Неси свое Чудо (Потеряй свою Веру)

Большинству людей выпадает удача — или неудача, как посмотреть, — пережить событие, меняющее жизнь, лишь раз. То самое, что полностью сдвигает их мировоззрение и заставляет переоценить всё, что они о себе знали. Мэн Яо пережил не один, а два таких потрясения всего за несколько лет. Ему ещё предстояло определить, можно ли считать это удачей. Первое потрясение случилось, когда он, взяв жемчужину, подаренную матерью, отправился в Башню Золотого Карпа, чтобы представиться своему отцу, Цзинь Гуаншаню. Всё пошло... не совсем так, как он себе представлял, и его мировоззрение радикально изменилось к тому времени, как он достиг последней ступени той самой лестницы, с которой его спихнули. Его отец, как оказалось, не имел ничего общего с тем образом, что рисовала его мать. Единственным светлым пятном в этом открытии было то, что она не дожила до этого дня, чтобы узнать правду. До того момента Мэн Яо, как и многие юноши, лелеял мечты. Его главной мечтой было занять почётное место в мире совершенствования рядом со своим отцом. Однако после того дня Мэн Яо осознал: мечты непрактичны. Планы — куда надежнее. И если он чего-то хотел, он должен был сам этого добиться. Любая оставшаяся сентиментальность будет лишь помехой. /// Он остаётся в Ланьлине скромным счетоводом, наблюдая, слушая и учась. Всё, что он видит, слышит и чему становится свидетелем, превращается в кирпичики его нового, куда более прочного плана. Он всё ещё хочет стать видной фигурой в мире совершенствования, но теперь он больше не желает делать это рядом с отцом. Он намеревается сделать это вместо своего отца. Он также намеревается взобраться куда выше, чем его отец когда-либо осмеливался. В конце концов, он мог бы сделать гораздо больше с тем, что его отец имел и бездумно растрачивал. Мэн Яо беспредельно прагматичен в своих оценках и анализе. Из-за отсутствия должного руководства и обучения, его совершенствование слабо, и вряд ли сильно разовьётся. Следовательно, оно не может стать его главным инструментом или оружием. Следующий вероятный вариант — влияние — у него отсутствует, поскольку он — никто. Те, кто узнают о его истинном происхождении, как правило, лишь смеются над ним. Ненасытная похоть его отца была достаточно скверной, но его мать... была блудницей. Даже служанка была бы приемлемой — кто-то низкого положения, но всё же уважаемый, приличный и, следовательно, принятый. Увы, ремесло его матери закрыло для него и эту дорогу. Тем не менее, связи и влияние можно было обрести, и стать полезным кому-то ещё более могущественному было бы хорошим началом. Мэн Яо рассматривает варианты, оставаясь на месте и собирая информацию. Довольно рано он понимает, что Вэнь Жохань — его лучшая ставка. Большая война кажется неизбежной, а если нет, то что помешает Мэн Яо самому запустить эту лавину? Он сделает себя полезным главе клана Вэнь, затем прибудет в Ланьлин во главе армии Вэнь, и клан Цзинь станет его наградой. Он, конечно, будет подчинённым Вэнь Жоханя, но с этой проблемой он сможет разобраться позднее. Приняв такое решение, Мэн Яо проводит время, собирая жизненно важные сведения и выжидая, пока не почувствует, что настал подходящий момент. Когда разносится весть, что Облачные Глубины сожжены, а все видные наследники кланов захвачены в заложники и доставлены в Цишань, Мэн Яо понимает, что момент настал. Он заканчивает приготовления, собирает вещи и отправляется в Безночный город. Он никак не предполагал, что это станет вторым моментом, который навсегда изменит ход его жизни. /// Сначала он видит лошадь — роскошную белую кобылу, которая, должно быть, стоила целое состояние. Она с опаской смотрит на Мэн Яо, когда он приближается, но не сдвигается с места, где она... ах, да, она заслоняет кого-то на земле. Своего всадника, который, похоже, сполз с седла от крайнего истощения. Лошадь тихо ржёт, то ли встревоженно, то ли предупреждая, и человек, рухнувший на землю, поднимает взгляд. Безупречно