Неси свое Чудо (Потеряй свою Веру)

Наблюдать, как Лань Сичэнь открывает глаза после столь долгого времени, было сродни созерцанию первого в жизни восхода солнца. У Мэн Яо перехватило дыхание, и он почувствовал, как колени его подгибаются от желания рухнуть ниц перед этим великолепием. Всего на мгновение нежная улыбка скользнула по чертам Лань Сичэня — невинная, лишённая той защиты, что потребует новый день; неподозревающая, неосознанно хрупкая и нежная. Его взгляд остановился на Мэн Яо, и улыбка стала ещё мягче на несколько драгоценных секунд узнавания… А затем его взгляд погас, и Лань Сичэнь отпрянул, с силой ударив Мэн Яо ладонью в грудь. Мэн Яо отлетел через всю комнатку и ударился о стену, из лёгких выбило весь дух. Он не поднялся, оставаясь на полу, пока Лань Сичэнь садился на кровати, сверкая глазами. — А-Яо, — произносит он, и от его голоса что-то внутри Мэн Яо разлетается на куски. — Почему? Мэн Яо не может заставить себя посмотреть на него. Лань Сичэнь был назван в честь сияющего утреннего света, но любой, кто забывает, насколько смертоносным может быть солнце, — полный глупец. — Простите меня, но я должен был, — говорит Мэн Яо так твёрдо, как только может. Ему хочется скулить и молить, но он не сожалеет и не собирается лгать. — Ваш план привёл бы вас к гибели. Я пытался, но вы не слушали меня! Пауза. Лань Сичэнь медленно поднимается на ноги. — То есть ты принял решение за меня, — произносит он голосом, что был холоднее льда. — Понимаю. Лоб Мэн Яо ударяется об пол прежде, чем он успевает это осознать. Кошка внутри него скребётся, раздирая его изнутри, безумно воя в голове. — Простите этого низкого, Сичэнь-гэ, я лишь желал защитить вас от вреда. Он не сожалеет. Нет. — Ты называешь меня братом, — медленно и размеренно замечает Лань Сичэнь, — и вот как ты со мной поступаешь. Он даже не повышает голоса, но это всё равно что сдирать кожу живьём — слышать это разочарование, это предательство, эту боль. Лучшим оружием Лань Сичэня всегда была его искренность, которую Мэн Яо раньше и не считал оружием, и теперь он сокрушён ею. Он чувствует, как рушится на части и внутри, и снаружи от силы этого удара. — Как долго ты держал меня здесь? Мэн Яо закрывает глаза. — Три месяца. Пауза становится ещё длиннее, сам воздух накаляется от невысказанного. Затем: — Мой брат… — голос Лань Сичэня срывается. — Лань Чжань жив, Цзэу-цзюнь, хоть и всё ещё в плену в Безночном городе. Лань Сичэнь резко оборачивается, духовная сила вспыхивает на его ладони. Его глаза расширяются. — Молодой Господин Вэй? Мэн Яо поднимает голову и видит Вэй Усяня, согнувшегося в поклоне, достойном учителя по этикету. У этого невыносимого мальчишки всё-таки есть какие-то манеры. — Цзэу-цзюнь, я знаю, это сбивает с толку, но, прошу, выслушайте нас, — говорит Вэй Усянь, всё ещё в позе просителя, с большим уважением в голосе, чем Мэн Яо мог себе представить. — У нас есть план, как спасти Лань Чжаня. У нас есть план, как спасти всех. Лань Сичэнь переводит взгляд с одного на другого, смятение и боль всё ещё отпечатаны на его лице, а искры духовной энергии вокруг его руки становятся сильнее. В комнате начинает пахнуть озоном. Что ж. Не то чтобы Мэн Яо был особенно привязан к этому домику. Лань Сичэнь решает сосредоточиться на Вэй Усяне, и Шоюэ уже в его свободной руке — Мэн Яо по глупости оставил меч в той же комнате. Вэй Усянь не шевелится, хотя, без сомнения, ощущает это. Лань Сичэнь говорит тихо: — Этот план как-то связан с тёмной энергией, в которую вы, кажется, окутаны, словно в плащ, Молодой Господин Вэй? Она... кажется, даже внутри вас. Вэй Усянь наконец поднимает голову, опуская руки, но не тянется к оружию, оставаясь совершенно неподвижным и открытым. — Связан, — говорит он. Поразительная живая картина. Лань Сичэнь стоит в центре комнаты, яркий и сияющий духовной силой, настолько, что его волосы