалось, что внутри у него самого нарастает та же тревога.             — Хён, — сказал он мягче, проводя ладонью по груди Тэхёна, — ты же говорил… что, мы… близкие. Мы ведь должны говорить друг другу правду. Не только хорошее, но и плохое. Поделись со мной… ты же знаешь, я не буду осуждать или жалеть… просто мне… нужно понять… Чтобы знать, как быть рядом.             Тэхён тяжело выдохнул, подавляя сопротивление и соглашаясь с парнем. Он начал медленно, подбирая слова:             — Мне в последнее время часто снятся сны, зайчонок, да скорее кошмары. Они и раньше были, просто сейчас это стало всё чаще. Они не дают мне спать, память играет со мной, спутывая образы. Я не знаю, как это назвать. Мне снится один парень. Я не помню его имени, не помню точно лица, не помню, кто он. Но я знаю, что почему-то это важно, что он уходит, и я не могу его вернуть. Я просыпаюсь, и внутри такая тоска… такая тревога, будто я потерял что-то очень важное. То, без чего не могу жить.             Юноша не перебивал, хотя слова мужчины задевали его, было неприятно слышать о ком то чужом в его мыслях и даже снах. Он молчал, давая Тэхёну выговориться.             — А сегодня мне приснилось, что ты уходишь, — продолжал мужчина, и голос его дрогнул. — Уходишь от меня… Просто разворачиваешься и идёшь к двери. Я хочу тебя позвать, но не могу… И когда я проснулся, то не мог понять… мне казалось, что это правда… Что ты ушёл… что я потерял тебя… и, наверное, просто я не смог справиться с этим… я не знаю точно…             — Тэ… — Чонгук взял его за руку, сжал пальцы.             Мужчина замолчал, сглотнув.             — Я не знаю, кто этот парень, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Но его уход… он отзывается во мне чем-то таким, что я не могу объяснить. Будто дыра, которую нельзя залатать. Будто я потерял часть себя. Я даже не знаю, существовал ли он на самом деле, или это просто… что-то, что придумал мой мозг. Но мне от этого не легче.             Парень молчал несколько секунд, переваривая услышанное, поднял голову, заглядывая Тэхёну в глаза.             — Если это так тебя мучает, — сказал он серьёзно, — нужно обратиться к специалисту, я не знаю, к психотерапевту, может быть. Нельзя просто терпеть, когда такое происходит… Это неправильно, что ты страдаешь…             Тэхён посмотрел на него с удивлением.             — Да, Гук-и, я и сам понимаю. Я как раз собирался, — сказал он. — У меня есть друг Намджун. Он психотерапевт, ну, я и хотел к нему сходить, поговорить. Давно уже, но всё откладывал.             — Так сходи, — сказал Чонгук просто, будто речь шла о походе в кино или в магазин. — Чего тянуть?             — Пойду, только я хочу, чтобы ты пошёл со мной, — сказал Тэхён, и добавил, видя, как Чонгук напрягся: — Нет, я поговорю с ним о своих проблемах сам. А после… я хочу познакомить тебя с ним и с его мужем, Джином.             Чонгук удивлённо поднял брови. Слова «его муж» звучали непривычно. Он знал, что бывают гей-пары, знал, что некоторые даже женятся там, где это разрешено. Но чтобы Тэхён был знаком с такими людьми, дружил с ними… это было ново.             — У него есть муж? — переспросил он, не скрывая удивления.             — Да, — Тэхён кивнул. — Они давно вместе, официально, конечно, не женаты, но живут как семья и считают себя мужьями. Намджун — психотерапевт, а Джин — редактор модного журнала, он бывшая модель. Они хорошие люди, я доверяю им.             Парень молчал, переваривая информацию. Ему было странно и немного страшно. Он никогда не общался с открытыми гей-парами, не знал, как себя вести, что говорить. Вдруг они не одобрят его? Решат, что он недостаточно хорош для Тэхёна?             — Они знают обо мне? — спросил он тихо.             — Знают, — ответил мужчина. — Я рассказывал им ещё до того, как мы стали вместе. Когда я сам не понимал, что со мной происходит… не мог признаться, а они помогли мне понять себя и принять. И решиться сказать тебе.             Чонгук не знал этих людей, но они поддержали Тэхёна в тот момент, когда ему было тяжело, и за это он заочно был благодарен им. Когда он мучился, сомневался, боялся. И помогли ему сделать шаг, который изменил их жизни.             — Они ждут, чтобы познакомиться с тобой, — продолжал Тэхён. — Особенно Джин, он прямо очень наставал, сказал, что хочет посмотреть на «чудо, которое растопило моё ледяное сердце». Не бойся, заочно ты им уже нравишься. Джин хочет сам посмотреть, какой ты.             Юноша покраснел от мысли о том, что незнакомые люди, тем более друзья Тэхёна, будут его рассматривать, оценивать, составлять мнение. это вызывало смущение, смешанное с тревогой.             — Я не знаю… — начал он.             — Я буду рядом, — перебил Тэхён, поглаживая его по щеке. — Я не брошу тебя, ничего такого, просто познакомитесь, поговорите.             Внутри парня боролись страх и желание поддержать Тэхёна в трудный момент, разобраться со снами, с тревогой, кошмарами. Ему было приятно от того, что кто-то ждёт его, что кто-то хочет его увидеть, что мужчина не прячет его от своих друзей, а хочет показать.             — Хорошо, — сказал он, наконец. — Я пойду с тобой… Если ты хочешь, чтобы я познакомился с твоими друзьями… я не против.             — Спасибо, зайчонок, — сказал мужчина, улыбнувшись, притягивая его ближе, целуя в макушку. — Ты даже не представляешь, как много это для меня значит.             — Тэ, а сколько им лет, твоим друзьям? — спросил Чонгук тихо, всё ещё не поднимая глаз.             — Намджуну тридцать пять или тридцать шесть, вроде бы, — Тэхён провёл пальцами по его плечу. — А Джину уже сорок, может, чуть больше, точно не знаю.             