отрепетированная дружелюбная улыбка Мэн Яо застывает на его лице, а мысли — резко застопориваются. Дерьмо. Он никогда не забывает лиц. Он вообще ничего не забывает, но даже если бы он мог, даже если бы у него не было этого особого таланта, он не думает, что когда-либо смог бы забыть это лицо. Цзэу-цзюнь, Лань Сичэнь, заслуженно первый в списке самых прекрасных молодых господ. Мэн Яо живёт и дышит ложью и лестью, которым он научился у колен матери как механизму выживания. Но Лань Сичэню он не смог бы польстить, даже при всём желании. Его внезапно отбрасывает на год назад — в шумную чайную в Ланьлине, в тот день, когда на город обрушилась гроза. Мэн Яо в тот момент был занят тем, что его демонстративно презирала группа проезжих заклинателей, и тут, ища укрытия от дождя, вошёл Лань Сичэнь. Мэн Яо смотрел на него и улыбался, как глупец, — так, как он никогда в жизни никому не улыбался. На одно лишь мгновение он напрочь забылся. Он указал на место напротив себя, одно из немногих свободных в зале, и Лань Сичэнь улыбнулся ему в ответ. А затем один из этих кретинов перехватил его, кланяясь, подобострастно улыбаясь и бросая взгляды на Мэн Яо, торопливо объясняя и «просвещая» Цзэу-цзюня, почему тому не пристало сидеть за одним столом с Мэн Яо. Мэн Яо стиснул зубы при этом зрелище. Могли ли они вообще претендовать на знакомство с Лань Сичэнем, или просто пытались выслужиться, чтобы заработать эту привилегию за счёт Мэн Яо? Он наблюдал, словно ища этой муки, как покраснели кончики ушей Лань Сичэня, и как тот бросил мимолетный взгляд на Мэн Яо, который всё ещё стоял там, как истукан. А потом... Лань Сичэнь сказал что-то, отчего те люди побледнели и поспешно отступили. И затем он подошёл к Мэн Яо, поклонился ему с вежливым приветствием, как равному, и промолвил: — Молодой господин не будет возражать, если я присоединюсь к нему? К тому моменту Мэн Яо практически потерял дар речи, но они поговорили, пусть и недолго. У него абсолютная память, но он, хоть убей, не мог вспомнить ни единого слова из того разговора. Что-то о погоде, вероятно. Может быть, о чём-то ещё. А потом гроза закончилась, и Лань Сичэнь ушёл, оставив на прощание ещё одну невыносимо добрую, нежную улыбку. И вот теперь он здесь. На земле, белые одеяния измяты, пот склеил волосы на лбу, и в каждой черте его сквозила полная измождённость. И всё же, каким-то образом, он оставался самым прекрасным созданием во всём сущем. Который сейчас моргал и неуверенно улыбался. — Прошу прощения, Молодой Господин… Мы ведь встречались, не так ли? — Мэн Яо, — слышит Мэн Яо собственный голос, с далёким чувством неверия и растущей паникой. — Этот низкий польщён, что Цзэу-цзюнь помнит меня. — Ах, прошу, не стоит… — Лань Сичэнь качает головой, усталость омрачает его черты. — Нет нужды в— Тем временем разум Мэн Яо уже лихорадочно просчитывал варианты. Облачные Глубины сожжены, и он слышал, что Лань Ванцзи был доставлен в Цишань вместе с остальными наследниками кланов. Это значит— Этот человек — беглец. — Цзэу-цзюнь, вам не следует здесь находиться, — говорит Мэн Яо, быстро оглядываясь по сторонам. — Вы ведь в бегах, верно? Патрули Вэнь весьма часты в этом районе. Мэн Яо, вообще-то, выбрал эту дорогу именно по этой причине — ему нужен был «эскорт» до Безночного города. Теперь… — Вы совершенно правы, конечно, — соглашается Лань Сичэнь и с видимым усилием поднимается на ноги. Он почти тотчас же опёрся на свою лошадь. — Вот только, боюсь... мне некуда идти. — Он едва заметно морщится. — Вам не стоит задерживаться со мной, Молодой Господин Мэн. Я не хочу подвергать вас опасности. Нет, Мэн Яо не следует задерживаться. Мэн Яо следует отвести его к ближайшему патрулю Вэнь и заслужить себе не просто приглашение в Безночный город, но и столь желанную награду — внимание и благосклонность Вэнь Жоханя. Судьба явно благоволит ему, раз преподносит такой дар. Он не должен его упускать. Он должен— — У меня есть укромное место, где бы вы могли укрыться, Цзэу-цзюнь, — слышит он собственный голос. — Оно надёжно спрятано и не слишком далеко. Я обещаю, никто вас там не найдёт. Что ты делаешь? ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! Но глаза Лань Сичэня загораются внезапной надеждой, и он смотрит на Мэн Яо с таким выражением, что Мэн Яо понимает — бесповоротно и в одно мгновение — что он готов умереть, чтобы защитить этого человека. Вероятно, так и будет. /// У Мэн Яо возникла проблема. Проблема весьма высокого роста, невероятно красивая и буквально неземная. В мозгу Мэн Яо завелась часть, которая не желает ничего, кроме как сидеть у ног этой проблемы целыми днями, обожающе глядя вверх, не моргая. Эта часть, похоже, — дикая кошка. Существует также отчётливая и тревожная вероятность, что Мэн Яо слетает с катушек. Он селит Лань Сичэня в крошечном домике, вдали от любой возможной человеческой деятельности — одном из трёх убежищ, которые Мэн Яо так вдумчиво приготовил для себя за эти годы. Он каждый день возвращается в город — на работу и для сбора новостей. Лань Сичэнь… остаётся. А ещё он разговаривает. Он продолжает улыбаться Мэн Яо, будто доверяет ему, что, очевидно, безумие, но почему-то не роняет его в глазах Мэн Яо. Что лишь усугубляет ситуацию. И вот так просто, планы Мэн Яо отправиться маршем в Цишань, очаровать Вэнь Жоханя и вернуться в Ланьлин во главе армии Вэнь — пошли прахом. Он даже не может вспомнить момент, когда принял это решение. Его планы просто исчезли, словно их никогда и не было. Ему потребовалось несколько дней, чтобы хотя бы заметить это. Ужасающе. Лань Сичэнь рвёт свою одежду, пытаясь её постирать. Он настаивает, смущённый и краснеющий (очаровательно!), что он знает, как это делается, что он справится с такой задачей. Мэн Яо кивает, улыбается, верит. Он готов поспорить на всё серебро, что у него есть, что Лань Сичэнь не делал ничего подобного уже много лет. Он предлагает взять это на себя и не знает, как скрыть тот факт, что его руки слегка дрожат — лишь от прикосновения к ткани, которая касалась божества. Может быть, он болен. Честно говоря, это бы многое объяснило. В первый раз, когда Лань Сичэнь робко называет его «А-Яо», дикая кошка в голове Мэн Яо мурлычет так агрессивно, что он не понимает, как его мозг ещё не вытек из ушей. Невероятно. Это даже не плотское желание, несмотря на его размышления о силе этих рук. На божество не вожделеют, если только ты не по-настоящему порочен или не уверен в себе больше, чем король призраков. Мэн Яо не знает, к какой из этих категорий относится эта его часть — возможно, к обеим, — но эту часть легко игнорировать. Другая часть доставляет ему проблемы. Та, что настаивает, будто Лань Сичэнь — вневременное произведение искусства. Что его следует обрамить, как драгоценную картину, окружить прекрасными вещами, чтобы подчеркнуть его совершенство, дабы Мэн Яо мог смотреть на него и беседовать с ним исключительно стихами, и каждый день изобретать новый способ вызвать эту нежную, сокрушающую душу улыбку. Всё это невероятно проблематично. Это было бы проблематично в любое время, но особенно сейчас, когда реальность безоговорочно ужасающа для кого-то вроде Лань Сичэня. Мэн Яо с самого начала мало что имел, поэтому он не может в полной мере представить, каково это — жить под постоянной, реальной угрозой потерять всё. Каждый день он уходит в город, и каждый день Лань Сичэнь ждёт его... дома, затаив дыхание в ожидании любых вестей. Он не докучает, кажется, ценя шаткое положение Мэн Яо даже больше, чем сам Мэн Яо, поэтому он деликатен, не давит и полон тихого отчаяния. В первый раз, когда Мэн Яо приносит ему настоящие новости, он выслушивает сполна. Лань Ванцзи был замечен в Цишане, в лагере перевоспитания Вэнь. Мэн Яо знает, как добывать сведения, когда они есть, поэтому он также знает то, о чём не сплетничают на рынке или в чайных. Лань Ванцзи ранен, и у Вэнь Чао хватило наглости — и, в самом деле, ума — конфисковать у всех мечи. Лань Сичэнь бледнеет от этого, но Мэн Яо не готов к тому