Неси свое Чудо (Потеряй свою Веру)

Мэн Яо прикрывает глаза ладонью от гнёта полуденного солнца и окидывает взглядом ряды Цзинь, сверкающие золотом. По ту сторону поля застыли силы Вэнь, в тёмно-красном, вероятно, изнывая от зноя, пока Вэнь Сюй гарцует на коне перед ними, явно нетерпеливый. Напряжение в воздухе сгустилось так, что один неосторожный вдох — и всё могло рухнуть. Мэн Яо позволяет себе тихий вздох полнейшего удовлетворения. Вот как выглядит отлично выполненная работа, даже если здесь нет никого, кто мог бы её оценить. Он был... занят. Он всегда занят, но это был особенно приятный вид занятости. После того, как Лань Сичэнь ушёл с Вэй Усянем — и чем меньше Мэн Яо думает об этом сомнительном союзе, тем лучше — Мэн Яо приступил к работе. Первым пунктом на повестке дня было проникнуть в клан Цзинь, и он это сделал. На этот раз он не шёл через парадные врата, лелея нелепые, дурно состряпанные надежды на признание отцом. На этот раз он разыграл всё как долгую партию в вэйци. Сначала — создать лазейку на более приземлённом уровне. Один из счетоводов Цзинь, как оказалось, имел пагубную склонность играть в азартные игры на деньги господина. Вместо того чтобы разоблачить его, Мэн Яо шантажом вынудил его «уйти на покой», таким образом, одновременно создавая желанную вакансию и сохраняя источник внутренней информации. Прислугой в великих кланах часто пренебрегали. Затем несколько кошелей перешли из рук в руки, и вот, Мэн Яо уже представлен Цзинь Гуаншаню Гильдией Счетоводов Ланьлина как человек, обладающий исключительным талантом к числам. Несколько слов, прошептанных на ухо Главе клана обольстительными юными девами, и Цзинь Гуаншань пришёл к выводу, что лучше поручить управление счетами своему бастарду — непризнанному и смиренному — чем кому-то со стороны. Элегантное решение. Так Мэн Яо оказался внутри. Не то чтобы его пребывание в клане было особенно приятным, не говоря уже о том, о чём он когда-то мечтал. И всё же, в каком-то странном смысле, это было достаточно удовлетворительно. Не было никакого особого объявления, но все в целом знали, кто он такой. Госпожа Цзинь буквально исходит ядом, если случайно сталкивается с ним, а младшие адепты и даже некоторые слуги смеются за его спиной, не особо стараясь это скрыть. Это было не тем, с чем Мэн Яо не смог бы справиться. Если он засыпает каждую ночь, представляя, как некоторые люди встречают весьма наглядную и преждевременную кончину без всякого его участия, — это его личное дело. Суть клана Цзинь — деньги. Мэн Яо — один из шести счетоводов, работающих под началом главного бухгалтера, которого нанял Цзинь Гуаншань, вот только Мэн Яо хоть и вынудил Гильдию дать ему рекомендацию, но ему не пришлось заставлять их лгать. Он действительно искусен в обращении с числами. С его финансовыми навыками и приобретённой за жизнь тщательной наблюдательностью, ни одно финансовое несоответствие не ускользает от его внимания. В течение двух недель у него уже была полная картина того, кто именно расхищал казну клана Цзинь, как долго и в каких объёмах; кто кого прикрывал; и кто был в курсе, а кто нет. С этого момента было до смешного просто — всего лишь правильно распорядиться этой информацией, и не прошло и месяца, как множество людей на разных должностях в клане работали на него. Клан Цзинь воистину прогнил до самой сердцевины. Мэн Яо всегда был мастером в налаживании полезных связей, но он не менее искусен в искусстве выжидания. Механизм, который ему нужен, почти готов; теперь ему просто нужно подождать, пока Вэй Усянь и Лань Сичэнь не наберут обороты. /// Вэй Усянь скрытничает. Он не сказал Мэн Яо, кто его связной в Безночном городе, что, надо признать, было шагом, который Мэн Яо мог оценить, хоть он его и расстраивал. Вэй Усянь также был тем самым гением, который придумал этот закрытый способ обмена сообщениями, но он не объяснил, как он работает, так что Мэн Яо снова был вынужден полагаться на него. Ситуация