Неси свое Чудо (Потеряй свою Веру)

В Ланъя располагается около двадцати малых кланов, и встречи с первыми двумя проходят куда глаже, чем Вэй Усянь ожидал. Он нацеливает несколько — ладно, больше, чем несколько — особо свирепых мертвецов на ближайший аванпост Вэнь и, что ж, немного развлекается. У него всё ещё есть некоторые опасения по поводу использования демонического пути прямо перед кем-то, кого воспитал и обучил Лань Цижэнь, но они быстро испаряются. Лань Сичэнь наблюдает за всем достаточно спокойно, хотя Шоюэ продолжает подрагивать у него на поясе, словно пытаясь спровоцировать его на действие. Это заставляет Вэй Усяня слегка затосковать по Суйбянь. Он всё ещё носит его в мешочке цянькунь, но не использует. Он может играть на флейте своей правой (призрачной) рукой, делать ею практически всё, кроме как держать меч. И, хотя он может сражаться левой, в этом, кажется, никогда нет нужды. На следующий день Лань Сичэнь отправляется навестить своих старых знакомых, Вэй Усянь тенью маячит у его плеча. Это... любопытный разговор, особенно когда выясняется, что барьеры, которые должны были удерживать всё тёмное, не действуют ни на Вэй Усяня, ни на что-либо, что он решит принести с собой. Лань Сичэнь сглаживает всё улыбкой и парой удачно подобранных слов, и вот так просто их впускают, и слушают, а Вэй Усянь помалкивает, позволяя мастеру работать. Всё это время он думал, что Мэн Яо нет равных в такого рода делах, но ему далеко до Лань Сичэня. Там, где Мэн Яо находит ниточки и дёргает, Лань Сичэнь берёт управление и направляет, излучая такую ауру уверенности и заботы, что это обезоруживает даже самых воинственных оппонентов. Такая мягкая сила заставляет людей хотеть следовать за ним куда угодно по своей воле, возможно, возжигая ему благовония по пути. Мэн Яо, вообще-то, говорил что-то в этом роде, но в то время Вэй Усянь отмёл это как очередной побочный продукт очевидного восхищения этого человека. Тем большим дураком он был. Есть, конечно, и тот факт, что все действительно ненавидят Вэней, потому что Вэнь Жохань не заинтересован в том, чтобы играть в любезности. Он берёт то, что хочет, и не позволяет никому даже сохранить лицо, когда ему кланяются. Иногда унижение воспламеняет сильнее, чем прямая потеря, и под непреклонным вниманием Лань Сичэня оно превращается в гнев, затем в решимость, затем в концентрированную волю. Будь у них время, Вэй Усянь бы поклонился и поаплодировал. Всё идёт хорошо. Они скользят от клана к клану под покровом ночи, приходя и уходя так тихо, как только могут. Лань Сичэня больше не будят кошмары, но иногда, когда они в пути, его лицо принимает отсутствующее выражение, и он что-то бормочет себе под нос. Вэй Усянь обеспокоенно наблюдает, и тот факт, что он знает, что это такое, лишь усиливает его тревогу. Души не должны задерживаться, иначе они начнут распадаться. Так много Ланей были заклинателями, что давало им больше времени, но многие ими не были — будь то люди, связанные кровью, но без таланта к совершенствованию; дети, слишком юные, чтобы сформировать золотое ядро; или подростки, слишком возмущённые своей безвременной кончиной, чтобы о чём-то заботиться. Лань Сичэнь хмурится всё больше и больше, его улыбка появляется лишь тогда, когда это необходимо. Вэй Усянь смотрит на него и гадает, остановится ли его семья, не доведя его до безумия, или, со временем, им станет всё равно, что они причиняют ему боль. Его собственный тёмный союзник — привязанный к его душе, не меньше — активно пытается сделать то же самое, но у него никогда не было иллюзий на Её счёт. В конце выживет лишь один из них. Он просто надеется, что успеет спасти Лань Чжаня, прежде чем это случится. /// Вскоре они натыкаются на неприятности, но не со стороны Вэнь. Они находятся в резиденции клана Тан, ожидая разговора с главой клана. Вэй Усянь по привычке запечатал ворота талисманами, втайне ото всех, — мера предосторожности на случай, если кто-то побежит предупредить Вэней. Они ждут. Мужчина наконец прибывает в сопровождении своего старшего сына, и мир Вэй Усяня тонет в алом. Внезапно он не видит ничего, кроме банкетного зала во Дворце Солнца, пьяного хохочущего мужчины, запихивающего куски мяса в рот Лань Ванцзи, пока его сын... Всё расплывается на заднем плане, даже удивлённый возглас Лань Сичэня, когда Вэй Усянь подносит флейту к губам и начинает играть. Резиденции заклинателей обычно хорошо защищены от тёмной энергии, но эти талисманы и барьеры для него — ничто. Он несёт изначальную тьму внутри себя, и Она голодна, а он — вне себя от ярости. Не нужно призывать свирепых мертвецов. Чистая тёмная энергия окутывает двух мужчин, словно липкий туман, их оружие, за которое они едва успели схватиться, падает на пол, рассыпавшись на куски. Они что-то кричат — требования, угрозы — но Вэй Усянь воет в свою флейту, и они захлёбываются этими криками, утопая. Мужчина повыше — Глава Клана Тан — его собственная рука запихнута ему в рот, его челюсти работают, пока он мычит, вынужденный жевать собственную плоть; его руку проталкивают всё глубже и глубже в глотку, пока он не захлёбывается ею в последний раз. Крики его сына беспрепятственны, они переходят в высокий визг, когда его одежды разрывают в клочья, и тьма обвивается вокруг его мужского органа. Его отрывают, он повисает на лоскуте кожи, пока его сгибают и крутят; его язык вскоре постигает та же участь, и его запихивают ему же в рот. Затем наступает тишина, нарушаемая лишь звуком того, кто захлёбывается в собственной крови, пока наконец не смолкает и он. Присутствующие члены клана прижаты