и одежды даже колышутся от неё. Остальная часть комнаты погружена в тени, почти полностью скрывающие Мэн Яо, а вокруг Вэй Усяня пляшет целый сонм теней, таких плотных, что они кажутся чёрными. Затем Лань Сичэнь слегка колеблется, на его лице открыто борются настороженность и сочувствие. — Что с вами случилось? — Лёгкая пауза, и затем он делает шаг вперёд. — Вам нужна помощь? Вэй Усянь беспомощно улыбается, его плечи опускаются, напряжение уходит. Тёмная энергия рассеивается вместе с ним, недовольно «ворча» на прощание. Мэн Яо закрывает глаза. Он отчаянно хочет стать тигром, чья единственная миссия в жизни — следовать за Лань Сичэнем повсюду и защищать его от самого себя. — Я всё объясню, Цзэу-цзюнь, — убеждённо обещает Вэй Усянь. — Только, не могли бы вы, э-э… — Он делает неясный жест рукой. — Мне нужна эта тьма, а ей, э-э, очень не нравится, когда вы так делаете. Помолчав, Лань Сичэнь усмиряет свою энергию. Воздух в комнате словно очищается. Мэн Яо поднимается на ноги, потупив взор в пол. — Я заварю чай, — говорит он. По крайней мере, Лань Сичэнь ждёт, чтобы покинуть комнату последним, ни к кому не поворачиваясь спиной. /// Учитывая обстоятельства, Лань Сичэнь держится на удивление стойко. Он слушает рассказ Вэй Усяня со спокойным, тихим сосредоточением, словно изначально предрасположен его понять. Мэн Яо говорит себе, что не ревнует. В конце концов, у него у самого был тот же шанс, и он… им злоупотребил. Он примет на себя ответственность, и, будем надеяться, этот шанс представится вновь. И всё же, Вэй Усянь заметно нервничает, когда его рассказ доходит до Луаньцзан. Не вдаваясь в подробности, он подтверждает свою нынешнюю связь с тёмным путём и, кажется, готовится к осуждению. Лань Сичэнь выглядит… бесстрастным. Он впитывает это, словно у него нет никакой эмоциональной реакции, чего, когда речь заходит о тёмном пути, никак нельзя ожидать от племянника Лань Цижэня. Хоть какая-то толика тревоги или гнева была бы неизбежна. Это выбивает из колеи — его... отсутствие реакции. Мэн Яо понимает, что не может его прочесть, и это… тревожит. При всём его восхищении этим человеком, Лань Сичэнь никогда прежде не казался ему сложным. Он не должен быть непроницаемым — во всяком случае, не для Мэн Яо! Как он это делает? Что у него в голове?.. Вэй Усяню, похоже, столь же неловко. — Знаете, сейчас вы точь-в-точь как он, — бормочет он. — Только Лань Чжань к этому моменту уже бы назвал меня нелепым или бесстыжим, так что я бы хотя бы знал… Лань Сичэнь улыбается, но улыбка не касается его глаз. — Прошу прощения. Мне нужно многое осмыслить. — Он выдыхает. — Пожалуйста, продолжайте. Вэй Усянь с явным облегчением уступает слово Мэн Яо. Мэн Яо, который за всю свою жизнь ни разу не испытывал ничего, кроме абсолютной уверенности, излагая идею, чувствует себя необычайно скованно. Усугубляет дело и то, что Лань Сичэнь не смотрит на него, пока слушает. Когда Мэн Яо заканчивает объяснения, с редкими вставками Вэй Усяня, Лань Сичэнь молчит. Он не притронулся к чаю, внезапно отмечает Мэн Яо, и что-то в животе у него неприятно сжимается. Наконец, Лань Сичэнь поднимается на ноги и делает несколько шагов по маленькой комнате. Он останавливается у окна, заложив одну руку за спину, и всматривается в мглистый предрассветный сумрак. Вэй Усянь неловко ёрзает, но под взглядом Мэн Яо затихает и не произносит ни слова. Они ждут. Наконец, Лань Сичэнь поворачивается к ним, и на этот раз его взгляд останавливается — прямо на Мэн Яо. — Ты бы разбудил меня, — спрашивает он, — если бы у тебя не было во мне нужды? Мэн Яо чувствует себя ошеломлённым. Он не понимает, почему не ожидал этого вопроса, но... Он открывает рот, чтобы ответить, но не может издать ни звука. Вэй Усянь робко поднимает руку. — Я хотел бы внести ясность: я ничего не знал о том, что вы, э-э… спите здесь, до последних нескольких часов. Взгляд