была необычной и потому… раздражающей. Временами Мэн Яо задумывался, было ли бы ему легче, если бы Вэй Усянь проявлял хоть какие-то признаки того, что очарован им, как это обычно случалось с другими людьми — за исключением Госпожи Цзинь или его отца. Взять, к примеру, тех лакеев из клана Цзинь — они начинали с того, что ненавидели его за то, что он раскопал их грязные делишки и держал их в своей власти, но теперь они смотрели на него с чем-то, приближающимся к собачьей преданности. Всё, что он делал, — это слушал, кивал, относился к ним по-доброму и иногда решал одну-две их проблемы. Мог ли он сам создать некоторые из этих проблем изначально? Это не имело значения. Вэй Усянь был не таким. Он ничего не был должен Мэн Яо и обладал тревожной способностью действительно разрушить планы Мэн Яо, если бы захотел. Что ещё хуже, он полностью осознавал эту власть и был готов её применить, если понадобится. Мэн Яо был убеждён, что каждый человек контролируем, стоит лишь найти правильный рычаг. Он знал, что Вэй Усянь не был исключением, несмотря на его демонические силы, но найти рычаги к нему оказалось сложнее, чем к кому-либо другому. Его (бывший) клан, очевидно, был одним из них, но Мэн Яо не мог до него добраться, пока Вэни держали их под своим щитом, и, кроме того, его семья была не той причиной, по которой Вэй Усянь поднял армию мертвецов, чтобы уничтожить Цишань. Ответ казался очевидным, но Мэн Яо он не нравился. Во-первых, он не особенно верил в силу любви — по крайней мере, не в такой степени. Никто не переворачивает всю свою жизнь ради одного человека, если в этом не замешана какая-то другая мотивация. Люди, без сомнения, глупы, но они гораздо более эгоистичны. (Встреча с белой лошадью и её измученным всадником по пути в Цишань нисколько этому не противоречила — встреча с Лань Сичэнем лишь дала ему возможность исследовать свои более глубокие мотивы, все из которых, конечно же, были абсолютно корыстными.) Кроме того, Вэй Усянь не вёл себя как влюблённый человек. Вэй Усянь был потрясающе умён — в некоторых областях — но он был непостижимо бестолков в других, тех, что даже не требовали особых интеллектуальных способностей, и это делало его по-настоящему опасным. Он, бесспорно, осознавал, что переворачивает мир с ног на голову с единственной целью — спасти Лань Ванцзи, но в то же время, похоже, понятия не имел, почему он вообще так лично заинтересован в спасении Лань Ванцзи. Этот человек, казалось, не имел ни малейшего понятия о собственных мотивах или эмоциях. Честно говоря, у Мэн Яо начинала болеть голова от одних лишь мыслей об этом. Его бросало в дрожь при попытке представить, каково это — быть в голове Вэй Усяня. В любом случае, Лань Ванцзи был для него ещё менее доступным рычагом, чем клан Цзян, так что Мэн Яо не на что было положиться в том, что касалось Вэй Усяня. Крайне неудовлетворительный дисбаланс. Он просто надеется, что Вэй Усянь помнит, на котором из братьев Лань он… полностью зациклен. Многое может случиться в пути, когда двое чрезмерно привлекательных людей вынуждены находиться в непосредственной близости. Лань Сичэнь есть Лань Сичэнь, но он сейчас не в самом стабильном состоянии ума, и он ушёл, разочарованный в Мэн Яо, возможно, сердитый. Мэн Яо… глубоко всё это ненавидит. Он не знает, почему начинает писать. Не те обязательные письма с отчётами, которыми он обменивается с Вэй Усянем и даже, временами, с Цзян Ваньинем. Послания, которые он отправляет Лань Сичэню, по самому своему определению не являются обязательными. В них он обнажает свою душу — или ту её часть, которую, по мнению Мэн Яо, он может позволить себе обнажить. Он рассказывает Лань Сичэню мельчайшие детали своих интриг; свои оценки людей, которых встречает; грязную изнанку дел клана Цзинь, к которой Мэн Яо теперь приложил руку; разоблачение самых гнусных поступков своего отца и то, как, по мнению Мэн Яо, их можно использовать. Мэн Яо не может объяснить даже самому