к стенам, с ужасом наблюдая за сценой, но лишь немногие потянулись за оружием. Тьма удерживает их, держит их там, где они есть, повинуясь бессознательной воле Вэй Усяня. Жуткая тишина, несмотря на — а может, и из-за — звука чьей-то рвоты. Какая-то женщина безудержно рыдает. Оба эти звука лишь подчёркивают, насколько абсолютно безмолвны последствия столь невыразимого насилия. Вэй Усянь делает успокаивающий вдох, возвращая себя к реальности. Зрение проясняется, хотя в груди всё ещё стоит жар, будто он проглотил огонь. Рядом с ним Лань Сичэнь поразительно неподвижен. Медленно он поднимает голову и встречается взглядом с Вэй Усянем. — Почему? — спрашивает он ровным тоном, не выдавая ровным счётом ничего. — Они были важными союзниками. Вэй Усянь гневно фыркает, скалясь. — Ты бы так не говорил, если бы знал, что они сделали с Лань Чжанем. Ни один мускул не дрогнул на лице Лань Сичэня. — Расскажи мне. Вэй Усянь делает шаг к нему, всё ещё в ярости, не утолив свой гнев. Лань Сичэнь не отступает. — Ты был прав, Цзэу-цзюнь… Я видел твоего брата в Безночном городе. Они… Он рассказывает ему. Сухо, фактически, не упуская ни единой детали. Оставшиеся члены клана Тан белеют; даже рыдающая женщина замолкает. Лицо Лань Сичэня — камень. — …вот что они сделали! — рычит Вэй Усянь на него, на них всех. — Вот что они сделали, и Вэни их не заставляли! Ты всё ещё жалеешь, что я это сделал?! Лань Сичэнь отводит взгляд от него и смотрит вниз, на две окровавленные, потерявшие человеческий облик груды. Его глаза вспыхивают, и в воздухе внезапно резко пахнет озоном. — Да, — отчётливо говорит он, каждое слово — острое, как бритва. — Я жалею. Я бы предпочёл сделать это своими руками. При этих словах половина людей, жмущихся к стенам, падает на пол, раздаются новые рыдания. Вэй Усянь, как ни странно, чувствует себя увереннее. Он глубоко вдыхает, протягивая руку, чтобы коснуться рукава Лань Сичэня. — Что насчёт них? Лань Сичэнь поднимает голову, и это жуткое зрелище. Он выглядит более лишённым эмоций, чем его брат когда-либо. Такого рода отрешённость… Он не выглядит человеком. Их взгляды встречаются. Вэй Усянь никогда сознательно не убивал невинных, но в этот момент он знает — он убил бы всех в этой комнате по одному слову, одному взмаху ресниц Лань Сичэня. Он бы не задумался ни на секунду, вряд ли бы вообще об этом подумал. Кем бы это сделало его — любого из них — он не хочет знать. Чем-то, откуда ни один из них уже не смог бы вернуться. Это не остановит его; ему всё равно. Тьма в нём, и то, что движет Лань Сичэнем — они вот-вот будут сброшены со скалы прямо в бездну, и ни один из них не хочет останавливаться. — Цзэу-цзюнь? Юноша и девушка приближаются; взгляд Вэй Усяня впивается в них. Девушку он видит впервые, но юноша кажется ему смутно знакомым. У него плохая память на лица, на людей в целом, но каждая секунда той ночи в Цишане отпечаталась в его памяти, и вскоре приходит узнавание. Это другой сын, тот, что пытался увести отца. Он даже младше, чем думал Вэй Усянь — ему не может быть больше пятнадцати. Девушка ещё младше, лет тринадцать от силы. Его сестра, очевидно, судя по сходству. Оба падают на колени у ног Лань Сичэня. — Цзэу-цзюнь. Голос юноши уже сломался, но всё ещё болезненно молод. Его глаза широко раскрыты от страха, когда он смотрит вверх, спина напряжена до предела, но он всё равно пытается. Он смотрит прямо на Лань Сичэня, хоть и дрожит. — Этого зовут Тан Мин. Я второй сын, а это моя сестра. Мы… Вина лежит на нас. То, что сделали наш отец и старший брат, непростительно. Я не оспариваю этого. Лань Сичэнь холодно смотрит на него сверху вниз, ничего не говоря. Что за странный мир, — отстранённо думает Вэй Усянь, — в котором его сердце мягче, чем у вечно обходительного старшего Нефрита Лань. — Отец… — упорствует Тан Мин. — Отец ненавидел клан Лань. Сестра бросает на него испуганный взгляд, но он продолжает. — Наша бабушка, его мать, была из клана Лань. Она… она была строга со всеми нами. Пыталась воспитывать нас, растить в соответствии с правилами праведности Лань. У неё было много детей — у меня есть дяди, кузены… Они все… Мы повиновались ей, но Отец ненавидел это. Пока она была жива, она постоянно критиковала его. Он никогда… не дотягивал. Она говорила о вашем дяде — позже даже о вас и вашем брате. Всегда… не в его пользу и… и не в пользу старшего брата. Вэй Усянь качает головой, внезапно почувствовав усталость. Сколько же Госпож Юй разбросано по миру? — Бабушка умерла в прошлом году. Это не… ничто из этого не оправдание, но… Когда Отец отправился в Безночный город и увидел Второго Молодого Господина Лань, он… он уже был пьян, и он… его гнев взял над ним верх. Лань Сичэнь продолжает молчать. Тан Мин снова кланяется и остаётся в таком положении, сестра следует его примеру. — Мы в вашей власти, Цзэу-цзюнь. Если… если наши жизни могут искупить это оскорбление, я добровольно предлагаю их… от имени моего клана. Лань Сичэнь делает шаг назад, полуприкрыв глаза. Вэй Усянь подходит ближе, привлекая его внимание. — Я могу сделать это безболезненно, если хочешь, — говорит он тихо, спокойно. — Мои претензии были к тем, кто уже мёртв. Но я одолжу тебе свои руки, если твоя (ненависть) простирается дальше. Лань Сичэнь моргает, и вдруг кажется, будто он трескается на глазах. Отвращение мелькает в его внезапно обнажённых глазах — то самое отвращение, которое Вэй Усянь ожидал увидеть всё это время и так и не увидел, но теперь, когда оно здесь, оно лишь частично направлено на него. Значительная его часть, похоже, направлена внутрь, и Лань Сичэнь почти