потоку, что за этим следует. Это мучительно, не особо информативно и в основном сводится к: — О, нет, Ванцзи... Дядя должен был отослать тебя, а не меня, о чём он думал, почему я позволил ему, теперь он ранен, и совсем один, а я бесполезен, Ванцзи, Ванцзи, Ванцзи! Мэн Яо, который никогда не видел Лань Сичэня иным, кроме как безупречно собранным, ... в растерянности. Он пытается пробиться сквозь... это, призывая все крупицы знаний о младшем из Двух Нефритов, которыми он обладает. — Сичэнь-гэ, я понимаю ваше беспокойство, но не отчаивайтесь. Я слышал, что Второй Молодой Господин Лань — очень способный заклинатель. Лань Сичэнь бросает на него несчастный взгляд, но кивает, кажется, находя некоторое утешение в этом знании. — Ванцзи очень силён. Дядя намеренно подводил его несколько раз, как и меня, просто чтобы проверить его, и он всегда выходил победителем. Но он так юн, А-Яо! А если у него даже нет меча… Он тревожится ещё долго, а Мэн Яо слушает и издаёт успокаивающие звуки. Разговор оставляет его с двумя выводами. Во-первых, Лань Сичэнь — обожающий старший брат, такой, каким старший брат и должен быть, но каким редко бывает в реальности. Это оставляет у Мэн Яо горький привкус во рту, когда он думает о своей собственной ситуации: у него есть один подтверждённый сводный брат, и, по общему мнению, он не то что не обожающий, но и не особо приятный. Одному небу известно, сколько ещё их скрывается по углам, учитывая, что Цзинь Гуаншань, похоже, разбрасывал свои печально известные «жемчужины», как дождь. Мэн Яо сомневается, что кто-то из них лучше. Во-вторых, Лань Ванцзи, по оценке Мэн Яо, — изнеженный и избалованный ребёнок, чьи таланты и достижения сильно переоценены. Лань Цижэнь, бесспорно, сделал правильный выбор, отправив в безопасное место своего старшего племянника, и должен был поступить так же, даже если бы их старшинство было обратным. Мэн Яо одобряет. Едва ли две недели спустя, Мэн Яо вынужден пересмотреть этот вывод. Лань Ванцзи, при том что они даже не встречались, начинает его раздражать. /// Вэнь Чао притащил в Безночный город огромную тушу убитой Черепахи-Губительницы, заявляя, что это он с ней покончил. Мэн Яо сомневался, что ему кто-то поверил, но, в конце концов, клан Вэнь даже не смог сохранить лицо. Адепты Цзян и Цзинь — (сводный брат Мэн Яо, по-видимому, был не совсем бесполезен) — спасли настоящих истребителей: а именно, первого ученика Юньмэн Цзян Вэй Усяня и (разумеется, ведь жизнь Мэн Яо — это сплошная насмешка) наследника клана Лань, Лань Ванцзи. Откровенно говоря, Мэн Яо был впечатлён. Мифической черепахе было более четырёхсот лет, и она была до краёв полна тёмной энергии. Он был бы впечатлён, если бы Лань Ванцзи и его спутник просто сумели выжить в этой схватке. Но убить её... Что ж. Очевидно, Лань Сичэнь не просто был по-обычному чрезмерно добр, ослеплённый братской любовью. Кто бы мог подумать. Технически, это были неплохие новости, но Мэн Яо за последние несколько недель успел кое-что понять о характере Лань Сичэня, помимо его умопомрачительной доброты, и он был готов поспорить на всё своё серебро — опять — что Лань Сичэнь будет скорее тревожиться за брата, чем гордиться им. Он был почти прав. Лань Сичэнь был так обеспокоен, что о гордости, кажется, и речи не шло. — Я должен был быть там. Черепаха! Три дня! А он уже был ранен! Это всё моя вина! Это меня они должны были схватить, не его. Ванцзи пострадал вместо меня, я не могу… О, боги, А-Чжань, в порядке ли ты…! Мэн Яо снова издаёт успокаивающие звуки, а затем осторожно замечает, что Лань Сичэнь, должно быть, очень близок со своим братом. Сам Мэн Яо, честно говоря, не мог такого вообразить. Лань Сичэнь вздыхает, его плечи опускаются. — Я… Ванцзи, мы… И вот тут Мэн Яо открывается вся картина, о которой он, не уверен, что и просил. О том, как Лань Ванцзи улыбался, когда был маленьким; как он хихикал и заливисто смеялся, когда мать щекотала его, или когда Лань Сичэнь гонялся за ним вокруг её дома, притворяясь, что