себе, зачем он это делает, но, начав однажды, он не может остановиться. Он знает, каким он, должно быть, выглядит в этих письмах. Грязным. Тёмным. Искажённым. Неправильным. Ничего общего с тем вежливым молодым человеком, который однажды сидел с Лань Сичэнем за одним столом. Лань Сичэнь, должно быть, испытывает отвращение к тому, что видит, и Мэн Яо испытывает странное, извращённое удовольствие от этой мысли — словно раскалённые угли жгут ему спину. Каждый раз, когда он заканчивает очередное письмо, он чувствует, будто тонет в собственной грязи. Но в течение дня это ощущение исчезает, и он снова жаждет этого, томится по этому, пока не пишет следующее. Лань Сичэнь никогда не отвечает. Справедливости ради, Мэн Яо в каждом письме просит его не отвечать — этого, как он думает, он бы не вынес. Он приукрашивает, тут и там — иногда выставляя вещи в лучшем свете, иногда — в куда худшем. Он не совсем осознаёт, что делает это, пока оно не сделано и не отправлено, и его собственные слова не всплывают в его идеальной памяти. Иногда Мэн Яо думает, что не смог бы сказать всю правду, какой бы она ни была, даже под пытками. Не из-за нежелания — просто из-за отсутствия способности. Он гадает, видит ли это Лань Сичэнь. Он спрашивает себя, хочет ли он, чтобы тот видел, но это тоже ложь. Мэн Яо знает ответ, и это, больше, чем что-либо, что может высвободить Вэй Усянь, пугает его до полусмерти. Лань Сичэнь мог бы, по крайней мере, велеть ему прекратить. Но он этого не сделал. Возможно, он чувствует себя заложником постоянной помощи Мэн Яо в их планах. Возможно, у него есть другие причины. А возможно, он выбрасывает письма, даже не читая. Впервые, когда эта мысль приходит Мэн Яо в голову, ему хочется взвыть. Затем он начинает страстно желать этого — и того сладкого, опьяняющего, тёмного, невыразимого унижения, которое это несёт. И всё же, как бы то ни было, Лань Сичэнь не отвечает. Он действительно иногда вставляет слово или берёт на себя ответы в тех посланиях Вэй Усяня, которые содержат фактические отчёты об их продвижении. В них он звучит спокойно, по-деловому и безупречно вежливо. Мэн Яо отвечает тем же, и это… нормально. Это нормально. Они работают, ждут и делают всё, что должны, чтобы обрушить войну на всеобщие головы. /// Когда Мэн Яо получает сигнал, что пора действовать, это словно возвращение к жизни. Он в своей лучшей форме, когда у него есть проект, и его особенно бодрит знание, что первый ход в этой партии — в его руках. Пусть он покажет им, на что способен. Всем им. Никто не знает, насколько влиятельным он стал в Башне Золотого Карпа, поскольку ни один молодой господин с должным статусом и не подумал бы взращивать отношения на этом уровне. Мэн Яо знает каждого слугу по имени, от тех, кто чистит уборные, до тех, кто прислуживает Главе Клана. Не в каждом клане их так много, но в клане Цзинь — да, и Мэн Яо был бы дураком, если бы не использовал такой удачно расположенный потенциал. Женщину он выбирает тщательно, рассмотрев множество вариантов. Известная куртизанка Сяо Мэй грациозно принимает приглашение на экскурсию по цветочным садам Башни Золотого Карпа. То, что Цзинь Гуаншань случайно проходит мимо в то же самое время, не требует почти никаких усилий. Мэн Яо наблюдает издалека. Его отец поистине отвратителен, его разум так легко подавляется похотью, что Мэн Яо не может чувствовать к нему ничего, кроме брезгливости. Цзинь Гуаншань не глупый человек, но он растратил свой ум, потакая своей низменной натуре без всякой сдержанности. В этом человеке нет ни дисциплины, ни самоконтроля, и в этот момент Мэн Яо почти благодарен, что отец отверг его. Вообразить, что приходится изображать уважение к… этому. У Мэн Яо самодисциплины хватит на десятерых, так что он бы справился, но это облегчение — знать, что ему не придётся. Сяо Мэй не слишком любезно принимает эти знаки внимания. Цзинь Гуаншань настаивает. Она повышает голос. Он смеётся. Она зовёт свою служанку, и в