Чонгук вздрогнул: сорок, тридцать пять!             — Тридцать пять? — переспросил он, будто надеялся, что ослышался. — И… сорок?             Он попытался представить: взрослые, состоявшиеся люди, которые ему в отцы годятся, у которых работа, карьера, свои разговоры о взрослых вещах. А он… всего лишь школьник.             — Хён, — парень поднял глаза, в них читалась паника, которую он не пытался скрыть. — Я совсем не знаю, о чём с ними говорить. Они же… взрослые дяди. А я… я даже не знаю, как себя вести, чтобы не показаться идиотом.             Он сглотнул, и голос его стал тише:             — А вдруг они сразу поймут, что я… не их уровня? Что я просто глупый школьник, который непонятно как рядом с тобой оказался? — Тэхён хотел что-то сказать, но Чонгук не дал, выпаливая дальше. — И о чём мне с ними разговаривать? Про погоду? Про уроки? Они же засмеют меня, или ещё хуже — посмотрят на тебя с жалостью: «И зачем тебе этот… ребёнок?»             — Ничего не нужно специально делать, — Тэхён погладил его по затылку. — Будь собой. Просто будь обычным парнем, который так мне нравится, этого достаточно.             Юноша поднял голову, посмотрел в глаза Тэхёну. Внутри всё ещё шевелилась тревога, но слова мужчины грели, снимали напряжение.             — Ты так легко говоришь, — вздохнул он. — А вдруг они подумают, что я… ну… недостаточно хорош для тебя? Или слишком маленький и глупый?             — Никто так не подумает, — Тэхён усмехнулся. — И вообще, с чего ты взял, что ты глупый?             Чонгук пожал плечами, отводя взгляд. Этот вопрос волновал его давно, но не находилось подходящего момента задать его. Чонгук не знал, почему слова Тэхёна его задевают. Может, потому что в слове «малыш» ему слышалось что-то несерьёзное. Будто Тэхён видит в нём не мужчину, а ребёнка, которого нужно опекать, направлять, решать за него. Вопросы вертелись на языке, но он не решался их произнести. А потом всё же выдохнул, глядя куда-то в сторону:             — Ну, не знаю. Просто ты ведь сам так считаешь… Ты всё время называешь меня «малыш», «детка»… Как будто я маленький и ничего не понимаю. Ты ведь считаешь меня ребёнком…             Улыбка сползла с лица мужчины, он перестал гладить Чонгука по спине, просто держал ладонь, чувствуя, как от волнения бьётся сердце парня.             — Ты серьёзно? — спросил он тихо, переваривая вопрос, чувствуя, как внутри появляется вина: неужели Чонгук действительно так думает? Неужели его ласковые слова ранят?             — Ну, малы… — он запнулся, поправился, потому что слово само слетело с языка, а сейчас это было совсем некстати. — Чонгук-и, я совсем не считаю тебя глупым. Почему ты так подумал?             — Ну, мне так кажется, — Чонгук пожал плечами, всё ещё не поднимая глаз. — Ты говоришь мне «маленький», говоришь всякие нежности… Как будто со мной нужно нянчиться…             Тэхён выдохнул, позволил себе тихую, едва слышную усмешку, провёл ладонью по его спине.             — Ну, знаешь, Гук-и, если бы я считал тебя маленьким ребёнком, то после того, что мы с тобой тут делаем, меня следовало бы отправить в тюрьму. Или в психушку, на принудительное лечение. — Сказал он спокойно, без тени смущения, лишь с лёгкой самоиронией.             Парень вздрогнул, прижался сильнее, щекой к груди, обхватил рукой за бок.             — Тэ-э-э, не говори так, — произнёс он тихо, испуганно. — Мне страшно.             — Эй, эй, — Тэхён тут же смягчил тон, обнял его за плечи, притянул ближе, поцеловал в висок, в край уха, в щёку. — Я пошутил, плохо пошутил, прости. Просто хотел, чтобы ты понял, что я совсем не считаю тебя ребёнком. И знаешь, в некоторых местах ты уж совсем не похож на малыша.             Он ухмыльнулся с игривой интонацией в голосе, и Чонгук, почувствовав эту ухмылку губами, прижатыми к его коже, мгновенно покраснел от ушей до ключиц.             — Просто, мой хороший, — продолжал Тэхён, поглаживая его по волосам, — я столько всего к тебе чувствую, что ласковые слова сами вылетают. Мне всё время хочется тебя тискать.             — Тискать? — Чонгук поднял голову, посмотрел на него с удивлением, немного недоверчиво.             — Да, тискать, — мужчина улыбнулся. — Ласкать и руками, и словами, обнимать, говорить много-много нежностей. Ты такой милый, что я не могу сдержаться. Ты такой… мой хороший, такой особенный, мой единственный, беззащитный в своей прямоте, что хочется обернуть тебя в эту нежность, как в мягкое одеяло, чтобы никто и ничто не могло тебя задеть.             — Я не милый, — Чонгук нахмурился, чуть надул щёки, и это выглядело так, что Тэхёну захотелось затискать его прямо сейчас.             — Вот и сейчас, когда дуешься, — он провёл пальцем по его щеке, — всё равно милый. Мне же лучше знать.             — Вообще-то я мужчина, — сказал Чонгук тихо, без обиды, а с лёгким возмущением, которое тут же растаяло.             — Конечно, мужчина, — Тэхён перевернул его одним движением, не давая опомниться, и навис сверху, разглядывая лицо любимого, его раскрасневшиеся щёки, чуть припухшие губы, глаза, которые уже начинали темнеть. — Мой милый, маленький, самый красивый на свете мужчина. Мой малыш, моя детка, оторваться от тебя не могу.             Он погладил его по щеке большим пальцем, наклонился и осторожно поцеловал. Чонгук ответил, прикрывая глаза, прижался ближе, ластясь как котёнок, которому хорошо.             — Не торопись, родной, — прошептал Тэхён, отрываясь от его губ, но не отстраняясь далеко. — Успеешь вырасти, маленький мой. «Малыш» — это не про возраст или ум, это про нежность, заботу.             Слова застревали внутри у парня, смешиваясь с желанием целовать, целовать, целовать снова и снова, часами, не останавливаясь. Он потянулся за поцелуем, и Тэхён позволил не сразу, поддразнивая, отстраняясь на миллиметр, заставляя тянуться, просить, ждать.             — Ну, если ты не хочешь, Гук-и, — сказал Тэхён, когда они на секунду оторвались друг от друга, — я могу не называть тебя так. Мне будет сложно, конечно, я привык уже… но могу попробовать.             — Нет, — Чонгук покачал головой, и его глаза были серьёзными, хотя уголки губ подрагивали в улыбке. — Я не против, мне даже… очень нравится. Просто хотел понять, почему ты так говоришь.             — Понял теперь?             — Понял, — Чонгук кивнул, помолчал секунду, потом добавил, пряча улыбку: — Тогда я буду называть тебя «мой мишка».             Тэхён улыбнулся, вспоминая трогательный момент, когда он слышал это выражение.             — Я уже слышал эти слова, — сказал он тихо. — Ты так говорил, засыпая. Прости, малыш… я не специально…             Чонгук покраснел ещё сильнее, закрыл лицо руками, пытаясь отвернуться, но Тэхён не дал ему.             — Ты подслушивал, — пробормотал он, не глядя на Тэхёна.             — Не подслушивал, ты говорил во сне, я просто был рядом, — мужчина усмехнулся с нежностью. — И мне очень… нравится это прозвище… правда.             Чонгук поднял глаза, посмотрев исподлобья, смущённо, но уже с надеждой.             — Наверное, это из-за смайликов? — спросил Тэхён, поглаживая его по щеке. — Ты всегда ставишь зайчика, когда пишешь. А я — медвежонка.             Чонгук кивнул, но потом покачал головой.             — Не только поэтому, — сказал он. — Ты просто… такой... большой, сильный. Но со мной — добрый и мягкий. Как настоящий плюшевый мишка.             Тэхён попытался притворно нахмуриться, делая вид, что понял слова буквально.             — Где это я мягкий? — спросил он, напрягая бицепс, чтобы Чонгук почувствовал твёрдые, рельефные мышцы. — Ты видишь это? Я сплошная гора мышц, спортивное тело. Где ты мягкость-то увидел?             Он напряг пресс, и кубики обозначились под кожей. Чонгук провёл по ним пальцами, чувствуя твёрдость, и рассмеялся.             — Да я не про тело, — сказал он, понимая, что Тэхён снова шутит. — Я про то, каким ты бываешь… со мной… Нежный… ласковый… мягкий.             Он прижался к Тэхёну, обнял за шею, прильнул всем телом, уткнулся носом в щёку и повторил тихо, почти шёпотом:             — Мой мишка Тэхён-и.             Слова прозвучали неожиданно трогательно, ласково и попали прямо в душу. «Мой мишка». И сказано это было с такой любовью, будто он не взрослый мужчина, а просто тот, кто принадлежит Чонгуку. Его мальчишка называет его так, будто он самое дорогое, самое любимое, самое родное. Он обнял парня крепче, уткнулся носом в макушку и молчал, потому что, если бы попытался что-то сказать, голос бы дрогнул. Вместо слов Тэхён просто гладил его по спине, по плечам, по затылку, казалось, что вот оно — счастье. Когда тебя так называют, и ты нужен не за что-то, а просто потому, что ты есть. Поцеловал в висок, в уголок губ так, чтобы Чонгук почувствовал, как ему дорого это имя, этот голос, этот маленький, его собственный, родной человек.             — Спасибо, — сказал он, и голос его дрогнул. — Мне очень... я не знаю, как сказать... ну, в общем, мне подходит.             Чонгук вдруг осознал, что они уже давно лежат совершенно голые,  без одежды, без пледа, который он стянул и скинул в сторону, потому что стало жарко. Липко от пота, от спермы, которая уже высыхала на животе, но ему не было неприятно. И странное дело, что его не смущала собственная нагота. Не смущало, что Тэхён видит его всего, он почти привык.             Тэхён закрыл глаза, умиротворённый, расслабленный, почти сонный. Чонгуку показалось, что он даже задремал: дыхание стало ровнее, лицо разгладилось, пальцы перестали гладить его спину. Но парню не спалось, он рассматривал своего мужчину впервые по-настоящему, не отрываясь, не пряча взгляда. Широкие плечи, сильные руки, твёрдую грудь с тёмными волосками и маленькими сосками, по которой он водил пальцами. Живот, чуть напряжённый даже во сне. Внизу живота его взгляд задерживался дольше, чем следовало бы. Чонгук рассматривал его тело с любопытством, как что-то новое, принадлежащее только ему.              Его взгляд скользил по телу Тэхёна, а пальцы — по его животу. Он гладил — медленно, не торопясь, чувствуя, как напрягаются мышцы под его ладонью. Тэхён лежал на спине, расслабленный, и Чонгук мог смотреть сколько угодно. Волосы на лобке были коротко подстрижены, аккуратные, тёмные. Член даже в опавшем состоянии выглядел внушительно, больше, чем у Чонгука, толще, и от этого становилось немного неловко и одновременно возбуждающе. Бёдра крепкие, с рельефными мышцами, пресс прокачанный, кубиками, которые Чонгук так любил трогать. Кожа смуглая, тёплого оттенка, с лёгким блеском, то ли от пота, то ли от света ночника.             Рядом с ним Чонгук чувствовал себя... нежным. Кожа светлая, почти бледная, волос на теле почти нет, он выбривал почти все обычные места: подмышки, лобок, грудь. Он смотрел на их тела рядом, такие контрастные, разные, но вместе складывающиеся в одну картинку, правильную, красивую. Ему хотелось касаться, трогать, гладить, чувствовать под пальцами каждую мышцу. Просто касаться, даже не для того, чтобы возбудить, довести до грани, а потому что просто было интересно. Тэхён пах мускусом, терпким запахом мужчины, возбуждения, секса, и от этого кружилась голова.             Чонгук провёл ладонью по животу Тэхёна, спустился ниже к лобку, волосы щекотали пальцы, коснулся пальцами члена. Погладил, чувствуя, как тот шевелится под его пальцами, наливается кровью, твердеет, поднимается, как Тэхён выдыхает чуть глубже, не открывая глаз. Потом его рука скользнула ещё ниже, к мошонке. Он осторожно погладил яички, стараясь не сжимать, перекатывая их между пальцами, ощущая, как они напрягаются от его прикосновений. Парень поднял глаза, Тэхён смотрел прямо на него.             — Что ты делаешь? — спросил Тэхён, сглотнув.             — Ничего, — ответил Чонгук, стараясь говорить спокойно.             — От твоего «ничего», малыш, у меня встал, — произнёс Тэхён с улыбкой, но уже тяжело дыша.             Он заводился быстро, парень это чувствовал по тому, как напряглись мышцы его живота, как расширились зрачки. Чонгук смотрел, как растёт член мужчины в руке, как становится твёрдым, как набухает вена вдоль ствола, как головка, багровая, блестящая, оголяется, когда он оттягивает крайнюю плоть. Это завораживало. Пальцы двигались сами, и Чонгук не мог оторвать взгляд — от того, как меняется тело Тэхёна под его рукой, как оно откликается на каждое прикосновение. Тэхён потянул его на себя, и Чонгук подчинился — перекинул ногу, сел сверху, разводя колени по бокам от мужчины. Опираясь на одну руку рядом с головой Тэхёна, второй продолжал водить по влажному, скользкому от смазки члену. Он наклонился и нетерпеливо поцеловал Тэхёна, и тот ответил, приподнимая бёдра, прижимаясь пахом к ягодицам Чонгука. Чонгук тёрся о его живот своим возбуждением, оставляя влажный след на коже.             Тэхён не выдержал, в этот раз перехватывая инициативу. Он чуть подвинул Чонгука вниз за бёдра и обхватил ладонью оба их члена, переплетая пальцы с пальцами Чонгука, сжал, направил, показывая, как лучше. Чонгук убрал руку, доверяя, позволяя Тэхёну вести. Пальцы Тэхёна сжимали их вместе, ствол к стволу, и он ритмично двигал рукой, чуть поворачивая кисть, чтобы головки тёрлись друг о друга.             — Да, — прошептал Тэхён. — Вот так, малыш... Смотри на нас... Не отводи взгляд.             Чонгук смотрел, не отрываясь, немного постанывая, почти скуля. На то, как их члены трутся друг о друга, как головки блестят, как смазка собирается на пальцах Тэхёна, облегчая скольжение. Он запоминал каждую деталь: набухшие вены, багровый отлив кожи, то, как сокращаются мышцы живота Тэхёна при каждом движении вверх. Ему хотелось смотреть и чувствовать всё. Громкие стоны, смешанные с хлюпающими звуками, наполняли комнату. Чонгук иногда закусывал губу, пытаясь приглушить себя, но Тэхён тут же останавливал, проводил большим пальцем по его нижней губе, освобождая её.             — Не надо, — выдыхал он. — Не сдерживайся… никого нет.             И Чонгук стонал громко, откровенно, иногда всхлипывая от сильной стимуляции, и ему казалось, что эти звуки слышны на весь дом, может быть, на всю улицу. Но сил и желания сдерживаться не было. Поняв, что Чонгук близко по тому, как он дрожит, как его дыхание сбивается, как он начинает двигаться бёдрами навстречу, ускоряя и без того быстрый темп, мужчина вдруг остановился, сжав пальцы у основания членов чуть сильнее, чем обычно, прерывая движение, не давая кончить. Чонгук громко, жалобно застонал, не понимая, зачем Тэхён это сделал, почему остановился, когда так хорошо, когда уже вот-вот. Он дёрнул бёдрами, пытаясь продолжить движение, но Тэхён держал крепко, не отпускал.             — Потерпи, — прошептал он, целуя Чонгука в уголок губ, в щёку, в мокрую от пота шею. — Ещё рано, не торопись.             Чонгук замер, чувствуя, как напряжение спадает, становится терпимее, отступает, чтобы вернуться с новой силой. Тэхён снова начал двигать рукой, постепенно ускоряя темп, и Чонгук снова застонал, снова почувствовал, как нарастает волна, быстрее, сильнее, чем в первый раз. И Тэхён снова остановился, сжал, замер, давая Чонгуку время выдохнуть, прийти в себя, почувствовать, как пульсирует член в его пальцах.             — Тэ! — Чонгук уже не просил, требовал чуть не плача. — Ну почему?             — Так будет сильнее, — ответил Тэхён, сам дрожа от нетерпения. — Доверься мне, детка.             Так повторилось пару раз. Останавливался, давая Чонгуку отойти от края, и снова начинал сначала медленно, потом быстрее, доводя до того состояния, когда тело уже не слушается, когда мысли кончаются, остаются только ощущения. Чонгук перестал спрашивать, перестал пытаться понять, просто отдался процессу, позволяя Тэхёну вести, останавливаться, снова начинать. Он чувствовал, как оргазм отступает и возвращается, каждый раз сильнее, острее, как тело становится ватным, как мысли путаются, и остаётся только ощущение — пальцы Тэхёна на его члене, его губы на его шее, его дыхание, такое же частое, такое же горячее. Мужчина понял, что сам уже на грани: член пульсировал в руке, мышцы живота свело, дыхание перехватило. Он видел закрытые глаза парня, на раскрасневшееся лицо, на приоткрытые губы, с которых срывались стоны и не остановился.             — Давай, детка, — прошептал Тэхён, когда Чонгук уже не мог больше терпеть, когда каждое движение отзывалось вспышкой перед глазами. — Кончай... я уже скоро.             Чонгук кончил так, как не кончал никогда. Тело выгнулось, не слушаясь, глаза закатились, рот открылся в беззвучном крике. Он чувствовал, как сперма выплёскивается на руку Тэхёна, на свой живот, на грудь Тэхёна — горячая, густая, её так много; спазмы сотрясали его тело, не прекращаясь, он не мог остановиться, не мог перестать дрожать, даже когда последние капли вытекли. Оргазм длился долгие секунды, которые растянулись в вечность, Чонгук потерял счёт времени, потерял себя, потерял всё, кроме пульсации внизу живота. Он упал на грудь Тэхёна без сил, как подкошенный, не в силах держать себя на руках. Мужчина отпустил себя, ощущая, как тело Чонгука расслабляется, как он обмякает, как стонет уже не от возбуждения, а от облегчения. Сквозь шум в ушах парень услышал, как Тэхён кончил с низким стоном, который вибрировал где-то под ним, в грудной клетке. Тэхён закрыл глаза, выдохнул, чувствуя, как сперма горячими толчками выплёскивается на их животы, смешиваясь. Они лежали мокрые, липкие, перепачканные друг другом и не могли пошевелиться. Чонгук сверху, полностью обессиленный, Тэхён снизу, прижимая его к себе, гладя по спине, по мокрым волосам. В комнате остро, терпко пахло сексом. Стоны стихли, осталось только тяжёлое дыхание.             