Неси свое Чудо (Потеряй свою Веру)

Оказалось, Вэням было не всё равно. Вэй Усянь, правда, этого не постиг, хотя, находясь в бегах, он не переставал яростно клясть всё на свете. Лишившись руки, он больше не был ни тем лучником, ни тем мечником, каким был прежде — он определённо больше не был первым учеником Юньмэн Цзян, так какого дьявола Вэни всё ещё преследуют его? Да, Вэнь Чао — ублюдок, и, да, Вэй Усянь оскорбил его наложницу, но, чёрт возьми, неужели у них нет дел поважнее, чем гнаться за ним до самого Илина и дальше? Предполагалось, что Вэй Усянь сейчас будет разрабатывать план. Он думал, что начнёт с исследования сторожевых башен Вэнь — колдовства, стоящего за ними, самой природы их контроля. Затем он мог бы устроить саботаж, а потом... а потом — что-нибудь ещё. Детали, второй этап, неважно. Но он не мог приступить даже к первому этапу. Он спал в пещерах и дуплах, и всякий раз, когда у него выдавалось несколько часов передышки, он пытался создать какой-нибудь иллюзорный талисман. Ему нужно было войти в город — в любой город — чтобы узнать новости, а отсутствие руки делало его слишком заметной мишенью. Пока что ему удалось лишь краем уха услышать, что за его голову, по-видимому, назначена цена, и Вэнь Чао лично поручено её получить. С ним Вэнь Чжулю, и в мире не было двух людей, которых Вэй Усянь ненавидел бы сильнее. Но он ничего не мог с ними поделать — не сейчас, не в таком состоянии. Он был измотан, изнурён, уже много дней не был в тепле и сухости, и слишком много дней обходился без нормальной еды. Он был истощён недостатком сна, и у него по-прежнему была только одна рука. В таком состоянии он не мог ясно мыслить. Всё больше и больше казалось, что он не только не сможет спасти Лань Ванцзи, но и вскоре сам будет схвачен. Если до этого дойдёт, он намерен позволить себя убить. Он не так хорош, как Лань Ванцзи, в искусстве превращаться в холодный нефрит. /// Этой ночью он спит на старом кладбище. Он не думает, что Вэни будут искать его здесь; ни один здравомыслящий человек не захочет ночевать в подобном месте, но Вэй Усянь едва ли был в здравом уме и очень, очень устал. В таком состоянии, если его заберёт мстительный дух, он, возможно, даже будет рад. Может быть, став призраком, он сможет лучше помочь Лань Ванцзи. Он спит на сырой земле между двух могил — так, как не должно спать ни одно живое существо. Голоса, вторгающиеся в его сны, не столько зловещие, сколько навязчивые и монотонные, не знающие усталости. Ты наш. Присоединяйся к нам. Присоединяйся к нам. Ты наш. Мы можем помочь. Ты наш. Будь нашим. Останься. Он рывком пробуждается, когда над горизонтом разливается рассвет; зубы его стучат, а тело сотрясает яростная дрожь. Он всё ещё слышит их. /// После этого он начинает терять себя. Сама земля в Илин пропитана тёмной энергией, и чем дальше от города, тем она гуще. Вэй Усянь не мог понять: то ли она питается им, то ли он питается от неё. Он чувствует себя призраком, и поверил бы в это, если бы не голод. Он был почти уверен, что призраки не должны страдать от голода в этом сугубо человеческом смысле — со сведённым животом и обессилевшими конечностями. И он чувствует её — свою правую руку — всё сильнее, день ото дня, и именно в эти моменты он начинает подозревать, что окончательно сходит с ума. Это приводит его в ужас. Потеря жизни не казалась такой уж большой ценой, но потерять рассудок… Было ли это высокомерием — так цепляться за него, так гордиться им? Это было всё, что у него всегда было. В те времена, когда не осталось ничего другого — ни родителей, ни дома, ни стабильности, ни утешения — у него всегда был он сам и его лучшее оружие: острый ум, зоркий взгляд и твёрдые руки. Он знал, всегда определял себя через эти вещи, черпая уверенность в том, что он способен — способен на большее, чем кто-либо из тех, кого он знал. А потом он встретил Лань Ванцзи и впервые подумал: «О, а вот и тот, кто может за мной угнаться. Тот, за кем, возможно, мне самому придётся потрудиться, чтобы угнаться». Истинное соответствие. Равный. Это пьянило — испытывать себя на пределе против равного по силе, заглядывать в