этот момент Мэн Яо даёт сигнал. Вместо служанки появляется Вэнь Пуи, печально известный своим дурным нравом капитан контингента Вэнь, в настоящее время проживающего в Ланьлине. Технически, у Вэнь Жоханя не было причин размещать свои силы в Ланьлине, но он нашёл хитрый способ обойти это. Его люди часто нуждаются в отдыхе, возвращаясь из дальних патрулей. Будучи таким хорошим союзником, как Цзинь Гуаншань, он, конечно же, не откажет им в своём гостеприимстве. Таким образом, поблизости почти всегда присутствует какое-то военное формирование Вэнь. Вэнь Пуи ждал встречи с Цзинь Гуаншанем этим утром, так как ему сказали, что Глава Клана будет на месте. Ошибка в расписании, без сомнения, которая привела капитана в исключительно мерзкое расположение духа. Теперь, благодаря ещё одной ошибке — слуги в Башне Золотого Карпа просто невероятно некомпетентны — его повели на выход именно этим маршрутом, и его терпение наконец лопнуло. Это также означает, что он появляется как раз вовремя, чтобы увидеть, как к его собственной любовнице — а их роман был известен всему Ланьлину — пристаёт тот самый человек, что оказал ему такое неуважение этим утром. Сяо Мэй кричит, и мечи взлетают. Мэн Яо не то чтобы рассчитывал на то, что Вэнь Пуи в итоге умрёт, но и не сбрасывал со счетов эту возможность. Цзинь Гуаншань, может, и похотливое животное, но его уровень совершенствования всё ещё настолько выше какого-то там капитана Вэнь, что это и боем-то назвать нельзя. Будь Цзинь Гуаншань умнее, он бы придержал руку, чтобы избежать катастрофы, которая за этим последует, но он застигнут врасплох и реагирует инстинктивно. Мэн Яо этим очень доволен. Его инструкции, рад отметить Мэн Яо, выполнены в точности. Истеричную Сяо Мэй уводят, сажают в паланкин и отправляют в Безночный город прежде, чем Цзинь Гуаншань успевает вспомнить, что ему не нужны свидетели. На тот случай, если она не сможет достаточно быстро взять себя в руки, чтобы красиво поплакать у ног Вэнь Жоханя, Мэн Яо отправляет подробный отчёт о случившемся вместе со вторым номером Вэнь Пуи, который предшествует ей, — анонимно, конечно, под видом напуганного слуги. Вэнь Жохань отвечает с поразительной прытью, что неудивительно, учитывая, что он всё это время искал повод заявить права на Ланьлин. Десять дней спустя после знаменательного осмотра сада, Вэнь Сюй прибывает во главе немалых сил Вэнь, и Мэн Яо удовлетворённо кивает. Воистину, отлично выполненная работа — и идеально рассчитанная по времени, так как Вэй Усянь как раз сообщает ему, что с его стороны всё готово. Теперь всё зависит от Мэн Яо. Когда он стоит там, у городских стен, всего лишь ещё одна крупица «золота» среди сил Цзинь, он позволяет себе целую минуту понежиться в ощущении, что судьба всего мира в его руках. Затем минута истекает, и Мэн Яо случайно наталкивается на очень юного и очень нервного лучника. Среди своих пространных извинений он наблюдает, как единственная стрела уничтожает любой шанс на мир между двумя великими кланами. Мэн Яо никогда прежде не был в полноценном сражении. Он едва ли вообще участвовал в драках, его сильные стороны лежали совсем в иной плоскости, и, к своему удивлению, он осознаёт, что ему не страшно. Возможно, это настигнет его позже, когда суета уляжется и пульс не будет так громко стучать в ушах, но в данный момент это его не трогает. Он уклоняется от вражеских мечей и высвобождает Хэньшэн из ножен, где тот обычно был скрыт, обёрнутый вокруг его талии. Мэн Яо, может, и не величайший мечник своего времени, но его цель — выживание, а если повезёт, то и нечто большее. Маленький и не пышущий силой, он давно понял, что в бою ему лучше быть быстрым и смертоносным, не особо заботясь о чести поединка. Никто не будет настолько о нём беспокоиться, чтобы не воспользоваться его уязвимым положением. Мэн Яо сражается за свою жизнь, но всё ещё способен отслеживать происходящее на поле вокруг него. Он ожидает, что Цзини отступят за относительную