Чонгук не помнил, как сполз с Тэхёна, продолжая обнимать своего мужчину, не помнил, как провалился в сон. Проскользнула только одна мысль: что это — самое правильное место на земле, где он хотел бы быть — в его объятиях. Тэхён не пытался его разбудить, не говорил, что нужно встать, смыть, переодеть. Он просто лежал, обнимал, понимая, что Чонгук засыпает на его груди, его дыхание становится ровным, глубоким. Тэхён уснул следом, проваливаясь в темноту без сновидений, кошмаров, не успев даже подумать о том, что нужно хотя бы пледом накрыться, организм просто отключился.

****

            Воскресенье они провели дома. Встали поздно: солнце, которого и так не было видно за тяжёлыми тучами, уже поднялось достаточно высоко, когда Чонгук открыл глаза, чувствуя на спине тёплую ладонь своего мужчины. За окном шёл дождь, настоящий ливень, который хлестал по стёклам, заставляя деревья гнуться до земли. Ветер завывал в щелях окон, и на улицу не хотелось даже смотреть, не то что выходить. Тэхён хорошо выспался впервые за много ночей — без кошмаров, без тревоги, которая вырывала его из сна в холодном поту. Он держал Чонгука в объятиях всю ночь, даже когда парень ворочался, даже когда ему самому становилось жарко от их сплетённых тел.             Чонгук проснулся в этот раз первым и не стал будить мужчину. Выбрался из-под его руки осторожно, стараясь не скрипеть кроватью, прошлёпал босиком в ванную. Знакомый скрип половиц, утренний полумрак, холодный кафель под ногами — дом всё ещё был пуст, можно не спешить. Он включил воду, встал под душ и почувствовал, как тёплые струи стекают по телу, смывая липкую сухость. Всё его тело — живот, пах, грудь — было в засохших следах спермы, неприятно за ночь стянувших кожу. Пальцы скользили по телу, оттирая то, что осталось от вчерашней ночи, со странным удовлетворением. Он умылся, почистил зубы своей зубной щёткой, которая уже давно стояла на полочке рядом со щёткой Тэхёна, на всякий случай. Посмотрел на себя в зеркало: взлохмаченный, с красными щеками, со следами от поцелуев на шее и горящими глазами. Улыбнулся своему отражению и вернулся в комнату, обмотав полотенце вокруг бёдер. Тэхён уже проснулся и сидел на кровати, потягивался, и хруст его позвонков было слышно даже с порога.             — Привет, — сказал Чонгук, подходя, садясь рядом, прижимаясь плечом к его плечу. — Выспался?             — Привет, малыш, спал как младенец, — Тэхён потёр лицо ладонями и расслабленно улыбнулся. — Впервые за две недели. Спасибо.             Чонгук ничего не ответил, лишь поцеловал его в плечо. Они сидели так несколько минут молча, глядя на дождь за окном, слушая, как ветер бросает капли в стекло.             — Никуда не поедем сегодня, — сказал Тэхён, вставая и направляясь в душ, — побудем дома.             Чонгук кивнул, ему и самому не хотелось выходить из дома, из этого тёплого, уютного пространства, где они были вдвоём, где никто не мешал, где можно было пока не прятаться. Они позавтракали вдвоём и разошлись по комнатам: Тэхёну нужно было работать. Он сел за стол в своей комнате, разложил документы, открыл ноутбук, начал подводить итоги командировки. Цифры, графики, отчёты — всё это надо было привести в порядок, чтобы в понедельник утром представить отцу. Чонгук заглянул к нему через час: мужчина сидел, нахмурившись, что-то печатал, иногда останавливался, перечитывал, стирал, писал заново.             — Не отвлекаю? — спросил Чонгук, замирая на пороге.             — Никогда, — ответил Тэхён, поднимая голову, и улыбнулся.             Парень улыбнулся в ответ, зашёл в комнату и без лишних слов, неловко плюхнулся Тэхёну на колени, что у того дыхание перехватило от этой внезапной близости. Обхватил руками за шею, прижался всем телом и потянулся за поцелуем. Мужчина обнял его, придерживая за поясницу, чтобы не свалился, и они целовались не спеша, в перерывах утыкаясь носами друг в друга, перебирая пальцами волосы, просто существуя в этой тишине, где не нужно было слов. Насытившись вниманием, юноша чмокнул мужчину в кончик носа, сполз с колен и вышел так же тихо, как зашёл. Тэхён остался сидеть, глядя в закрывшуюся дверь, и не мог заставить себя вернуться к цифрам ещё несколько минут.             У Чонгука были свои дела: подготовка к экзаменам, рисунок, который он забросил ещё до командировки Тэхёна. Он сел за стол, открыл планшет, но вместо того чтобы продолжить тот пейзаж, который рисовал неделю назад, начал новый. Набросал контуры, потом детали, потом тени. Рисовал Тэхёна, не такого, каким он был обычно: собранный, сильный, уверенный. А таким, каким увидел вчера: разбитым, потерянным, сидящим на кровати с трясущимися руками, с взглядом, который метался и не мог сфокусироваться. Просто любимым человеком, у которого есть слабости, страхи, боль. И который не боится показывать их ему.             