он яо и хочет его съесть; о том, как он больше никогда не видел улыбки младшего брата после смерти их матери. О том, как Лань Сичэнь отдал бы всё, чтобы вернуть радость и смех в его жизнь, но всё, чего он и их клан смогли добиться, — это сделать из Лань Ванцзи заклинателя, достойного личного внимания Вэнь Жоханя. Мэн Яо заваривает ему успокаивающий чай, уговаривает его помедитировать и погружается в размышления. Он раскладывает эти новые фрагменты информации по соответствующим ячейкам в своём сознании. Лань Сичэнь никогда бы не сказал ничего неуважительного о своём дяде, но Мэн Яо было ясно, что он был своему младшему брату практически вторым отцом, несмотря на разницу в возрасте менее трёх лет. Это… осложняло дело. Обычно Мэн Яо любит, когда в игру вступают эмоции. Они всё упрощают — он читает людей безупречно, а эмоции делают их уязвимыми, предсказуемыми. Податливыми. Но, учитывая, что его приоритеты сместились достаточно, чтобы вместить в себя сохранение жизни Лань Сичэня — (и он избегает мыслей о том, как именно до этого дошло), — это было не то осложнение, которому он рад. Мэн Яо далеко не глуп. По общей логике событий он понимает, куда всё движется — вот-вот разразится большая война, и он больше не может присоединиться к Вэням. Он не может оставить Лань Сичэня позади, без защиты, но и не может явиться с ним «на хвосте». У него нет достаточного влияния, чтобы защитить его от Вэнь Жоханя. А теперь ещё и это — Лань Ванцзи, не просто брат, а узы, которые, похоже, дестабилизируют и без того тревожное состояние Лань Сичэня. Мэн Яо уже дважды приходилось отговаривать его от возвращения в Гусу в надежде найти брата. Если не поступит новой информации, будет только хуже. Мэн Яо… не любит иметь так мало контроля над ситуацией. Он знает об этом своём недостатке; он знает, что это не всегда ему на пользу. Но вселенная — это система сдержек и противовесов, и должна же быть какая-то расплата за тот огромный интеллект, которым он обладает. Он принимает это. При всём при этом, Лань Ванцзи не становится ему ничуть симпатичнее. /// Лань Ванцзи, похоже, задался целью доказать, что он — самый неудобный младший брат на свете. Проходят дни, затем недели, но о его местонахождении не просачивается ни слушка. Ходят сплетни, что ученика Юньмэн Цзян видели в Пристани Лотоса, но о Лань Ванцзи — ничего, словно он растворился в воздухе. Предполагается, что он вернулся в Облачные Глубины, но, кажется, невозможно получить ни подтверждения, ни опровержения. Затем, как гром среди ясного неба, — шокирующее объявление. В Пристани Лотоса установлена сторожевая башня Вэнь. Клан Юньмэн Цзян поддерживает Вэней. Похоже, между ними заключён какой-то пакт о ненападении. Появляются слухи, что это сама Юй Цзыюань заключила его — слухи, также, что беспокойный первый ученик в процессе лишился руки. Ланьлин гудит, как растревоженный улей. Мэн Яо думает. Ему отчаянно интересно, кто именно заключил эту сделку, кто заставил грозную Юй Цзыюань не только позволить возвести башню, но и собственной рукой уничтожить лучшее оружие Юньмэн Цзян. Мэн Яо отчаянно хочет знать детали; неспособность немедленно выяснить, как это было сделано, сводит его с ума. Это была мастерская работа. Он восхищается мастерством исполнения. Он также готовится к удару, потому что знает, что это означает. Будь он на месте Вэнь Жоханя, он бы не стал долго ждать, прежде чем использовать эту возможность. Вэнь Жохань не разочаровывает. Не проходит и недели, как приходит весть: клан Лань истребён. Это больше, чем сожжение Облачных Глубин, больше, чем обезглавливание, — ни один адепт Лань или их союзник не ушёл живым. Ни старики, ни дети, ни те, кто просто оказался слишком близко. Не успели тела остыть, как Вэнь Сюй уже направил свои силы на Цинхэ, и не было сомнений, что он возобладает и там. Мэн Яо ничего не говорит Лань Сичэню. Ему нужна стратегия, а её нет. Он эгоистично не хочет быть тем, кто нанесёт этот удар. Но что важнее — он не может предсказать