рушится под его силой. Как и его брат на том трижды проклятом пиру, он выглядит, наконец, самим собой, полностью собой, и он не более чем то, чем является — душа в агонии. Он смотрит на юношу перед собой. — Твоя бабушка была Лань Сяоцзе? Тан Мин моргает, всё ещё дрожа. — Да, Цзэу-цзюнь. Лань Сичэнь прижимает пальцы к виску и устало смотрит на Вэй Усяня. — Старшая кузина Дяди. Я никогда её не встречал. Вэй Усянь кивает. Он вдруг задумывается: намеревался ли юноша, чтобы так произошло? Сознательно или нет, он сослался на единственное, что могло остановить руку Лань Сичэня. Он указал, что они — семья. Очень дальняя, очень размытая связь, но в жилах этих двух детей текла толика крови Лань. Как и, по-видимому, у многих из тех, кто жался к стенам. И немало этой крови сейчас впитывалось в деревянный пол. — Между нами есть долг, Тан Мин, — говорит Лань Сичэнь, взяв себя в руки. — Я не взыщу его сегодня, но если мой брат решит иначе… Тан Мин бледнеет ещё сильнее, но кланяется ещё ниже. — Я понимаю и принимаю, Цзэу-цзюнь. Мы в вашем долгу. Навечно. Лань Сичэнь, кажется, смягчается вопреки себе. — В таком случае, Глава Клана Тан, — спокойно говорит он, — нам многое нужно обсудить. Вэй Усянь взмахивает рукой и позволяет тьме поглотить тела. /// Их вербовка после этого идёт гораздо глаже. Какое-то время Вэй Усянь приписывает это не иначе как тому, что они с Лань Сичэнем нашли общий язык. Раз или два они сталкиваются с патрулём Вэнь, но солдаты ищут ужасающего некроманта, демона в человечьей шкуре, и их легко сбить со следа. Участие Лань Сичэня, само его присутствие, похоже, осталось в тайне, как и их истинная миссия. Справедливости ради, даже если бы слухи и просочились, это звучало бы нелепо. План Мэн Яо обладал тем достоинством, что звучал абсолютно безумно, если разделить его на части. Не то чтобы он был хоть сколько-нибудь вменяемым в целом, но и трое из них, по любым меркам, не были в здравом уме. Лань Сичэнь разговаривает с мёртвыми — вернее, обращается к ним. Вэй Усянь фактически повелевает мёртвыми и сосуществует с изначальной тьмой в собственном теле. Мэн Яо… просто Мэн Яо. Тем не менее, Вэй Усянь и Лань Сичэнь набирают темп, хотя всё ещё недостаточно быстро, чтобы удовлетворить любого из них — или, если уж на то пошло, Цзян Чэна, который продолжает слать Вэй Усяню раздражённые, предсказуемые послания о готовности Юньмэна избавиться от своих угнетателей. Его родители ничего об этом не знают, но Цзян Яньли знает. Это, должно быть, было нелёгким решением, и поддерживать этот спектакль нелегко, но Цзян Чэн, очевидно, осознаёт необходимость, и Вэй Усянь благодарен. Он нежно любит дядю Цзяна и всегда будет благодарен ему и Госпоже Юй за то, что они приютили его, но он не может рисковать, позволяя им принять ещё одно эмоциональное, необдуманное решение. Дело не в том, что он не доверяет своему главе клана (бывшему главе клана?). Просто он не доверяет своему главе клана. Цзян Чэн, похоже, чувствует то же самое, так что совесть Вэй Усяня не слишком его терзает. В один из редких моментов скуки ему в голову приходит мысль, что, если им удастся преуспеть, Вэнь Жохань, крупнейшая угроза миру совершенствования за последние столетия, будет повержен группой людей, которым (в основном) ещё не исполнилось и двадцати. ...Что-то в этом плане кажется явно неправильным. /// Вэй Усянь теперь устраивает менее показушные демонстрации, раз уж его слава бежит впереди него — одного его появления за плечом Лань Сичэня, кажется, достаточно. Он всё ещё работает над способом вывода из строя башен Вэнь, и он чувствует, насколько близок к цели; ему просто нужно поспать несколько часов подряд. Этого должно хватить. Он также следит за безопасностью — своей и Лань Сичэня — и поддерживает частную сеть талисманов связи, которая является целиком его работой, но почему-то вращается вокруг Мэн Яо, который отслеживает всеобщий прогресс и перенаправляет информацию по мере необходимости. А потом, однажды ночью, Лань Сичэнь просыпается от очередного резонансного кошмара. На этот раз на его груди отпечатывается клеймо Вэнь — по сути, зеркальное отражение того, что у Вэй Усяня. Они оба смотрят на него, на покрасневшую и разъярённую кожу, запах горелой плоти наполняет липкую ночную духоту. Вэй Усянь предлагает сделать успокаивающий компресс — едва ли это можно сравнить с помощью обученного целителя, — но Лань Сичэнь отшатывается, словно обжёгшись снова, а затем медленно качает головой. Вэй Усянь не осознаёт, что зол, пока не слышит собственный резкий голос: — Ему не поможет то, что тебе больно! Перестань вести себя как ребёнок! Лань Сичэнь смотрит на него, как загнанный зверь на охотника. — Это единственный способ, которым я хотя бы знаю, что он ещё жив, — шепчет он. — Я… я не могу… Вэй Усянь фыркает, но оставляет его в покое. Он не ревнует. Нет. Это было бы по-настоящему извращённым чувством. Ведь так? /// Однажды, глубокой ночью, Лань Сичэнь говорит: — Трудно скучать по ним, когда они постоянно со мной. Я бы хотел по ним скучать. Вэй Усянь смотрит на него, на его бледную кожу и всё более впалые глаза. Вероятно, есть ритуал, который они могли бы провести — прервать свой поход, сделать крюк к пеплу Облачных Глубин. Возжечь благовония. Прочесть молитвы. Но затем Лань Сичэнь добавляет: — Я бы хотел не скучать по Ванцзи. И Вэй Усянь понимает, что этот ритуал произойдёт только тогда, когда Лань Ванцзи будет с ним — когда он сможет поклониться своим предкам и своей семье рядом с братом. Вместе, или никак. Вэй Усянь давно отучил себя желать чего-либо, кроме сухого места