Он изобразил его обнажённым по пояс, нарисовал плечи, ключицы, грудь. Не идеализировал, а оставил тени под глазами, лёгкую небритость, родинки, которые запомнил наизусть. Получилось до боли реалистично. Чонгук смотрел на портрет и чувствовал, как душа сжимается от нежности, от благодарности, от того, что Тэхён позволил ему увидеть себя таким. Не прятался, не отворачивался, не пытался казаться сильнее, чем был. Он рисовал до обеда и отвлёкся только когда госпожа Ким позвала есть. Господин и госпожа Ким вернулись из поездки, а Нари приехала из гостей почти сразу за ними, и к обеду воскресенья дом снова был полон. Чонгук спустился вниз, сел за стол напротив Тэхёна, и они ели молча, хватало взглядов, которые они бросали друг на друга, когда никто не видел.             После обеда они пошли в спортзал. По привычке, которая уже стала частью их распорядка: разминка, тренажёры, силовые упражнения. Чонгук замечал, как Тэхён смотрит на него с теплом, с облегчением, с какой-то радостью, которую не скрыть. Самому Чонгуку тоже было легче, потому что Тэхён вернулся, он был рядом, в одной комнате, и не нужно ждать вечернего звонка, чтобы услышать его голос. Парень не боялся, что сделает что-то не так, не стеснялся, когда Тэхён касался его, поправляя спину или руки. Тело слушалось лучше, мышцы запомнили, что от них требуется. Мужчина сказал, что он молодец, что прогресс виден и парень улыбнулся, чувствуя гордость.             Когда вечером они спустились в гостиную, там уже была Нари. Она сидела на диване с телефоном в руках, листала что-то, рассказывала без остановки о подругах, о школе, о том, что видела в интернете. Влюблённые сели на диван близко, но не касаясь друг друга, выдерживая дистанцию, которая была бы приемлема для друзей. Было странно сидеть рядом и не прижиматься плечом, не касаться пальцами руки, не шептать что-то на ухо. Хотелось так сильно, что Чонгуку приходилось сжимать пальцы в кулак, чтобы не потянуться к Тэхёну.             Нари выбрала комедию, и она смеялась громко, иногда комментировала, иногда поворачивалась к ним, ожидая реакции. Чонгук улыбался в нужных местах, но не слышал ни одной шутки. Мысли его были заняты теплом тела Тэхёна, которое он чувствовал на расстоянии вытянутой руки, его запахом. Мужчина сидел на диване рядом, делал вид, что смотрит на экран, но краем глаза следил за каждым движением своего парня. Ему тоже хотелось прикоснуться — просто взять за руку, провести пальцами по запястью, но Нари сидела с другой стороны, и нельзя было. Когда фильм закончился, Чонгук не выдержал. Слишком долго он сидел и не мог прикоснуться, слишком много накопилось за эти два часа.             — Я пойду к себе, — сказал он, почти подскакивая с дивана. — Дела нужно доделать.             Прозвучало неубедительно, но Нари не обратила внимания, но Тэхён сразу понял. Чонгук вышел из гостиной, поднялся наверх, зашёл в свою комнату и сел на кровать, сжимая в пальцах край футболки, ждал, зная, что любимый придёт. Мужчина задержался, просто из вежливости, не собираясь оставаться надолго, просто не мог уйти сразу, не попрощавшись с сестрой. Они поговорили о пустяках: о погоде, о том, что Нари нужно купить новые наушники, потому что старые сломались, о том, что было у Миён. Тэхён кивал, отвечал, слушая вполуха, но его мысли были наверху, в комнате Чонгука. Минут через десять он встал.             — Ладно, я пойду, — сказал он, поправляя ворот футболки. — Завтра рано вставать.             — Оппа, — сказала Нари, вдруг неожиданно серьёзным тоном, не таким, каким был минуту назад. Она сжала пальцы на коленях, замялась, будто не решаясь сказать. — Я хочу с тобой поговорить... Это важно.             Тэхён посмотрел на её напряжённое лицо, на то, как она теребит край кофты, как смотрит куда-то в сторону, понимая, что разговор у неё не короткий.             — Если не срочно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко, — можно завтра? Я очень устал сегодня... Да и завтра с утра отчёт сдавать.             Нари выдохнула с облегчением, как будто он дал ей отсрочку, которую она сама не знала, как попросить.             — Да, конечно, — сказала она. — Завтра, или когда получится. Ничего страшного, Спокойной ночи, Тэ.             Тэхён кивнул, пожелал ей спокойной ночи и поднялся наверх, сразу заходя к Чонгуку. Дверь была приоткрыта, он зашёл без стука, закрыл за собой, провернул ключ. Чонгук сидел на кровати, сжавшись в комок, и смотрел на дверь. В его глазах было такое сильное нетерпение, что старший почувствовал его кожей, ещё до того, как Чонгук бросился к нему, обхватил руками за шею, прижался всем телом.             — Я ждал, — сказал парень, уткнувшись носом в его плечо. — Целую вечность.             — Всего десять минут, — усмехнулся Тэхён, обнимая в ответ, прижимая, вдыхая запах его волос.             — Целую вечность, — повторил Чонгук, и в его голосе была такая серьёзность, что Тэхён перестал улыбаться.             Они стояли так несколько секунд посреди комнаты, обнявшись, не двигаясь. Тэхён отодвинулся немного, взял лицо своего мальчика в ладони, поцеловал сначала нежно, потом требовательнее, и Чонгук ответил, приоткрывая губы, впуская, тая. Они целовались долго, до тех пор, пока не начали слипаться глаза, пока не стало лень даже шевелиться, и они просто легли рядом. Чонгук прижался к Тэхёну спиной, мужчина обнял его, уткнулся носом в затылок. Говорили о глупостях, о том, какой фильм посмотрят завтра, о том, что Нари, наверное, хочет поговорить о чём-то важном, но Тэхён не хотел думать об этом сейчас. Сейчас он хотел только одного: чувствовать своего парня рядом, его дыхание, его пальцы, которые переплелись с его пальцами и не отпускали. Чонгук уснул быстро, как всегда в объятиях любимого, дыхание выровнялось, пальцы разжались, тело обмякло. Тэхён ещё немного полежал, слушая этот ровный, спокойный ритм, потом осторожно высвободил руку, поднялся с кровати и ушёл к себе, думая о том, что лучшее, что могло случиться за эту долгую, трудную неделю - просто быть рядом.