Лань Сичэня впивается в него, тон — идеально, до иронии ровный. — А вы бы приняли другое решение, если бы знали? Вэй Усянь умолкает. Лань Сичэнь снова поворачивается к окну. — Ваш план по малым кланам не сработает, — спокойно говорит он. — Неужели ни один из вас этого не видит? Мэн Яо и Вэй Усянь обмениваются взглядами, но на этот раз никто не вызывается отвечать. Лань Сичэнь вздыхает и поворачивается к ним. — Вы правы в том, что они все знают меня, и что у меня хорошая репутация. Но это всё, что у меня есть. За моей спиной больше нет великого клана. Гусу Лань не во временном беспорядке, который можно переждать в расчёте на будущие услуги. Мы истреблены до последнего человека, за исключением меня и моего брата. Наша духовная сокровищница, я полагаю, перемещена в Безночный город. Мне нечего предложить им за сотрудничество. Я не могу предложить им даже денег — не то чтобы это было эффективным стимулом, когда пытаешься уговорить кого-то восстать против Вэнь Жоханя. Мэн Яо моргает. Вэй Усянь тихо выдыхает: «Ах…». Лань Сичэнь смотрит на них с чем-то, похожим на жалость. — Так что они примут меня, да. Они выслушают меня, будь то из уважения к моему былому положению или из чистого любопытства. Затем, в лучшем случае, они откажут мне и отправят меня восвояси. В худшем — сами сдадут меня Вэням. Неужели вы этого не видите? Мэн Яо видит. Он видит и не может поверить, что не видел этого раньше. Это просто. Очевидно. Логично. Да, его не учили быть главой клана, как Лань Сичэня, но это не то, что трудно заметить! Какую идиотскую ошибку он совершил. Он мгновенно понимает, где корни. Проклятая кошачья тварь, что хочет перевернуться и подставить живот всякий раз, когда Лань Сичэнь рядом, — вот кто несёт за это ответственность. В голове Мэн Яо Лань Сичэнь — это тот, кому подчиняешься инстинктивно и немедленно, отбросив рациональное мышление. Он был так ослеплён своей собственной необычной реакцией, что сам себя переиграл. Лань Сичэнь, похоже, устаёт от затянувшейся тишины — хоть он и не закатывает глаза, впечатление остаётся именно такое. Мэн Яо поражён всеми этими эмоциями, внезапно выставленными напоказ, и смутно встревожен, осознав, что раньше их никогда не было. — Есть решение, — просвещает их Лань Сичэнь, когда никто не нарушает молчание, тоном, в котором сквозит нарочитая, чрезмерная терпеливость. — Если Молодой Господин Вэй действительно может то, о чём говорит, а я никогда не замечал за ним лжи… — Он задумывается. — ...Я никогда не замечал, чтобы он лгал о своих способностях... (Вэй Усянь дёргается на месте, но молчит.) — ...тогда он — главная сила на данный момент, — заключает Лань Сичэнь. — Если он сможет оставить свои вылазки по запугиванию мелких отрядов Вэнь и пойти со мной, мы сможем продемонстрировать его силу с большей пользой. Глаза Вэй Усяня загораются. — Точно! Вы стучитесь в их двери, чтобы они нас выслушали, а я тем временем подниму ближайшее кладбище-другое, чтобы показать, что мы не шутим! — Не только, — говорит Лань Сичэнь. — Если мы хотим убедить их присоединиться к нам, мы должны показать, что у нас есть шанс — что у нас есть сила, способная победить. Иначе, каким бы праведным ни было дело и как бы высоко они меня ни ценили, с какой стати им рисковать своими семьями, своими учениками ради того, что обречено на провал? Мы должны продемонстрировать, что это не безнадёжно. — Хорошо! — Вэй Усянь вскакивает на ноги в возбуждении. — А целей-то повсюду! Все эти сторожевые башни Вэнь! Я не буду их захватывать, чтобы не привлекать слишком много внимания слишком рано, но смогу доставить им достаточно проблем, чтобы нас заметили. Лань Сичэнь склоняет голову с лёгкой, одобрительной улыбкой. — Это действительно похоже на план, Молодой Господин Вэй. Мэн Яо поднимается со своего места и складывает руки в поклоне. — Мудрость Цзэу-цзюня смиряет меня. Он совершенно