для сна, тёплой ванны и немного вина. Но, глядя на то, как Солнце Вэнь медленно и мучительно тускнеет на коже Лань Сичэня, он желает, чтобы не настал тот день, когда ему придётся жечь благовония и по нему. /// В какой-то момент они забираются достаточно далеко в Хэцзянь, чтобы оказаться на равноудалённом расстоянии от башен Вэнь, и рискуют переночевать в гостинице. Лань Сичэнь, уставший от постоянной необходимости убеждать людей, удаляется в их комнату для медитации с таким плохо скрытым облегчением, что Вэй Усянь чувствует укол вины. Конечно, они оба делают то, что должны, но… «Похоже, я недостаточно хорошо забочусь о твоём брате, Лань Чжань. Прости». Вэй Усянь спускается вниз. Если честно, он соскучился по шуму переполненного общего зала, и, если он снимет один слой своего драматичного чёрного наряда, у него есть хороший шанс слиться с толпой — просто ещё один беззаботный молодой человек, уклоняющийся от семейных обязанностей и наслаждающийся жизнью. Ему просто нужно не привлекать внимания к своей правой руке, и всё будет в порядке. В комнате довольно тускло, так что всё должно пройти гладко. Какое-то время всё идёт именно так, как он и надеялся. Он заказывает вино и разваливается за угловым столиком, откуда у него идеальный обзор. Он не настроен на активное общение, с некоторым удивлением понимает он, да и к тому же, ему нельзя ввязываться в неприятности. Не тогда, когда так много поставлено на карту. В конце концов, компания мужчин за столиком в противоположном конце зала привлекает его внимание. Они, похоже, его ровесники, хотя Вэй Усянь не чувствовал своего возраста уже, кажется, целую вечность, но что важнее — они сгрудились, разговаривая вполголоса. Вокруг них витает мрачная аура, словно они замышляют какой-то заговор. Что ж. Это слишком большой соблазн, чтобы устоять. Вэй Усянь достаточно хорошо их видит, но не слышит. Это легко решается — неприметный бумажный человечек появляется из его рукава и с несколькими щелчками запястья отправляется в путь. Через несколько секунд он приклеивается к нижней стороне их стола, и вот… — ...конечно, я думаю, что это правда — это единственное объяснение, которое имеет смысл! — говорит какой-то крепко сбитый молодой человек, глядя на своих спутников с разочарованным выражением лица того, кто знает, что ему не удаётся убедить аудиторию. — Лани были праведнее богов, а Лань Сичэнь… ты же знаешь его репутацию. Чтобы такой человек публично связал себя с демоническим заклинателем… Я имею в виду, он же Илин Лаоцзу! Он оскверняет мертвецов… — Мертвецов Вэнь, — вставляет его невпечатлённый сосед. — И наших мертвецов тоже, или ты думаешь, ему есть дело? — парирует «Крепыш». — Вэй Усянь — монстр, хуже монстра. Вы слышали, что случилось с Главой Кланом Тан и его сыном! Вэй Усянь снял с них кожу живьём и заставил их съесть собственные кости! Все тратят несколько мгновений, чтобы должным образом возмутиться, украдкой поглядывая по сторонам. Вэй Усянь морщит нос. Не совсем точно… Да ладно, достаточно близко. — ...и он сказал, что всё это из-за какого-то оскорбления в адрес Лань Ванцзи! А Лань Сичэнь был там и остановил его, только когда те двое были мертвы, а потом ничего ему не сделал! Ни слова против не сказал. Какая ещё может быть причина, кроме того, что Вэй Усянь обручён с его братом? Вэй Усянь, как раз делавший глоток вина, давится так ужасно, что оно вылетает у него из носа. Его чашка выскальзывает из руки и падает на пол, и он отчаянно ныряет за ней, всё ещё кашляя, и едва не прикладывается головой о стол, пытаясь выпрямиться. ЧТО?! ЧТО?! С большим трудом ему удаётся усесться обратно на стул, всё ещё не в силах нормально дышать. Суматоха, которую он устроил, кажется, не привлекла особого внимания, и те, кто посмотрел на него, уже отворачиваются. Это даёт ему полную свободу мысленно вопить. Обручён с Лань Чжанем?! Какого… ЧТО?! — Я всё ещё думаю, что это притянуто за уши, — говорит мужчина в самых отвратительно-жёлтых одеждах, которые Вэй Усянь когда-либо видел. — Я имею в виду, конечно, Вэй Усянь очевидно злой… О, да пошёл ты. — …и в любое другое время я был бы первым, кто покончил бы с ним… Не могу дождаться. — …но он делает то, чего не смог никто другой, — он убивает Вэней. — «Отвратительный Жёлтый» пожимает плечами. — Пока он это делает, пусть себе делает. Может, Лань Сичэнь думает так же. Может, он просто хочет отомстить за свой клан и ему плевать, какими средствами. Невпечатлённый фыркает. — Лань Сичэнь не похож на того, кто жаждет мести. «Отвратительный Жёлтый» снова пожимает плечами. — Война меняет людей. — Может быть. — «Крепыш» снова вклинивается, выглядя самодовольно. — И что, Вэй Усянь помогает ему из доброты душевной? Я слышал, он теперь на самом деле ест мертвецов. Заливай кому-нибудь другому. — Но как ты себе представляешь, чтобы кто-то столь ужасный был обручён с Лань Ванцзи? — спрашивает невысокий мужчина, сидящий в основном спиной к Вэй Усяню. Он говорит так, будто считает себя гласом разума, но в основном звучит просто робко. — Разве он не второй из Двух Нефритов? Я слышал, он был таким же праведным, как Лань Цижэнь, и таким же строгим, если не больше! Вот это ты слышал правильно, — думает Вэй Усянь, вовлекаясь вопреки себе. — Да, да, но Вэй Усянь не всегда был злым! — упорствует «Крепыш». Непонятно, то ли он фанат Вэй Усяня, то ли просто одобряет каннибализм. — Я думаю, не прошло и года, как он был известен как первый ученик клана Цзян, четвёртый в списке самых привлекательных молодых господ! Что бы ни случилось, когда Цзяны продались, это и сделало его