каждый уголок своих способностей, себя самого, и чувствовать, как он растёт, расширяется, становится большим. Теперь… Его руки нет, а разум, кажется, вот-вот сломается. Он знает, что это. Он умён и много читал, вопреки тому, что подозревали все его учителя. Он слышит это сейчас, глубоким, суровым тоном Лань Цижэня, дидактичным, фактическим и таким тупым, где к каждому слогу цепляется предостережение: «Чрезмерное воздействие тёмной энергии». Он знает. Он чувствует себя перенасыщенным ею. Сон среди мертвецов к этому и приводит, и даже к худшему, если он не будет защищаться, а он не медитировал уже много дней. Он мог бы, но есть голод, изнеможение и погоня. И… И часть его не хочет. Та часть, что до краёв наполнена его собственной тёмной энергией. Алым гневом, чёрной ненавистью, болью, что исказилась и преобразилась до неузнаваемости... и так сладко поддаться ей, прекратить сопротивление — стать ею без остатка и никогда не оглядываться. Искушение ошеломляет, и бывают моменты, когда он просыпается с диким желанием сдаться, царапая землю, как животное, от того, как сильно он этого жаждет. Но у него всё ещё есть они, и потому он не может. Нежная сирень Шицзе, убаюкивающая колыбельная; яростный пурпур Цзян Чэна, как свежий синяк; Дядя Цзян и даже Госпожа Юй — палитра приглушённых фиолетовых тонов. И затем, ярче всего на свете, есть он — сияющий ослепительным белым, лишь по краям едва заметно переходящим в мягкую лазурь. Лань Чжань. Вэй Усянь не может отпустить. Он не понимает этого. У него много друзей. Он всегда легко заводил друзей. Лань Чжань, если бы его спросили, вероятно, даже не назвал бы их друзьями, но Вэй Усянь не может его отпустить. Он не знает почему. Да и имеет ли это значение? Лань Чжань важен. Важнее всех, он просто знает это. Разве этого не достаточно? /// Позднее Вэй Усянь так и не узнает, намеревался ли он сам попасть на Луаньцзан, или его туда загнали псы Вэнь Чао. Возможно, ни то, ни другое, или и то, и другое сразу. Всё, что он знает наверняка, — это то, что он до мозга костей устал от этой охоты и от хора мёртвых голосов в своей голове, который никак не умолкал. Это почти облегчение — рухнуть в узкую долину, тонущую в тёмной энергии, вот только она обжигает всё, к чему прикасается: кислотой на коже, огнём в волосах. Так темно, что он ничего не видит — с открытыми или закрытыми глазами, — тени и образы пляшут перед ним, тянутся, хватают, цепляются. Он не видит, но он чувствует, как движется его правая рука, и это единственная часть его, которая чувствует себя правильно. Словно она здесь дома. Словно она стала сильнее. Похоже, он проиграл свою битву за рассудок. Время здесь не имеет значения, но в какой-то момент он осознаёт — внезапно и из ниоткуда — что стоит пред Ней, глубинным, темнейшим сознанием во всём сущем. Она взирает на него мириадами глаз, и каждый взгляд — проникающий, вторгающийся, режущий его, словно нож. Он вскидывает голову, выпрямляясь. Он не спрашивает: «Кто ты?». Он спрашивает: — Чего ты хочешь? Её воля сгущается в ответ, беззвучный и оглушающий одновременно. ТЕБЯ. Он криво усмехается. — Я не тот, кого ты можешь заполучить. ПОЛУЧИ, ЧТО ХОЧЕШЬ ТЫ. — О? И чего же? МЕСТИ. НАКАЗАНИЯ. Я ПОМОГУ. СИЛЫ. Я ДАМ. СПАСИ ЕГО. Я СДЕЛАЮ. УБЕЙ ТЕХ, КТО КОСНУЛСЯ ЕГО. Я УНИЧТОЖУ. Значит, Она умеет его читать, — равнодушно отмечает он и кашляет кровью. Она умеет его читать и знает, куда давить. Он вытирает рот; кровь испаряется, не успев коснуться кожи, и он снова заставляет себя выпрямиться. Он даже не заметил, как рухнул на землю. — Чего ты хочешь? — спрашивает он, качаясь на ногах, но не сдаваясь. — Чего ты на самом деле хочешь? Тишина. Затем. НАРУЖУ. НАРУЖУ. Я ХОЧУ НАРУЖУ. ГОЛОД. ХОЧУ НАРУЖУ. НАКОРМИ. Он моргает, заставляя себя думать, обрабатывать информацию. Эта тёмная энергия древняя, она существует здесь с незапамятных времён, заточённая. Барьеры, охраняющие Луаньцзан, были установлены первыми заклинателями, задолго до того, как возникли нынешние кланы. Она всемогуща, по сравнению с тёмной энергией сегодняшнего дня, но Она в ловушке. Она не может пересечь эти барьеры, если только кто-то