искренен — редкий случай, когда он делает кому-то комплимент, — но Вэй Усянь бросает на него какой-то жалостливый взгляд, прежде чем отвернуться, и улыбка сходит с лица Лань Сичэня. После неловкого молчания Лань Сичэнь говорит: — Мне не нужна лесть, Молодой Господин Мэн. Мне нужно, чтобы мои решения не отнимали у меня силой. Особенно тот, кому я начал доверять. Мэн Яо снова кланяется, не в силах ничего сказать. Он по-прежнему ни о чём не сожалеет. Он сожалеет о том, что разрушил доверие и, возможно, потерял их дружбу, но не о последствиях. Удивительно, но тишину нарушает Вэй Усянь. — Цзэу-цзюнь, — говорит он мягким тоном. — Я знаю Мэн Яо всего месяц или около того, и он очень... скользкий. Мэн Яо подавляет желание испепелить его взглядом. — Но в одном я не сомневаюсь: он о вас заботится. То, что он сделал... сомнительно, безусловно. Но им двигало желание защитить вас. Если бы... если бы вы были на его месте... А на вашем месте был бы ваш брат... Вы бы позволили ему выйти за дверь? В другое время Мэн Яо высказал бы ему всё, что думает о краже чужих аргументов. Однако в данный момент всё, что он может, — это ждать. Лань Сичэнь некоторое время молчит, затем говорит: — Разница, Молодой Господин Вэй, в том, что я несу ответственность за своего брата. И я бы не стал держать его во сне три месяца. — Вот только, — ухмыляется Вэй Усянь, — для вас это было бы безопасно. С Лань Чжанем, в смысле силы, у вас было бы преимущество. Лань Сичэнь издаёт что-то очень похожее на смешок. — Едва ли; Ванцзи гораздо сильнее, чем кажется. — Он качает головой, улыбка его тает. — Я понимаю вашу точку зрения, Молодой Господин Вэй, понимаю. «Но я не обязан с этим мириться» — повисло в воздухе. /// Они уходят меньше чем через час. Лань Сичэнь отклоняет предложение отдохнуть, криво усмехнувшись, что он выспался наперёд, да и ни у кого из них нет особых сборов. Вэй Усянь тратит некоторое время, чтобы составить послание брату, и отправляет его с талисманом, который обращается в точь-в-точь живую летучую мышь. После этого медлить нет причин. Мэн Яо провожает их, на ходу обсуждая с Вэй Усянем детали налаживания линий связи. Он больше не пытается обратиться к Лань Сичэню, лишь молча кланяется ему, когда всё сказано и сделано. Вэй Усянь трогается с места, но Лань Сичэнь на мгновение мешкает. — А-Яо, — наконец говорит он. Голова Мэн Яо дёргается вверх так резко, что становится больно, глаза его широко распахнуты, и он полон такой надежды, что должно быть стыдно. Лань Сичэнь тихо вздыхает. — Давай... поговорим после войны, хорошо? Мэн Яо пылко кивает. — Да... Сичэнь-гэ. Лань Сичэнь смотрит на него ещё мгновение, но на этот раз не поправляет. /// Вэй Усянь никогда не имел привычки заглядывать слишком далеко вперёд. Или вообще заглядывать вперёд, дальше, чем на день или неделю. Какой в этом был смысл? Однако, даже если бы он и был склонен воображать далёкое будущее, он бы никогда в жизни не смог предсказать, что однажды будет путешествовать по стране вместе с Лань Сичэнем. Вот Лань Ванцзи — эта идея, возможно, и таилась где-то на задворках его сознания, появляясь раз или два в виде особо причудливых грёз. Но его старший брат — нет, Вэй Усянь был уверен. Он бы такого не выдумал, даже если бы его заставили. Он не совсем понимает, как себя вести. Это сбивает с толку. Лань Сичэнь едва ли старше его, и, технически, они должны быть равны. Но Лань Сичэнь излучает такую ауру взрослости, что кажется, будто он старше на десятилетие. Вэй Усянь предположил бы, что именно это делает с человеком статус наследника клана, но тут же вспоминает Цзян Чэна, а затем Не Хуайсана, и это объяснение рассыпается, как перезрелый персик. Он всё пытается нащупать почву, думая о Лань Сичэне, каким он знал его раньше. Проблема в том, что Вэй Усянь не обращает особого внимания на других людей, когда они не находятся в его