таким, какой он сейчас. Конечно, они обручились до этого, и теперь Лань Сичэнь не нарушит слово. Лани не отказываются от своего слова. — Я думал о том же! — взволнованно говорит доселе молчавший юноша в сиреневых одеждах. У него даже глаза сияют, какого чёрта. Он наклоняется к столу. — Мой кузен ездил в Облачные Глубины на обучение в тот же год, что и Вэй Усянь. Он сказал, что Вэй Усянь с первого дня был одержим Лань Ванцзи; не оставлял его в покое, вечно флиртовал. Мой кузен сказал, что на это даже смотреть было стыдно. Он сказал, что если бы Лань Ванцзи был женщиной — забудьте о его брате, весь Гусу потребовал бы, чтобы Вэй Усянь женился на нём после всего, что он вытворял! Ну, это уж!.. Вэй Усянь снова едва не роняет чашку. Он просто был дружелюбным! У людей действительно грязные мысли! Неужели он был настолько плох?! — Я слышал, они плавали голышом вместе, и Лань Цижэнь застал их и у него чуть не случилось отклонение Ци, — говорит «Крепыш». Вэй Усянь начинает за него беспокоиться. — Должно быть, это правда, — говорит «Низкорослый», очевидно, меняя позицию. — Помните то состязание лучников в Цишане? Я ещё тогда подумал, что это было странно... — О! Ты про ленту, да? — «Взволнованный» оживляется ещё больше. — Ага. Все знают, что только ближайшим родственникам и супругам позволено касаться налобной ленты Лань, а Вэй Усянь не просто коснулся — он стянул её с Лань Ванцзи! На публике! Я имею в виду, он, конечно, Вэй Усянь, но, полагаю, даже он не был бы настолько бесстыжим, если бы они не были обручены! Что? Вэй Усянь роняет голову в руки. Лента означает… И он что сделал?! Он не знал! Он почти стонет от досады. Что значит — «все знают»?! Как могут все знать? Не то чтобы Лани это афишировали или… Голос, удивительно похожий на голос Лань Ванцзи, холодно произносит: «Сколько раз ты переписывал наши правила?» Но это нечестно! Вэй Усянь ударяет ладонью по столу. Проходящий мимо слуга бросает на него настороженный взгляд. Это нечестно — он никогда не обращал внимания! Мгм. Может быть, стоило. — Только не ты, Лань Чжань, — стонет Вэй Усянь себе под нос. — Почему сегодня все на меня ополчились? — Но я слышал, Лань Ванцзи тогда очень на него разозлился, — говорит «Отвратительный Жёлтый». — Сломал свой лук от гнева и даже не смог закончить состязание. — Да, но это потому, что помолвка должна была быть тайной, а Вэй Усянь, по сути, взял и разболтал всё перед всеми! — объясняет «Взволнованный». — Думаешь, Лань Ванцзи стерпел бы такое оскорбление, если бы они не были обручены? Или Лань Сичэнь, если уж на то пошло? Я был там, и ни один из них не выглядел особо счастливым, но они ничего не сделали. — Не знаю, — тянет «Невпечатлённый». — То есть, если отбросить твоего кузена, в том, что он коснулся ленты, есть смысл. Я просто никогда не думал, что один из Двух Нефритов окажется «обрезанным рукавом». — О, а вот это я знал, — говорит «Отвратительный Жёлтый». — За год до того обучения я видел его на совете в Ланьлине с братом. Цзинь Гуаншань привёл тех танцовщиц для пира, и они были одеты… ну, они были одеты. Вроде как. Лань Ванцзи на них даже не взглянул — он сидел прямо впереди и выглядел так, будто уже умер. Я помню, потому что один из Цзиней ещё посмеялся над ним из-за этого. — Ну, он же очень праведный молодой человек. — Ага, — «Отвратительный Жёлтый» звучит скептически. — Тебе пятнадцать, ты мужик, и прямо перед тобой пляшут полуголые девицы, которых лично отобрал Цзинь Гуаншань. Единственный способ быть настолько праведным — это если ты мёртв, импотент, или… ну, да. Это же неправда! Вэй Усянь едва сдерживается, чтобы не подойти и не заставить этих кретинов проглотить свою ужасную, безвкусную клевету. Лань Чжань — не «обрезанный рукав»! Он действительно настолько хорош! Конечно, он не стал бы смотреть на девушек так! Он же не Вэй Усянь, он… «Лань Чжань, тебе нравится Мянь-Мянь?» И Лань Чжань тогда посмотрел на него так, будто не мог поверить в то, что слышит. Но… Нет. Неужели это действительно?.. Нет. Нет! …Может быть? Сплетники за другим столом смеются, и Вэй Усянь действительно больше не может этого выносить. Он уже собирается отозвать своего бумажного человечка и ретироваться, пока не совершил чего-нибудь непоправимого, вроде разрывания их глоток, но замирает, потому что «Невпечатлённый» снова заговорил. — Вообще-то, в этом был бы смысл, признаю. Я всё ещё думаю, что Лань Сичэнь просто использует Вэй Усяня, чтобы запугать малые кланы и заставить их присоединиться к его самоубийственному походу, но да ладно. В любом случае, дело благое. — Легко тебе говорить — у тебя уже есть сын, который будет возжигать тебе благовония, — ворчит «Отвратительный Жёлтый». Наступает неловкая тишина. Умереть без наследника — почти гарантированный способ стать голодным призраком. У заклинателей обычно есть способы этого избежать, но при низком уровне сил ни в чём нельзя быть уверенным. Ни в чём нельзя быть уверенным, когда дело касается смерти. — Я думаю, всё совсем не так. — «Взволнованный» качает головой, разрушая внезапно помрачневшее настроение. — То есть, да, они определённо запугивают людей, чтобы те присоединились, но причина, почему… это так романтично! Вэй Усянь не может слышать больше ни слова. Он отзывает талисман и почти бегом несётся наверх, по пути прихватив ещё один кувшин вина с подноса ошарашенного слуги и осушив его наполовину, не дойдя и до середины лестницы. Это никуда не годится! А он-то их жалел! Да как они смеют! Сердце дико колотится в груди, когда он останавливается перед дверью в их комнату. Он действительно собирается это