последствий. У него нет системы координат для такого, и все его расчёты заходят в тупик. Дни текут, взгляд Лань Сичэня становится всё более отчаянным... И вот, решение принимают за Мэн Яо. /// Он понимает, что что-то не так, в тот самый миг, как переступает порог. Обычно к возвращению Мэн Яо Лань Сичэнь уже готовит чай, а также простую еду, чтобы разделить её. Он настаивает, что это самое малое, что он может сделать, и у Мэн Яо не хватает духа его остановить. Не то чтобы ему это нравилось — это пугающий и смиряющий опыт, а он не силён в таких вещах. Но он и так всё это время притворялся куда более нормальным, чем был на самом деле, дабы не тревожить гостя — так что значит ещё одна уловка? Сегодня в доме тихо, чайник холоден, а Лань Сичэнь сидит у окна, неподвижный, как изваяние. Он не оборачивается на звук открывшейся двери. Мэн Яо втягивает воздух и медленно выдыхает. — Сичэнь-гэ? — зовёт он, уже понимая, что всё бесполезно. — Всё в порядке? Лань Сичэнь не отвечает какое-то время. Когда он наконец заговаривает, его тон — ровный, так говорят, когда едва сдерживаются, чтобы не закричать. — Я ходил сегодня к источникам. Я знаю, ты не любишь, когда я ухожу далеко от дома, но я слишком беспокоился. Я должен был. Я был осторожен. Когда я услышал, что кто-то идёт по дороге, я спрятался. Пульс Мэн Яо учащается без его на то позволения. Он делает несколько шагов ближе и замирает. — Солдаты Вэнь, — говорит Лань Сичэнь, всё ещё глядя в ту бездну, что он видит за окном. — Они разговаривали. Остановились напоить лошадей. Они много говорили. Мэн Яо заставляет себя дышать ровно. — Они, казалось, были особенно взбудоражены тем, что уничтожили последних из клана Лань. Они сожгли Цайи, хотя как, со всей этой водой, я не могу постичь. Они вырезали весь мой клан; они убили мою семью. Всех. — Он замолкает, выдыхая. — Всех, кроме одного. Мэн Яо медленно опускается на колени. — Мой брат… — голос Лань Сичэня ломается. Ему требуется несколько мгновений, чтобы собраться и продолжить, но голос его теперь хриплый, надтреснутый. — Они сказали, Вэнь Чао взял моего брата в плен. Тащил его за волосы, как… Воцаряется ужасающая тишина. Проходит вечность. — Ты знал? — спрашивает Лань Сичэнь. Он наконец поворачивает голову, чтобы посмотреть на Мэн Яо, и глаза его — пугающая, окаймлённая янтарём чернота. — Мэн Яо, ты знал об этом? Мэн Яо сглатывает. — Да. — Как давно? — … — Как давно? — Всего несколько дней. Сичэнь-гэ, прости меня. — Разъярённый тем, что у него не осталось ничего, кроме честности, он признаётся: — Я не знал, как тебе сказать. Взгляд Лань Сичэня пригвождает его к месту на несколько мучительных мгновений, сжигая саму кожу. Затем он отворачивается, и его плечи опускаются. — Нет, — тихо говорит он. — Я бы тоже не знал, как мне такое сказать. В отчаянии Мэн Яо ищет, за что бы уцепиться, — за что угодно. — Сичэнь-гэ… — Я отправляюсь в Безночный город. Мэн Яо холодеет. — Что? Зачем? — Я должен спасти брата. Он всё ещё жив. Я должен спасти его. Мэн Яо безмолвно смотрит на него мгновение, прежде чем к нему возвращается способность соображать. — Сичэнь-гэ, ты не можешь. Как ты намерен это сделать? — Я думал об этом, — отвечает Лань Сичэнь с удивительным спокойствием. Мэн Яо узнаёт этот режим. Это режим «всё слишком ужасно, чтобы осознать, поэтому я переключусь на решение проблемы». Однако он не может этому радоваться. Он предпочёл бы, чтобы Лань Сичэнь бился в истерике и рвал на себе волосы от горя, чем слышать это: — Я отправлюсь в Безночный город и предложу Вэнь Жоханю сделку. Мэн Яо моргает. — Сделку? — Да. Я останусь вместо моего брата. Его отпустят. И когда он будет в безопасности, когда я буду знать, что он в безопасности, я скажу Вэнь Жоханю, где спрятал книги и свитки, которые я спас из библиотеки клана Лань, прежде чем она сгорела. Мэн Яо переваривает это. Это… план. В некотором роде. Это ужасный план. — Сичэнь-гэ, — осторожно начинает он, подбираясь ближе. — Прости меня; я знаю, как много