непосредственной близости или не интересуют его по какой-то причине. Он почти забыл о Лань Ванцзи за тот год, что его не видел, а ведь он был очень, очень заинтересован в Лань Ванцзи — по крайней мере, как в неиссякаемом источнике развлечений. О, снова быть молодым и беззаботным! Он роется в своей паршивой памяти. Он мало что помнит о самом Лань Сичэне с тех времён, но он помнит, как Два Нефрита вели себя друг с другом, потому что в то время он находил это, что ж, — очаровательным. Лань Ванцзи был почтителен со своим старшим братом до невероятной степени. Одно дело — называть его «Сюнчжан», вкладывая в это всю душу, но было нечто большее. Даже со своим дядей у него всегда проскальзывал намёк: «Я повинуюсь, потому что должен» или «Я не согласен, но повинуюсь из уважения». Вэй Усянь чувствовал это в нём; это подспудное течение было одной из причин, почему ему так хотелось залезть Лань Чжаню под кожу, — он хотел вытащить эту его часть наружу. Но с Лань Сичэнем Лань Ванцзи вкладывал смысл в каждый поклон и каждое слово. Он расслаблялся, когда Лань Сичэнь был рядом, — насколько Лань Ванцзи вообще был способен расслабляться. Временами он даже вёл себя как избалованный младший брат, по крайней мере, для тех, кто мог это видеть. Вэй Усянь находил это невыносимо милым, а ещё — слегка завидовал. Лань Сичэнь, со своей стороны, всегда казался обожающим старшим братом, чьих поправок жаждали, а не боялись. Тогда он сильно напоминал Вэй Усяню его шицзе — хотя и отличался, каким-то неуловимым образом. Всё это, хоть и приятно для разнообразия повспоминать, не даёт ему особых зацепок. Особенно учитывая, что… Лань Сичэнь кажется… другим. Перед тем, как они отправились в путь, Лань Сичэнь снял свою налобную ленту и повязал её вокруг запястья, под рукавами простого серого одеяния, которое дал ему Мэн Яо, — без сомнения, отличного качества, но не привлекающего внимания. Оставалось, конечно, лицо Лань Сичэня, но с этим уже ничего нельзя было поделать. Вэй Усянь на мгновение представил его в вуали, но тут же осёкся, поняв, что Лань Ванцзи убьёт его, если когда-нибудь прознает об этом. И всё же. Дело не во внешнем преображении. Вэй Усянь понятия не имеет, каким бы он был, если бы вся его семья и клан были уничтожены, и он бы только что об этом узнал, но он не думает, что таким. Лань Сичэнь тих и почти… безмятежен. Словно тихая вода, скрывающая острые камни и устилающая дно костями. Вэй Усянь, который теперь носит изначальную тьму внутри собственного тела, вынужден подавить дрожь, пробежавшую по спине. Лишь когда они останавливаются на ночлег, Лань Сичэнь поворачивается к нему и говорит: — Молодой Господин Вэй, могу я побеспокоить вас и попросить демонстрацию ваших… новых талантов? Вэй Усянь на мгновение опешил. Так Лань Сичэнь ему всё-таки не поверил? Но Лань Сичэнь качает головой. — Я слишком долго спал. Он оставляет всё как есть, не объясняя ровным счётом ничего. Что ж. Ладно. Вэй Усянь пожимает плечами и поднимает правую (призрачную) руку, ощупывая окрестности. Смерть всегда рядом, он это усвоил, и теперь он всегда точно знает, сколько её, и он не в силах избежать этого знания. Он поднимает четырёх свирепых мертвецов, которые немедленно нацеливаются на Лань Сичэня и его пылающую энергию Ян. Вэй Усянь замирает, готовый отправить их обратно в землю, но Лань Сичэнь обнажает Шоюэ и быстро поворачивается к нему. — Полагаю, вы не формируете к ним эмоциональной привязанности, верно? Вэй Усянь моргает и качает головой. — Тогда, пожалуйста, продолжайте. Зрелище, что развернулось перед ним, было самым фантасмагорическим, что Вэй Усянь когда-либо созерцал, — а ведь он побывал в Безночном городе. Отвечая на его зов, всё больше и больше мертвецов поднимались из земли, отовсюду, слетаясь, казалось, со всех сторон. Лань Сичэнь проходил сквозь них, словно отрабатывал формы меча, — дотошно, размеренно