сделать? Лань Сичэнь может его просто убить, когда услышит. Но с другой стороны… Вэй Усянь стонет и несколько раз бьётся головой о стену. Лань Сичэнь может его и убить, но лучше пусть он услышит это сейчас, от Вэй Усяня, чем столкнётся с чем-то подобным там, снаружи, без предупреждения. Вот тогда он действительно может его убить, и Вэй Усянь его даже не остановит. С ещё одним стоном он берёт себя в руки — он может быть спокойным и взрослым в этом вопросе — стучит положенное количество раз и рывком открывает дверь. /// — Лань Сичэнь! Лань Сичэнь! — Вэй Усянь почти вваливается в дверь, едва успев запечатать её талисманом. — Это… это ужасно и абсолютно, категорически не моя вина! Лань Сичэнь спокойно смотрит на него с кровати, держа в руке иголку и занимаясь… Вэй Усянь резко замолкает и уставляется на него. — Ты что, чинишь одежду? Лань Сичэнь склоняет голову, молча глядя на него, в явной попытке подражать своему брату. Точно. Логично. — Тебе не нужно! — выпаливает Вэй Усянь, всё ещё не в силах переварить эту картину. — Мы могли бы пойти в лавки — я видел — у меня есть… Лань Сичэнь тихо вздыхает и откладывает работу. — Нет нужды. Это не по необходимости, по крайней мере, в данный момент, — криво усмехается он. — Это успокаивает. Меня научила матушка. — О, — выдыхает Вэй Усянь, чувствуя себя крайне неловко. Он роется в мозгах, вспоминая всё, что знает о матери братьев Лань, но в голове у него — огромная пустота. Она… мертва? Давно? Так? — Да, — говорит Лань Сичэнь, сжалившись над ним, и повторяет: — Она научила меня. Она пыталась научить и моего брата, но он сначала был слишком мал, а позже… у неё не хватило на него времени. — Печальная улыбка скользит по его губам. — Ванцзи очень старался, но это был не один из его талантов. Он вечно колол себе палец, один и тот же, но никогда не издавал ни звука, чтобы Матушка не заметила. Вэй Усянь ловит себя на том, что бессознательно очарован идеей крошечного Лань Ванцзи, который, по-видимому, не был сверхъестественно хорош во всём. Были ли у него пухлые щёчки? Должны были быть, очаровательно серьёзный малыш! Он так же сверкал глазами на людей, когда они нарушали правила, как взрослый Лань Ванцзи? Вэй Усянь мог бы умереть от одной этой картины. Он внезапно и остро завидует Лань Сичэню, который это видел. Серьёзно, кто вообще придумал братьев? Братья — это нечестно. И, кстати, о… Вэй Усянь сужает глаза. Лань Сичэнь выглядит странно, как-то неуловимо. Страннее, чем его обычная странность в последнее время. Ну что ещё— — Лань Сичэнь! — снова восклицает Вэй Усянь и бесцеремонно хватает его за запястье, поднимая руку. — Это что? Его указательный палец кровоточит, подушечка стёрта в кровь, как будто в неё непрерывно тыкали острой иглой в течение часа… или нескольких. Лань Сичэнь отдёргивает руку. — Заживёт. Вэй Усянь беспомощно смотрит на него. — Ты пытался послать Лань Чжаню сообщение? Лань Сичэнь… Лань Сичэнь смотрит на него с явным вызовом, сходство между братьями день ото дня становится всё более пугающим. — А ты бы не стал, если бы мог? — бросает он. Он звучит спокойно и вежливо, как всегда, но в этом есть что-то детское, откровенно капризное. Вэй Усянь вздыхает. Он открывает рот, чтобы сказать: «Не думаю, что твой брат хотел бы, чтобы ты причинял себе боль даже так», но не говорит. В последнее время в Лань Сичэне появилось что-то хрупкое, опасное. Словно тот, кем он был раньше, висит над пропастью, цепляясь кончиками пальцев. Вэй Усянь не будет тем, кто его столкнёт. Он сам некоторое время назад перешёл на ту сторону, и не может этого порекомендовать. Он ни о чём не жалеет, но точно знает, что обратной дороги нет. Лань Сичэнь выводит его из раздумий вопросом: — Что ты пришёл сказать мне в такой спешке? — О! Точно. — Вэй Усянь внезапно чувствует, что ноги его не держат. — В общем… дело такое. Ходят слухи. Клянусь, это не моя вина! Ты должен… это не моя вина! — Он вдыхает. — Люди говорят о тебе — о нас — что мы запугиваем людей, чтобы они присоединились к нашему делу, очевидно! Мы-то думали, что просто демонстрируем, что у нас есть сила, чтобы свергнуть Вэнь Жоханя, но, оказывается, они думают, что если не присоединятся, я сдеру с них кожу живьём, а ты… ты натравишь меня на них или что-то в этом роде! И они думают, что ты меня контролируешь или типа того, потому что… потому что… потому что я помолвлен с твоим братом! — Он понимает, что задыхается, и прикусывает губу, бросая на Лань Сичэня умоляющий взгляд. — Пожалуйста, не убивай меня — это правда не моя вина! Лань Сичэнь слегка склоняет голову набок, словно впитывая информацию. — Понимаю, — наконец говорит он. — Это не моя вина! — Вэй Усянь. — Лань Сичэнь бросает на него усмиряющий взгляд. — Пожалуйста, успокойся. — Он ещё немного обдумывает новости, затем кивает своим мыслям и говорит: — Почему ты находишь это тревожным? — Почему я… — Вэй Усянь давится воздухом. — Это неправда, ничего из этого! Мы должны сказать им — ты должен им сказать! Ну, не тем идиотам внизу, очевидно, но остальным! С этого момента мы должны прояснить — ты должен прояснить, что мы никого не принуждаем, и что я не помолвлен с твоим братом! Лань Сичэнь спокойно смотрит на него мгновение, затем грациозно поднимается на ноги, почти скользя по маленькой комнате, чтобы встать у окна. Его рука привычно ложится за спину, и — о, Вэй Усянь не может поверить, что осмелился предложить ему купить одежду. Лань Сичэнь выглядит в своих простых одеждах элегантнее и достойнее, чем Цзинь Гуаншань мог бы когда-либо надеяться в своём золотом великолепии. Вэй Усянь тихо вздыхает с