безопасность городских стен, так как у них очень мало шансов здесь, в открытом поле. Он прислушивается, ожидая приказа отступать, но тот не поступает, когда должен бы. Мэн Яо хмурится, перерезает горло своему нынешнему противнику снизу вверх, прежде чем тот успевает его заметить, и перепрыгивает через перевёрнутую телегу, чтобы посмотреть. Цзинь Гуаншань, разумеется, не здесь. Вместо себя он послал своего единственного законного сына и наследника, Цзинь Цзысюаня, — и потому, что тот должен был «вести мирные переговоры» с Вэнь Сюем, и потому, что не пристало Главе Клана подвергать себя опасности, если что-то пойдёт не так. Мэн Яо верно предсказал сценарий до этого момента, но чего он не учёл в своих расчётах, так это того, что Цзинь Цзысюань будет биться на дуэли с Вэнь Сюем посреди поля. В груди Мэн Яо необычно трепещет, когда он смотрит, как сражается его сводный брат. Цзинь Цзысюань был одним из немногих людей, кто действительно принадлежал к клану, в отличие от тех, кто на него работал, и кто не был с ним жесток. Он был холоден, но учтив по отношению к Мэн Яо, и даже однажды увёл свою мать в сторону, хотя это, вероятно, было сделано и не ради Мэн Яо. И всё же, Мэн Яо думает, что они могли бы сработаться. Вероятно. Может быть. Если бы… Цзинь Цзысюань, определённо, искусный мечник, и Мэн Яо чувствует вспышку ревности, глядя, как тот сражается, блистая в золоте. У Цзинь Цзысюаня с колыбели было преимущество в виде лучших учителей и наставников, лучшего оружия, лучшего… всего. Конечно, он будет искусным и элегантным. Это разительный контраст с Вэнь Сюем, который был воплощением боевой ярости — резким, быстрым, смертоносным, — но всё же, это был довольно равный бой. Цзини начинают воодушевляться, оттесняя Вэней всё дальше назад, вдохновлённые этим зрелищем. Всё, до тех пор пока… Цзинь Цзысюань так и не видит стрелы, что поражает его в спину. Поскольку он и Вэнь Сюй кружатся в поединке между двумя сражающимися армиями, невозможно сказать, откуда она прилетела, и тот полуповорот, в котором она его застаёт, как раз достаточен, чтобы инерция завершила дело — словно сама судьба поставила эту сцену так, чтобы он оказался лицом к своим людям. Его глаза расширяются от шока, когда он, не в силах погасить внезапную инерцию, валится вперёд, прямо на меч Вэнь Сюя. На долгое, бездыханное мгновение всё сражение, кажется, останавливается, пока все смотрят. Грудь Цзинь Цзысюаня пронзена насквозь, и Вэнь Сюй в последний момент вздёргивает клинок вверх, насаживая всё ещё дышащее тело, как топорный мясник. Звук, который издаёт Цзинь Цзысюань, не очень громкий, но его слышно по всему полю, пока свет гаснет в его глазах, а изо рта льётся кровь. Вэнь Сюй сбрасывает его со своего клинка, и он… его тело оседает на землю грудой. Мэн Яо наблюдает за всем этим со странной отрешённостью. Его сердце дико колотится в груди, но, не считая этого, он полностью оторван от каких-либо физических ощущений или эмоций. Это странный момент — ему почти кажется, что он наблюдает за самим собой откуда-то свысока, созерцая собственные действия. Он может только смотреть — на этот раз не анализируя — и позже он поймёт, что это была возможность, которую он распознал и ухватил, даже рискуя собственной жизнью. Но это будет позже, а сейчас он просто смотрит, как он сам крепко сжимает меч и бросается вперёд. Снова и снова он бежит и прыгает, пока не рычит в удивлённое лицо Вэнь Сюя — в тот момент он, кажется, находит Мэн Яо забавным. Но этого мгновения достаточно. Мэн Яо высоко поднимает меч и кричит: — Отомстите за молодого господина! Смерть за моего брата! Он настолько переполнен этой эмоцией, что верит в неё — должен верить, иначе у него нет шансов, когда всё висит на волоске, — и если он верит в это всем сердцем, пусть даже на мгновение, разве это не правда? Воодушевлённые силы Цзинь омывают его потоком, бросаясь на Вэней с обновлённой свирепостью, оттесняя их назад. Мэн Яо, тяжело дыша