и пугающе эффективно. На его лице не было ни тени эмоций, и сейчас он до жути походил на своего младшего брата, настолько, что у Вэй Усяня защемило сердце. Бессознательно он призывает ещё больше мертвецов, больше тёмной энергии, и движения Лань Сичэня тоже ускоряются, не теряя ни капли своей завораживающей грации. Он в идеальной форме: ни одного лишнего шага, ни единого вдоха в неверный момент, и всегда с ровно необходимым количеством силы — не больше и не меньше. Вокруг него начинает расти вал мёртвых тел, до такой степени, что он вынужден взмывать вверх, чтобы найти чистое пространство, — а затем делать это снова. И снова. Он, казалось, не уставал, и Вэй Усянь с ноткой истерики подумал: а Лань Ванцзи в полную силу такой же, если это его обычный спарринг-партнёр? Лань Сичэнь выглядел так, будто мог продолжать бесконечно, будто не остановится, пока между ним и Цишанем не останется ничего, кроме мёртвых, расчленённых тел. Вэй Усянь смотрел, и волосы у него на затылке встали дыбом. Тьма внутри него ликовала, словно пьяная, подстрекая его. Завладеть. Разорвать. Погасить. Поглотить. Держать себя в узде становилось всё труднее и труднее, не поддаваться. Лань Чжань не простит его. Лань Чжань! С криком, вырвавшимся, казалось, из самой его сути, Вэй Усянь отдёрнул тьму назад, рывком беря её на короткий поводок, даже когда она ударила в него, словно молния. Он пошатнулся, но устоял на ногах, и полчища нежити вокруг него вернулись в своё безжизненное состояние. Лань Сичэнь опустился на одно колено посреди целого поля трупов, тяжело опираясь на Шоюэ, ярко сияющий в ночи. Он, казалось, пытался восстановить дыхание. Вэй Усянь выругался. /// Позже они сидели бок о бок на берегу мелкого ручья, перед ними горел небольшой костёр. Лань Сичэнь закончил чистить свой меч и осторожно отложил его в сторону. Он излучал такую усталость, которую не излечить никаким отдыхом. Его взгляд задержался на правой (призрачной) руке Вэй Усяня. — Болит? — спросил он. Вэй Усянь медленно моргнул, прежде чем сосредоточиться на вопросе. Он тоже устал. — Я… не уверен, — признался он. — Наверное, да, но это не… физическая боль. Или, скорее, физическое — это лишь эхо, которое я могу понять. В основном, она просто… давит тяжестью. Лань Сичэнь кивнул и посмотрел на огонь. Ни с того ни с сего он сказал: — Ты ведь видел Ванцзи, не так ли? В Безночном городе? Вэй Усянь вздрогнул. Лань Сичэнь тихо вздохнул. — Ты очень старался обходить эту тему, — сказал он. — Но, судя по твоей реакции… по всему этому. Ты, должно быть, видел его. Они, должно быть… выставили его напоказ. Вэй Усянь посмотрел на него, не в силах подобрать слов. Солнце уже начало вставать, когда он наконец произнёс: — Он жив, Цзэу-цзюнь. Мы должны сосредоточиться на этом. Лань Сичэнь закрыл глаза и ничего не ответил. /// К счастью, Лань Сичэнь больше не просил Вэй Усяня поднимать мертвецов... (для чего бы то ни было), пока они тихо и как можно незаметнее пробирались к Ланъя. Они решили начать оттуда, с нескольких кланов, которые, по словам Лань Сичэня, раньше были в очень хороших отношениях с Гусу Лань, и двигаться дальше. Лань Сичэнь по-прежнему говорил мало, за исключением обсуждения их планов, но, казалось, не возражал, когда Вэй Усянь без умолку болтал. Это было удачей, поскольку Вэй Усянь не думал, что способен остановиться. Их взаимодействие начало казаться в какой-то мере привычным, или, по крайней мере, менее сюрреалистичным. А потом случился кошмар. Сон Вэй Усяня в последнее время был лишь названием, а Лань Сичэнь предпочитал медитировать, в чём Вэй Усянь не мог его винить, так что они не утруждали себя несением караула. Вместо этого он расставил сигнальные талисманы, и они отлично работали — до этого момента. Вэй Усяня вырвал из лёгкой дрёмы приглушённый стон боли, который в одно мгновение стал пронзительным. Он резко сел, широко