облегчением. Прошло много времени с тех пор, как он вверял себя заботе старшего поколения — вероятно, со времён дяди Цзяна, да и то не полностью, и давно. Но сейчас кажется, что Лань Сичэнь взял всё под свой контроль, и это такое облегчение, и… — Я не считаю, что есть какой-то смысл опровергать эти слухи, — спокойно говорит «главный», разбивая все иллюзии о безопасности. — Что?! — Вэй Усянь не может сдержать крик. — Почему?! Лань Сичэнь поворачивается к нему. — В моём клане не зря был запрещён обмен сплетнями, Вэй Усянь. По вашему опыту, что происходит, когда объект слухов пытается их опровергнуть? Люди обычно ему верят? Вэй Усянь чувствует себя так, словно с разбегу врезался в стену. — Нет, — говорит он, начиная приходить в ужас. — Когда кто-то пытается отрицать то, что о нём говорят, это лишь сильнее убеждает людей, что это правда. — Вот именно. — Но это же… тьфу! — Вэй Усянь стонет, хватаясь за волосы. — От этого нет спасения? — Если слух уже распространился, то нет, не думаю, — говорит Лань Сичэнь с тем же раздражающим спокойствием. — Но для нас это не обязательно плохие новости. — Как это «не плохие»?! — вопит Вэй Усянь. — Это очень плохие новости! Худшие! Для меня — так точно худшие! — Почему это? Вэй Усянь уставляется на него. — Твой брат меня убьёт! Губы Лань Сичэня и вправду дрогнули. — Вовсе не смешно! — почти воет Вэй Усянь. — Лань Сичэнь, я был о тебе лучшего мнения! Ты хоть знаешь, сколько раз мне приходилось выслушивать лекции о том, какие у тебя безупречные манеры и нрав?! Если бы Госпожа Юй видела тебя сейчас — смеющимся над слабым и очевидно невинным, которого вот-вот прикончит твой братец-тиран, — она бы... Тьфу, забудь! Я просто не могу поверить, что это меня там, внизу, называют злом, когда ты просто… ты просто ужасный человек, понятно? Лань Сичэнь, очевидно, не может сдержать смешок. — Что вы, Молодой Господин Вэй, не думаю, что вы когда-либо баловали меня такой похвалой. — Ты..! — Похоже, я не единственный Лань, который бросает вызов вашим заблуждениям. Вэй Усянь сужает глаза. — Что, чёрт возьми, это значит? Лань Сичэнь не то чтобы пожимает плечами. — Это значит, что мой брат может вас удивить. Вэй Усянь обнаруживает, что ему очень не нравится эта конкретная улыбка на лице Лань Сичэня. Он понятия не имеет, как Лань Ванцзи вырос, постоянно подвергаясь этому, и не совершил братоубийства — этот человек, должно быть, ещё больший святой, чем он думал. Вэй Усянь уже собирается сказать что-то в этом роде, как в его голове непрошено всплывают слова проклятых сплетников. «Ни один из них не выглядел особо счастливым, но они ничего не сделали». Эта проклятая лента. Точно. Он рефлекторно бросает взгляд на лоб Лань Сичэня, но он чист. В эти дни он предпочитает носить ленту на запястье, скрытую одеждой. И… Ох. Когда Вэй Усянь схватил его ранее, он коснулся этой проклятой штуки. Случайно, он не смотрел, и… Лань Сичэнь ничего не сделал, ничего не сказал, как будто… Как будто он мог простить эту вольность тому, кого уже считал семьёй. Ноги Вэй Усяня подкашиваются, и он внезапно обнаруживает себя на полу. Задница болит, но он едва это чувствует. — Это не может быть правдой, — бормочет он. — Нет. Нет! Я бы знал, если бы мы были помолвлены! Я знаю, что я рассеянный, как никто другой, но, думаю, я бы заметил, что обручился! Ты… это не… Твой брат меня ненавидит! Он правда, правда ненавидит! Он отрицал это каждый раз, когда я называл нас друзьями! Лань Чжань скорее умрёт, чем женится на мне! Лань Сичэнь, ты его брат — ты-то должен это знать! Лань Сичэнь наблюдает за ним с некоторым отстранённым любопытством. — Вы двое не обручены, — наконец говорит он. — Насчёт остального — не могу сказать. Я не буду обсуждать чувства моего брата за его спиной. Его чувства?! Что?.. Нет. Нет! Вэй Усянь отказывается верить в то, что слышит. Лань Сичэнь, должно быть, изголодался по развлечениям, вот и всё, и он очень, очень ужасный человек! — Что, тебя даже не беспокоит, что они называют твоего брата «обрезанным рукавом»? Лань Сичэнь вскидывает бровь, выглядя невозмутимым, как первый снег на озере. — А вас это беспокоит? Что? У Вэй Усяня отваливается челюсть. Он не обязан на это отвечать! Или обязан? Ему становится жарко. Это правда нечестно. — Ты уже знал? — выпаливает Вэй Усянь, демонстрируя впечатляющий идиотизм. Он сегодня в ударе. — Ладно, забудь, что я спросил. А я должен был знать? Теперь у Лань Сичэня то самое выражение лица, словно его терпение подвергается суровому испытанию, но он слишком вежлив, чтобы сказать об этом. — Вэй Усянь, — произносит он, кажется, не в силах скрыть, насколько ему больно. — Существует проверенная и верная техника, которая помогает предотвратить подобные сюрпризы. Она редко помогала в поиске просветления, но в практических вопросах оказывалась весьма полезной. Она называется… — он делает паузу, — «размышление». Если бы вы хоть иногда применяли её в вопросах, не касающихся совершенствования… Вэй Усянь пялится на него. Ладно, значит, Лань Сичэнь всё-таки не слишком вежлив, или, может, Вэй Усянь просто слишком раздражает даже его. Он звучит откровенно ядовито. Что-то в этом роде мог бы сказать Цзян Чэн, хотя он был бы более прямолинеен. В том, что касается стиля, Лань Сичэнь звучит куда больше как… — Звучишь точь-в-точь как этот хорёк Мэн Яо, — сообщает Вэй Усянь, уязвлённый и мелочный. Лань Сичэнь отводит взгляд, словно на мгновение смутившись, и говорит совсем другим тоном: — Он пишет. — Он прикусывает губу. — Много. Вэй Усянь наблюдает за искренним недоумением на его лице и очень близок к тому, чтобы