значит для тебя твой брат. Но этот план… Вэнь Жохань никогда не отпустит твоего брата. Неужели, — молит Мэн Яо, — неужели ты этого не видишь? Лань Сичэнь кажется непоколебимым. — Если он не отпустит Ванцзи, он ничего от меня не узнает. Я... предаю свой клан и всех своих предков, отдавая наши знания, наши самые священные тексты Вэнь Жоханю. Это немыслимо. Но моего клана больше нет, и если это купит свободу моего брата, я с радостью совершу и худшие грехи. Мэн Яо прикусывает губу, пытаясь не паниковать. Непреклонная решимость, исходящая от Лань Сичэня, пугает. Он явно не в том состоянии, чтобы думать дальше, но Мэн Яо должен попытаться. — Сичэнь-гэ, — он изо всех сил старается придать голосу свой обычный ровный тон. — Если ты отправишься в Безночный город, Вэнь Жохань просто схватит тебя. Зачем ему отпускать твоего брата? Он будет просто пытать тебя, пока ты либо не выдашь ему местоположение, либо не умрёшь. И ты, конечно, умрёшь. Лань Сичэнь поджимает губы. — Я понимаю риск, но я должен это сделать. — Он смотрит на Мэн Яо. — А-Яо, у меня никого не осталось. Ты понимаешь? Никого. Весь мой клан. Моя семья. Мой дядя. Мой отец, хоть я его почти и не знал. Мои маленькие кузены, которым не было и двух лет! Все мертвы. Всего несколько дней назад они были живы — всего луну назад они все были живы, а теперь их больше нет! Я не могу этого постичь! Все эти голоса, умолкшие навсегда… Его поза ломается, он содрогается и оседает на пол. Мэн Яо даже не помнит, как он упал. — Но Ванцзи, — шепчет он. — Ванцзи всё ещё жив. Он — всё, что у меня осталось, А-Яо. Если есть хоть малейший шанс… Я должен его спасти. Я знаю о рисках, но я должен попытаться. Мэн Яо сглатывает. Он ненавидит это. — А что, если, — заставляет он себя говорить, — Вэнь Жохань не будет пытать тебя, чтобы получить информацию? Что, если вместо этого он будет пытать твоего брата у тебя на глазах? Именно так Мэн Яо и поступил бы на месте Вэнь Жоханя. Это было единственно разумно. Лань Сичэнь издаёт короткий, рваный стон, прежде чем обрывает его. Он слегка раскачивается из стороны в сторону, пытаясь совладать с тем, что, должно быть, является всепоглощающей болью. — Тогда я убью себя, и он останется ни с чем, — шепчет он. — Я знаю способ. Мне не понадобится ни оружие, ни свободные руки; мне даже не понадобится моё ядро. Пока я дышу, я могу это сделать. Это одна из тайных техник моего клана. Я должен был научить Ванцзи, но так и не... Он качает головой, его взгляд снова ищет убежища в виде за окном. — Он так юн. И он… он так глубоко всё чувствует. Люди считают его холодным, но он… Каждая эмоция для Ванцзи усилена десятикратно. Он не всегда знает, как с ними справляться. На самом деле, — слабая улыбка касается его губ, — он почти никогда не знает. Я боялся… Я боялся, что если научу его этому, он может… В момент глубокого отчаяния, поскольку он так остро всё переживает… Я боялся, что он воспользуется этим. Я думал, пусть он ещё немного подрастёт. Пусть обретёт себя. Тогда я… Он внезапно смотрит на Мэн Яо, его глаза блестят от слёз. — Совершил ли я ужасную ошибку, А-Яо? Если бы я научил его… что бы они ни делали с ним сейчас, он… по крайней мере, он мог бы сбежать этим путём. Но я… Я эгоист? Я ужасный, недостойный брат, раз даже сейчас я так счастлив, что не научил его этому? — Сичэнь-гэ, нет, нет! — Мэн Яо подаётся вперёд, не в силах сдержаться, тянется, чтобы коснуться руки Лань Сичэня. — Ты хочешь, чтобы твой брат жил любой ценой, конечно же, ты хочешь! В этом нет никакого эгоизма. — Но что, если они… — голос Лань Сичэня почти исчезает. — Я слышал тех солдат. То, как они говорили о Ванцзи, о его… красоте… Ах. Да. Мэн Яо прекрасно мог представить, что могли говорить эти солдаты. — Ванцзи предпочёл бы умереть, — сломлено шепчет Лань Сичэнь. — А я оставил его беззащитным. — Лань Сичэнь. — Мэн Яо слегка выпрямляется. — Я понимаю твоё беспокойство, твой… страх. — (Если Лань Ванцзи хоть отдалённо похож на своего брата, то да, он ещё как