раскрыв глаза. Лань Сичэнь лежал, завалившись на бок, его глаза были открыты, но ничего не видели, руки судорожно сжимали воздух. В мягком свете их угасающего костра он, казалось, был в агонии. — Лань Сичэнь! — Вэй Усянь рухнул на колени и потянулся к нему. — Что такое? Что случилось? Прежде чем он успел коснуться его, Лань Сичэнь отпрянул с ещё одним приглушённым стоном. Он перекатился на спину и дёрнулся, словно земля обожгла его. Снова и снова он вздрагивал, будто от ударов невидимого оружия, прикусив губу так сильно, что пошла кровь. — Лань Сичэнь, проснись! — Вэй Усянь схватил его за плечи и потряс. Если им овладел демон сна…! — Ты должен проснуться! Но потребовалось ещё с полдюжины этих мучительных содроганий, прежде чем Лань Сичэнь затих на земле, тяжело дыша и глядя в небо. Его сведённые судорогой пальцы с видимым трудом разжались. Вэй Усянь обеспокоенно наблюдал, ненавидя своё бессилие. Это что, какой-то побочный эффект дурацкого заклинания Мэн Яо? Неужели ему придётся вернуться и всё-таки прикончить этого мелкого хорька? Лань Сичэнь наконец поймал его взгляд и попытался улыбнуться. — Я в порядке, — сказал он, его дыхание всё ещё было прерывистым. — Это был просто... очень яркий кошмар. Вэй Усянь нахмурился, подвигаясь к нему. — Позволь, я помогу тебе сесть. Он осторожно поддержал Лань Сичэня, который, морщась, сел. — Сичэнь-гэ, — медленно произнёс Вэй Усянь, даже не заметив, как соскользнул на фамильярное обращение. — Ты истекаешь кровью. На его одеждах на спине медленно расцветали предательские красные пятна. — Не беспокойся, — отмахнулся Лань Сичэнь, выпрямляясь. — Я думаю, я... упал на что-то острое, когда переворачивался. Камень, возможно, или ветку. Вэй Усянь рефлекторно взглянул на густую траву, а затем снова на гладкую, неповреждённую ткань его одеяний. Острые камни. Ну да. — Лань Сичэнь, — сказал он. — Ты не будешь возражать, если я взгляну? На всякий случай? Лань Сичэнь застыл, отказ явно вертелся у него на языке. Но у него не было рациональной причины отказывать, и, слегка кивнув, он уступил. Он ослабил пояс, отвёл волосы в сторону и сделал какое-то движение, отчего его одежды соскользнули с плеч, обнажая спину. В другое время Вэй Усянь, вероятно, потерял бы дар речи от такого количества чистой красоты. Конечно, он не был «обрезанным рукавом», но нужно было быть мёртвым, чтобы не отреагировать, когда кто-то вроде Лань Сичэня обнажается перед тобой. В другое время, в любое время, но не сейчас, потому что... — Сичэнь-гэ, — прошептал Вэй Усянь, почти потеряв дар речи по совершенно другой причине. — Что тебе снилось? Лань Сичэнь замер. — Ванцзи, — произнёс он, чуть громче шёпота. — Во... во дворе. Я думал, это Дворец Солнца, хотя никогда там не был. Во сне, это… я просто знал. Факелы на стенах. Стража. Он был… как-то связан. Они… хлестали его. Десять ударов дисциплинарного кнута. Он так сильно стиснул зубы, я… — Он коснулся своего подбородка и поморщился. — Я слышал голоса. Вэнь Чао смеялся, и он… это был он… его рука соскользнула… К горлу Вэй Усяня подступила желчь. Он едва сдержал рвотный позыв. — Сичэнь-гэ, — хрипло выдыхает он. — Я не думаю, что это был сон. Спина Лань Сичэня покрыта багровыми рубцами, пересекающимися и быстро опухающими. Они неглубокие, хотя кожа кое-где и пробита. Вэй Усянь слишком хорошо знаком с узорами от кнута; он даже видит тот, что «соскользнул». Не было причин ожидать, что Вэнь Чао будет в этом более компетентен, чем в чём-либо ещё. Лань Сичэнь поворачивается, чтобы посмотреть на него через плечо, лицо пепельное, а глаза — чёрные от ужаса. — Ты хочешь сказать… — Это ты мне скажи, — говорит Вэй Усянь, потрясённый. — Твоя спина… Я знаю, вы близки, но такое… Лань Сичэнь склоняет голову и ударяет себя в грудь, словно приказывая лёгким работать. — У нас с Ванцзи всегда была… связь друг с другом, но не такая. Нет, — Он