не впустит Её в себя и не вынесет Её наружу. Он хмурится. Он ненавидит мир таким, какой он есть, но не настолько, чтобы выпустить Её на него. — Мы заключим сделку, — говорит он, снова чувствуя вкус крови; его ядро из последних сил заставляет его дышать. СДЕЛКУ? — Я выведу тебя отсюда. Но ты останешься привязанной ко мне. Будешь повиноваться мне. А я дам тебе пир, о котором ты не могла и мечтать. ХОХОТ. Он чувствует, как сами его кости крошатся в пыль. НИ ОДНОЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ РУКОЙ НЕ СДЕРЖАТЬ МЕНЯ. СЛАБАК. НЕ МОЖЕШЬ ПОВЕЛЕВАТЬ МНОЙ. Он усмехается, вскидывая подбородок. Вызов. Нет, лучше — дерзость. Он никогда не мог устоять перед таким. И он никогда не проигрывал. — Я сплету поводок, который ты не разорвёшь, — он исступленно смеётся. — И ты будешь слушать, если хочешь пищи. С этими словами он закрывает глаза и ныряет с головой в свою собственную тьму, в свой собственный океан тёмной энергии, который он всё это время пытался игнорировать, от которого пытался сбежать. Он думает о Пристани Лотоса, затмённой чёрным Солнцем Вэнь. Он думает о мече Госпожи Юй, её пепельном лице и дрожащей губе. О дяде Цзяне и его сломленном духе. О слезах шицзе. О бессильной ярости Цзян Чэна. Он думает о людях Юньмэна, превращённых своей виной и горем в живых призраков. Но больше всего, он думает о Лань Ванцзи — растоптанном, замученном, осмеянном тварями, которые не заслуживали дышать с ним одним воздухом, которых нельзя было даже назвать людьми. Его тёмная энергия в этот миг обращается в чёрную ненависть, и он выкрикивает её — свою бездонную, всепоглощающую ярость — и вскидывает обрубок правой руки в воздух. Боль... не сравнима ни с чем, что он когда-либо знал. Кожа, покрывающая его культю, разрывается, и новые кости начинают расти — чёрные, ледяные, но каким-то образом обжигающие. Сантиметр за сантиметром, костяная рука обретает форму, пока он продолжает направлять свою тёмную энергию сквозь ядро в руку, которую он ещё не видит, но уже ощущает — злую, могущественную и мёртвую. Сухожилия, мышцы и, наконец, кожа, призрачно-бледная и холодная как камень. Его горло кровоточит, чёрная кровь стекает по подбородку, пока он выкрикивает из себя последний воздух вместе с заклинанием, которое его разум только что завершил. Непроверенное, неиспытанное, но виденное им во снах, снова и снова, нашёптанное ему той частью его сознания, что носила лицо Лань Чжаня, его бледные губы и запавшие глаза. Настоящий Лань Ванцзи был бы в ужасе, узнав об этом святотатстве, но Вэй Усянь сможет с этим жить. Пока он получает то, чего хочет, он сможет жить с чем угодно. С рычанием он открывает глаза, чтобы посмотреть прямо на Неё, и находит Её — неуверенной, ждущей. Тогда он смеётся и чертит печать в мёртвом воздухе своей новой правой рукой — частью Её, что теперь навсегда слилась с ним; частью, которой он повелевает. Она вопит. /// Говорят, никто не может войти на гору Луаньцзан и выйти прежним, — если вообще выйдет. Однажды туда вошёл человек, а когда он вышел, невыразимая тьма вышла вместе с ним. В тот день Вэнь Чжулю, Сжигающий ядра, умер — ужасно, хотя он и не издал ни звука, пока свежеподнятые мертвецы рвали его плоть. В тот день родилась легенда об Илин Лаоцзу. Вэй Усяню плевать на легенды. Он клянётся и ярится, потому что Вэнь Чао удалось сбежать, и вымещает это на любом Вэне в поле зрения. Он не то чтобы чувствует свою новую правую руку, хотя она и повинуется ему, как старая. Он не может держать в ней меч, но это едва ли кажется важным. Он бредёт по улицам Илина, неузнанный, и пытается ощутить солнце на своём лице. Он обнаруживает, что лишь самая острая пища всё ещё сохраняет толику вкуса, и что никакое количество алкоголя больше не может его опьянить. Он носит на поясе чёрную флейту, хотя и редко на ней играет, и его голод обостряется, лишь когда он слышит музыку, льющуюся из домов увеселений поздно ночью. Он изголодался по мелодиям, но все они, так или иначе, не те, и он уходит, неудовлетворённый и жаждущий. Он направляется на восток, а затем на север, и смотрит на солнце лишь с неправильной стороны рассвета.