мстительно предложить Лань Сичэню последовать собственному совету и иногда применять размышление, — тогда, возможно, он не был бы так озадачен своей, очевидно, объёмной перепиской. Он останавливает себя в последний момент, едва не прикусив язык. Во-первых, не стоит провоцировать своего… очевидно, будущего шурина, какого чёрта. Во-вторых, этот едкий совет, вероятно, даже не худшее, что есть в арсенале Лань Сичэня. В конце концов, он племянник своего дяди, даже если редко это показывает, и если Вэй Усянь продолжит случайно включать его режим «защищающего старшего брата», он, вероятно, об этом пожалеет. — Как мило с его стороны, — это всё, что Вэй Усянь в итоге говорит, хотя, как он думает, его нельзя винить за то, что он не может полностью убрать сарказм из голоса. — Мне он пишет не так уж часто. Интересно, почему. Лань Сичэнь выглядит слегка уязвлённым. — Я уверен, он очень занят. — Мгм. Похоже на то. «Занят, раздумывая, что ещё он может сделать, когда усыпит тебя в следующий раз». Однако он недостаточно склонен к суициду, чтобы озвучить эту мысль. Цзян Чэн бы им гордился. Лань Сичэнь теперь выглядит обеспокоенным. — Вэй Усянь. Я прошу прощения, если моё замечание… Я беспокоюсь о Ванцзи. Постоянно. Это… боюсь, это влияет на меня сильнее, чем я… Вэй Усянь поднимает руку, останавливая его; его собственное веселье угасает. — Я знаю, Сичэнь-гэ. Мы вытащим его. Клянусь. Взгляд Лань Сичэня останавливается на нём и внезапно становится острым. — Вэй Усянь, я никогда не спрашивал. Почему ты так одержим освобождением моего брата? Вэй Усянь внезапно холодеет, опуская глаза в пол. Но это честный вопрос, и он заслуживает честного ответа. А ещё это вопрос, который он никогда не задавал самому себе. Ему никогда не приходилось. — Это просто... правильно, — говорит он, его мысли на удивление спокойны, яснее, чем когда-либо. — Лань Чжань… Лань Чжань должен быть в мире. Он обязан быть в мире, иначе мир… теряет смысл. Он серый. Скучный. Словно в нём больше нет ничего захватывающего или интересного, и никогда не будет. Какой смысл в... чём-либо? Если нет Лань Чжаня? Ему требуется мгновение, чтобы насильно вытащить себя из размышлений об этом ужасном мире. Даже думать об этом — всё равно что высасывать из себя энергию. Он никогда не захочет жить в таком мире. Когда он поднимает глаза, выражение лица Лань Сичэня стало… мягким. Он почти выглядит как тот старший ученик и наследник клана, которого Вэй Усянь встретил однажды, давным-давно, в прошлой, как кажется, жизни. — Я вижу, — мягко говорит Лань Сичэнь, и на этот раз это звучит как похвала, волной тепла пробегая по спине Вэй Усяня. — Как я уже сказал, я не буду опровергать эти слухи, потому что это бессмысленно и потому что это работает на нас, — говорит он. — Может, это и неправда, но в этом есть что-то… хорошее. Когда вокруг тьма, людям нужно верить, что свет не погас. Вэнь Жохань — общий враг, да, и это даёт им то, против чего можно сражаться. Эта… легенда о преданной (трагичной) любви даёт им то, за что можно сражаться. А это всегда более сильный мотиватор. Вэй Усянь мгновение молчит. Лично он считает, что Лань Сичэнь неправ. Люди объединяются против общего врага гораздо быстрее и охотнее, чем ради общего дела, каким бы благим оно ни было. Но Лань Сичэнь, очевидно, верит в обратное, и кто такой Вэй Усянь, чтобы его в этом разубеждать? Возможно, в этом даже есть доля правды, в каком-то мире, где Облачные Глубины не были сожжены, где клан Лань не был стёрт с лица земли. В мире, где у Вэй Усяня всё ещё обе его руки, человеческие руки. Кто знает? Тошнотворно-сладкий голос «Взволнованного» доносится до него: «Это так романтично!» Что ж. Может, Лань Сичэнь в чём-то и прав. Было бы неплохо, если бы их войска не ненавидели их и не проводили различие между ними и Вэнь Жоханем лишь по тому, кого из них они ненавидят меньше. Если его с Лань Чжанем предполагаемый трагический роман, которому не суждено сбыться, может в этом помочь… Вэй Усяня обвиняли и в худшем. Он переживёт, если его будут считать женихом Лань Чжаня. Внезапно он представляет себе лицо Лань Чжаня, когда тот об этом узнает, и не может сдержать огромную, неприличную ухмылку. Однако. — А что насчёт другого? — спрашивает он. — Если люди и дальше будут верить, что мы угрозой смерти заставляем их присоединиться, твоя репутация будет уничтожена. Лань Сичэнь спокойно смотрит на него. — Вэй Усянь. — Он вздыхает. — Я потерял всю мою семью, мой клан, мой орден, мой дом. Единственная семья, что у меня осталась, — мой младший брат, и его пытают в Цишане, пока мы тут говорим. Я не могу спать, думая о нём, а наши мёртвые… все наши мёртвые не дают мне дышать. Ты правда веришь, что меня волнует, какими средствами мы его освободим? И на это… Вэй Усяню нечего на это ответить. Лань Сичэнь, похоже, попал в самую суть. Хоть Вэй Усянь и общался с ним близко неделями, он, похоже, всё ещё думал о нём как о том образе, что был у него в голове — о Первом Молодом Господине Лань — вместо того, чтобы видеть реального человека перед собой. Может… может быть, он делал то же самое с Лань Ванцзи? Он поднимается на ноги, контроль над конечностями возвращается. Хоть он всё ещё потрясён, он чувствует и спокойствие. Странную умиротворённость. — Ладно, — говорит он, ухмыляясь Лань Сичэню. — Мы подыграем, но ты должен мне кое-что пообещать. Если твой драгоценный младший братец жутко на меня разозлится, когда узнает, ты должен сказать ему, что это была не моя идея! Лань Сичэнь улыбается ему — своей знакомой, доброй, настоящей улыбкой. — Я посмотрю, что смогу сделать.