понимает). — И это война, опасность всегда рядом. Но, возможно, тебе станет легче, если ты узнаешь, что Вэнь Чао, по слухам, испытывает крайнее отвращение к мужчинам, проявляющим подобные наклонности. Я думаю, он постарается избежать даже намёка на то, что он может быть к этому причастен. Сичэнь-гэ. — Он снова наклоняется вперёд, говоря мягко. — С твоим братом не будут хорошо обращаться, да. Но я верю, что от этого он, вероятно, будет в безопасности. Глаза Лань Сичэня на мгновение закрываются, и он слегка качается на месте. Мэн Яо думает о Дворце Пламени. О том, что Вэнь Жохань держит целый штат палачей просто для развлечения. О том, что он, как известно, расчленял живых людей, просто чтобы посмотреть на их внутренности. И всё, что он может предложить Лань Сичэню, — это то, что его брата, вероятно, не изнасилуют. Как будто люди не сходили с ума от одной лишь непрекращающейся боли; как будто у Лань Ванцзи есть шанс оправиться от того, что ему там причиняют. Словно услышав его мысли, Лань Сичэнь выпрямляется с новой решимостью. — Я должен идти, — говорит он. — Если Вэнь Жохань не примет сделку, так тому и быть. Но я должен попытаться. Ванцзи — всё, что у меня осталось. — Его плечи расправляются, подбородок твердеет. — Если я не смогу его спасти, нет смысла продолжать жить. Мэн Яо смотрит на него, на преобразившегося человека. Он и раньше слышал, что горе может довести людей до безумия, но никогда не был тому свидетелем. Глаза Лань Сичэня нечеловечески блестят, но слёз в них больше нет. Он охвачен зловещей решимостью, и его не остановить — с ужасом понимает Мэн Яо — никакими доводами разума. И тогда, за одно дыхание, Мэн Яо принимает решение. Он не пытается его остановить. — Я понимаю, Сичэнь-гэ, — мягко говорит он, одаривая Лань Сичэня печальным, принимающим взглядом. — Я бы поступил так же ради семьи. — О, — выдыхает Лань Сичэнь. Впервые за этот ужасный вечер тень его настоящей улыбки касается губ, часть напряжения покидает его тело. — О, спасибо тебе, А-Яо. Я не хотел, чтобы мы ссорились в этот последний день, после всего, что ты для меня сделал. — Я бы никогда не посмел ссориться с Сичэнь-гэ, — говорит Мэн Яо, возвращая улыбку. — Ты уходишь сейчас? Лань Сичэнь кивает и поднимается. — Я лишь хотел увидеть тебя перед уходом. Поблагодарить. — Он пытается поклониться, но Мэн Яо, теперь тоже стоящий на ногах, ловит его за руки. — Пожалуйста, Сичэнь-гэ, — говорит он, и затем, осмелившись: — мы слишком близки для этого. Лань Сичэнь кивает, его благодарность осязаема, тёплое прикосновение бледного зимнего солнца к коже Мэн Яо. — Я рад, что мы расстаёмся мирно, — бормочет он, и воздух решительного спокойствия окутывает его, словно плащ. — Я надеюсь, А-Яо позаботится о себе. — Я бы не посмел пойти против такого пожелания. — Мэн Яо кланяется. — Позволь мне хотя бы проводить тебя? Лань Сичэнь кивает. Мэн Яо отступает в сторону, позволяя ему пройти мимо. И в тот момент, когда Лань Сичэнь оказывается к нему спиной, он прижимает ладонь точно между его лопаток, выдыхая заклинание. Лань Сичэнь мгновенно обмякает, но он действительно великолепный, могущественный заклинатель — он всё же успевает обернуться, его глаза широко раскрыты от боли и предательства, прежде чем они закатываются, и он без движения оседает на пол, погружаясь в глубокий, крепкий сон. Это заклинание, которому научил его сам Лань Сичэнь — на случай, если Мэн Яо когда-нибудь понадобится проскользнуть куда-то незамеченным, не причинив никому вреда. Простое заклинание для клана Лань. Мэн Яо чувствует, как у него слегка дрожат конечности. — Прости меня, Сичэнь-гэ, — бормочет Мэн Яо, глядя на теперь уже умиротворённое лицо Лань Сичэня. Заходящее солнце отбрасывает на него нежный золотистый отсвет, делая его ещё более душераздирающе прекрасным. — Прости этого эгоистичного А-Яо. Или не прощай, но… я не могу позволить тебе отправиться на верную смерть. За дверью солнце скользит за горизонт, и маленький домик Мэн Яо погружается во тьму.