****

            Неделя началась обычно и шла своим чередом. Тэхён снова возил Нари и Чонгука в школу, как раньше, до командировки, до этой долгой разлуки, которая теперь казалась дурным сном. Чонгук просыпался утром и первым делом проверял телефон и отправлял сообщения с пожеланиями доброго утра, по привычке. Каждое утро начиналось с поцелуев в машине, после того как Нари выходила, в те несколько минут, которые принадлежали только им. Юноша был так счастлив, замечая, что улыбается просто так, без причины: в коридорах школы, сидя за партой, глядя в окно на дождь, который уже не казался таким унылым. Каждый вечер заканчивался объятиями в его комнате или в комнате Тэхёна, когда Чонгук пробирался к нему после отбоя, и они ложились вместе и просто лежали, говорили и засыпали в одной постели, а под утро парень уходил к себе, чтобы никто не заметил.             В среду утром они целовались, как обычно. Чонгук сидел на коленях у Тэхёна, прижимался грудью к его груди, водил пальцами по затылку. Поцелуй был глубоким, влажным, и Чонгук закрыл глаза, наслаждаясь вкусом, тем, как мужчина гладит его по спине. Но юноше вдруг показалось, что Тэхён как-то чуть отстраняется. Не сильно, едва заметно, но Чонгук чувствовал каждое его движение. Потом старший поморщился, быстро, на секунду, и парень заметил это. И стон, который вырвался из его горла, был не таким, как обычно, не низким, не рычащим, а скорее сдавленным, будто от боли. Чонгук остановился, открыв глаза, внимательно смотря на своего мужчину. Тот уже взял себя в руки, улыбнулся, притянул младшего обратно, продолжил целовать, будто ничего не случилось. Парень решил, что, наверное, случайно прикусил губу Тэхёна — такое иногда случалось, когда он увлекался. Подумал, что нужно быть осторожнее.             Вечером они снова были вдвоём в комнате Чонгука. Тэхён сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, Чонгук забрался к нему на колени, обхватил руками за шею, потянулся для поцелуя. Тэхён ответил мягко, нежно, но Чонгук заметил, как он напряжён, будто боялся сделать лишнее движение губами. Парень поцеловал его осторожно, стараясь не надавливать и не кусать. Но мужчина снова вздрогнул, чуть отстранился, и в этот раз Чонгук не мог не заметить: его лицо передёрнулось от боли, которую он пытался скрыть.             — Хён, — сказал парень, отодвигаясь, глядя ему в глаза. — Что происходит?             — Всё нормально, — ответил Тэхён слишком быстро.             — Не-а, не нормально, — Чонгук покачал головой. — Ты морщишься каждый раз, когда я тебя целую. Я делаю что-то не так, тебе больно?             — Нет, — Тэхён отвёл взгляд.             — Тогда что? — Чонгук не отступал. — Ты говорил, что мы должны быть честными. Если я что-то делаю не так — скажи.             Тэхён молчал, сжимая челюсть, сглатывая, будто не решаясь признаться в чём-то.             — Хён, — позвал Чонгук мягче, беря его за руку, сжимая пальцы. — Скажи... Я же волнуюсь.             Тэхён выдохнул тяжело.             — Зуб болит, — сказал он тихо, будто признавался в чём-то постыдном. — Ещё с понедельника. Я принимаю обезболивающее, но когда оно перестаёт действовать... снова болит и… целовать больно. Любое прикосновение отдаётся в челюсть.             Чонгук смотрел на него с искренним сочувствием. Но вместе с этим он был возмущён, что Тэхён терпит и ничего не делает, скрывая.             — И ты терпишь? — спросил он, и в голосе его прозвучало непонимание. — Зачем? Ты же не железный. Если болит — нужно к врачу.             Тэхён промолчал и напрягся, но уже не от боли, от чего-то другого.             — Запишись к стоматологу, — сказал Чонгук. — Есть же клиники, где принимают срочно. Не нужно терпеть, хён.             Мужчина молчал и смотрел в сторону, стараясь не встречаться с младшим взглядом. И Чонгук сначала подумал, что Тэхён просто занят, что некогда, что он откладывает. Но потом увидел, как он отводит глаза, как сжимает пальцы, как напряжены его плечи. И понял, что тут было что-то другое.             — Ты боишься, — сказал Чонгук, и сам удивился тому, что это прозвучало скорее утверждением.             Тэхён дёрнулся достаточно, чтобы Чонгук понял: он попал в точку.             — Что? — переспросил старший, без удивления, всего лишь попытка выиграть время.             — Ты боишься стоматологов, — сказал Чонгук, и сам не поверил тому, что говорил.             Тэхён ничего не ответил, но то, как он сжал губы, как его плечи ещё больше напряглись, как он сжал пальцы на колене в кулак, сказало Чонгуку больше, чем любые слова.             — Ты серьёзно? — Чонгук не мог поверить. Он смотрел на этого взрослого мужчину: на его широкие плечи, на сильные руки, на лицо, которое обычно было таким уверенным, таким спокойным. Его большой, сильный, смелый мишка, его защита и опора. Боится стоматолога? Это было настолько нелепо, настолько по-человечески, что Чонгук не сдержался, и короткий смешок вырвался прежде, чем он успел прикусить губу.             Тэхён повернул голову, посмотрел на него с обидой, но в глазах уже мелькнула улыбка, которую он пытался спрятать.             — Ты смеёшься, маленький поросёнок? — спросил он с возмущением. — Меня тут мучают ужасные боли, а он смеётся.             — Прости, — сказал Чонгук, пытаясь сдержать улыбку, но она всё равно прорывалась. — Прости, я не хотел. Просто... ты такой... и вдруг...             — Я с детства боюсь, — сказал мужчина, и в его голосе появились нотки оправдания. — Там больно… Сверло жужжит… Иглы эти... У меня плохой опыт был… очень плохой.             Сильный, взрослый мужчина Чонгука был такой уязвимый в этой маленькой, обычной человеческой слабости, что парню безумно хотелось защитить его, помочь.             — Хён, — сказал он, поглаживая лицо Тэхёна ладонью. — Ты можешь пойти со мной. Ну, то есть, хочешь, я пойду с тобой. Посижу рядом, подержу за руку.             — Я не маленький, — буркнул Тэхён, но младший видел, как его глаза потеплели.             — И что? — Чонгук пожал плечами. — Я буду рядом. И, знаешь, там совсем теперь не страшно. Современные технологии, анестезия. Ты ничего не почувствуешь, честно. Я сколько раз лечил зубы, это просто, хён.             Тэхён молчал несколько секунд, потом выдохнул и кивнул.             — Ладно, я запишусь завтра.             Чонгук погладил его по щеке большим пальцем, медленно, нежно, стараясь передать через это прикосновение всю свою поддержку, всю свою уверенность. Тэхён закрыл глаза, прижался щекой к его ладони, расслабляясь. Он сделает это ради себя, и немного — ради Чонгука.             — Молодец, — сказал парень. — Ты справишься. Мой самый смелый мишка на свете.             — Не смеши, — буркнул Тэхён, но уголки его губ дрогнули в улыбке.             В четверг они переписывались всё утро короткими сообщениями, между делами, между уроками. Чонгук писал: «Ты записался?», «Когда?», «Ты не бойся, всё будет хорошо». Тэхён отвечал односложно, но Чонгук чувствовал, как он собирается с духом. Ближе к обеду пришло сообщение: «Записался, на три часа». Чонгук отправил смайлик с сердечками, потом добавил: «Я горжусь тобой. Ты сможешь. Думай о чём-нибудь приятном». Тэхён ответил: «О тебе и буду думать». Чонгук покраснел, убрал телефон в карман и до конца урока не мог перестать улыбаться.             В три часа Тэхён зашёл в кабинет стоматолога. Чонгук писал ему каждые десять минут, не требуя ответа, просто чтобы поддержать: «Ты молодец, что пришёл», «Скоро всё закончится». Тэхён отвечал коротко: «Спасибо», «Держусь», «Скучаю». Мужчина прислал смайлик испуганного медвежонка, и Чонгук улыбнулся, представив, как он сидит в комнате ожидания, сжимая подлокотник. Тэхён действительно сидел в кресле, сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, и слушал жужжание бормашины рядом в кабинете, сквозь наушник, в котором играла спокойная музыка. Думал о лице своего парня, о его больших глазах, о том, как он морщит нос, когда смеётся, как он улыбается, когда говорит «мой мишка». О его ласковых руках, о его нежном голосе. И боль отступала в воспоминаниях о детском страхе, о том дне, когда он впервые заплакал в стоматологическом кресле. Потому что Чонгук был рядом, в мыслях, в сообщениях, в каждом слове, которое он писал.             В три часа дня Чонгук сидел на уроке, сжимая телефон под партой и ждал. Сообщение пришло в три сорок семь: «Всё сделал. Жив». Чонгук выдохнул так громко, что учительница обернулась. Он извинился, сделал вид, что кашляет, и под партой написал: «Ты молодец! Я так горжусь тобой, мой храбрый мишка. Не представляешь, как!»             Вечером Тэхён вернулся домой, поднялся к Чонгуку и, гордый, счастливый, с порога показал ему вылеченный зуб. Широко улыбнулся, показывая пломбу, и Чонгук громко, облегчённо рассмеялся, бросаясь ему на шею.             — Ты справился, хён! — сказал он, обнимая, прижимаясь всем телом. — Я знал, что ты сможешь.             — Спасибо, — сказал Тэхён, уткнувшись носом в его макушку. — Без тебя бы не решился.             Тэхён поцеловал его осторожно, не касаясь той стороны, где был вылеченный зуб, и Чонгук ответил нежно, бережно. Они стояли так, обнявшись, посреди комнаты, и Чонгук думал о том, как странно устроена жизнь: большой, сильный мужчина боится стоматолога, а маленький, хрупкий парень поддерживает его и говорит, что он гордится. И это было правильно, по-настоящему. В четверг вечером Чонгук готовился к важному тесту: повторял материал, решал задачи, читал конспекты. Тэхён тоже готовился к переговорам с новым крупным заказчиком. Они сидели в комнате Чонгука: он за столом, Тэхён на кровати с ноутбуком на коленях. Стараясь не мешать друг другу, но чувствовать присутствие, иногда бросая короткие взгляды. И это именно то, что нужно — молчаливая поддержка близкого человека рядом.             В пятницу утром Чонгук написал тест. Волновался, но справился, был почти уверен, когда вышел из класса, что всё сделал правильно. Тэхён написал сразу после переговоров коротко: «Всё прошло отлично. Заказчик доволен». Чонгук ответил: «Я тоже. Тест сдал». Тэхён прислал смайлик медвежонка с сердечками. Чонгук улыбнулся, убрал телефон в карман и до конца учебного дня не мог перестать чувствовать гордость, облегчение, счастье.