качает головой. — Это… значит, мы действительно последние из нашего рода. Я надеялся, но это… Я чувствую их. Всю нашу семью, клан, все отнятые жизни. — Его голова опускается ещё ниже. — Они здесь. Они не ушли, ни один из них. Теперь они связывают меня и Ванцзи, как последних, кто остался. Они думают… они думают, что помогают. Вэй Усянь закрывает глаза, и ему хочется взвыть. Семья. Клан. Безопасность. Любовь. Река, непрерывно текущая веками, теперь обрушилась всей своей мощью на двух последних детей. К чему она взывает? К мести? Или, зная Ланей, возможно, к… миру? Он чувствует фантомное ощущение книги, летящей ему в голову. Нет. Люди с такой страстью, пусть и подавленной, никогда не стали бы взывать к миру, столкнувшись с истреблением. Лань Сичэнь сильно вздрагивает, открытый холодному ночному ветру, и пытается натянуть одежду. Вэй Усянь останавливает его. — Подожди, Сичэнь-гэ. Позволь мне хотя бы омыть их. Я знаю, твоё ядро исцелит их, но… Ему нужно что-то сделать. Хоть что-нибудь. Лань Сичэнь то ли чувствует это, то ли ему всё равно — он кивает и остаётся недвижим. Вэй Усянь приносит чистую ткань и воду из ручья и начинает осторожно смывать кровь. Он не осознаёт, что использует обе руки, пока Лань Сичэнь не вздрагивает от его прикосновения, гладкая кожа покрывается мурашками. — Прости, я не подумал, — бормочет Вэй Усянь, отдёргивая правую (призрачную) руку. — Хочешь, я прекращу? Лань Сичэнь качает головой, волосы низко колышутся. — Пожалуйста, закончи. Это было просто... неожиданно. Вэй Усянь смывает всю кровь, затем осторожно проводит пальцами по алым рубцам, прежде чем одёргивает себя. Лань Сичэнь не упрекает его, если вообще замечает. Неловко, хотя и так бережно, как он только может, Вэй Усянь помогает ему натянуть одеяния. Закончив, он должен бы отодвинуться, но остаётся на месте, как прикованный, его руки дрожат. — Сичэнь-гэ, — шепчет он, — если ты можешь чувствовать то, что чувствует он… Лань Сичэнь качает головой. — Только самые сильные ощущения, я полагаю. Дисциплинарный кнут определённо был одним из них. Прямо в этот миг, прямо сейчас, в самом сердце резиденции клана Вэнь, Лань Ванцзи в агонии. Они хотя бы обрабатывают его раны? Он оставлен истекать кровью? Он… — Если ты можешь чувствовать то, что чувствует он, — настаивает Вэй Усянь, — как думаешь, это работает в обратную сторону? Лань Сичэнь молчит. Затем: — Раньше... всегда работало. Если я был расстроен, Ванцзи просто… появлялся и… Вэй Усянь издаёт звук, который определённо не является рыданием, и обнимает его со спины, прижимаясь грудью к спине Лань Сичэня, сжимая крепко. Это, должно быть, больно, но он не может остановиться, не может заставить себя отпустить. Лань Сичэнь издаёт тихий удивлённый звук, но не протестует. Его руки поднимаются, чтобы без разбора схватиться за руки Вэй Усяня. — Мы вытащим тебя, Лань Чжань, — шепчет-клянётся Вэй Усянь, отгоняя злые слёзы. — Ты, блять, просто держись, понял? Просто держись. Мы идём. — Держись, — эхом вторит Лань Сичэнь, в его голосе слёзы и что-то яркое, яростное. — Мы идём за тобой, младший брат. Тебе не позволено сдаваться. — Его голос, кажется, набирает стальную твёрдость, хоть и без настоящей резкости. — Помнишь наши правила, Ванцзи? Сдаваться — запрещено. Вэй Усянь смеётся, утыкаясь лицом в плечо Лань Сичэня и сжимая его крепче. — Ах, Лань Чжань, это единственное правило клана Лань, которое я могу поддержать. Слушайся брата, Лань Чжань. Побудь хорошим маленьким Ланем ещё немного. Лань Сичэнь энергично кивает на это, отвечая на объятия Вэй Усяня. В конце концов он засыпает, очевидно, измученный. Вэй Усянь держит его, напевая знакомую мелодию и надеясь сверх всякой надежды, что Лань Ванцзи каким-то образом сможет его услышать. Услышать их обоих. Его конечности затекают, но он не двигается. Они остаются так, расцепив объятия лишь с рассветом.