и всё ещё охваченный этим порывом — или этой правдой, он уже и сам не может разобрать, — поднимает тело Цзинь Цзысюаня и несёт его обратно к воротам, пошатываясь под тяжестью; кровь пропитывает его собственные одежды. Люди расступаются перед ним, битва бушует позади, а Мэн Яо уже просчитывает, на кого можно рассчитывать, что тот отдаст приказ к отступлению; имена мелькают перед глазами, пока он сознательно не останавливает слёзы. Он в полном смятении, когда опускает тело сводного брата к ногам Госпожи Цзинь. Её пронзительные вопли вонзаются ему в уши, отдаваясь эхом, пока он падает — она спихнула его вниз по лестнице. Он не пытается сопротивляться. Сегодня лучший день в его жизни. /// Не Хуайсан никогда не был храбрым. В его жизни не было ни дня, чтобы он до смерти чего-нибудь не боялся — зачастую, сразу нескольких «чего-нибудь». С самого начала он доставил своей бедной матери сорок часов боли и мук, рождаясь на свет, в ужасе от необходимости встретиться с этим миром. С тех пор мало что изменилось. Когда Вэй Усянь наконец связывается с ним, после месяцев и месяцев ожидания, Не Хуайсан едва не умирает от собственного крика, прежде чем запихнуть себе в рот подушку. Послание прибывает в виде огромного, чёрного, зловещего паука, и когда Не Хуайсан понимает, что ему придётся коснуться его, чтобы услышать слова, он едва не теряет сознание. Инструкции просты, но задача, конечно же, не из лёгких. Не Хуайсан не то чтобы свободно разгуливает по дворцу. Всё это время он передвигался незаметно, надеясь никогда не привлекать к себе внимания, но он знает, что ему не особо доверяют — да и как могло быть иначе? Его мнимая бесполезность во всех вопросах, кроме внимания к деталям, связанным с числами, — его лучший щит. Его терпят, иногда, хоть и не смертельно, травят, и в целом не замечают — но не совсем. Не все. Вэй Усянь, в общем-то, не просит о многом. Всего лишь саботировать всю систему сторожевых башен, которая держит весь мир совершенствования на поводке у Вэнь. Сущий пустяк. Каждый раз, когда он думает об этом — а когда он, собственно, об этом не думает, как это не вплелось в каждую нить его мыслей с тех пор, как он получил приказ от многоногого посыльного, — он ожидает, что просто взорвётся изнутри. Вот что Не Хуайсан успел выяснить: Башни координируются из центральной точки в Безночном городе, контролируемые через могущественное связующее заклятие. Для его работы нужна кровь Вэнь, и его нужно обновлять ежедневно. Раньше Вэнь Жохань поручал эту задачу каким-то дальним родственникам, но после того, как катастрофическая экспедиция Вэнь Чао в Илин привела к потере одного из важнейших активов Вэнь Жоханя — Вэнь Чжулю, — эта обязанность легла исключительно на Вэнь Чао. Младший наследник Вэнь дулся, но Вэнь Жохань прорычал что-то вроде того, что Вэнь Чао больше ни на что не годен и пусть будет благодарен, что от его крови есть хоть какой-то толк. Вэнь Чао после этого жаловаться не смел, но это не значит, что он был доволен таким раскладом. Злой, униженный и скучающий, он срывал зло на первой удобной цели — своём пленнике. Вэнь Жоханя никогда не заботил Лань Ванцзи, кроме как в качестве живой приманки. Это было единственное ограничение, которое он наложил на своего младшего сына, — не убивать его. Сам Глава Клана Вэнь предпочитал иные развлечения — например, наблюдать, как Не Минцзюэ медленно «обрабатывают» палачи, попутно предаваясь с ним воспоминаниям о его отце, что было своей особой пыткой. Не Минцзюэ по-прежнему не разговаривал с братом во время их ежемесячных визитов, но Не Хуайсан понемногу начал подозревать, что брат хранит молчание уже не для того, чтобы наказать его. Глаза Не Минцзюэ казались пустыми, вечный гнев в них напоминал вулканический огонь. Не Хуайсан иногда слышал крики брата во сне и просыпался, дрожа от ужаса. Вэнь Чао запрещено посещать Дворец Пламени как недостойному такого зрелища, поэтому ему приходится прибегать к чему-то более... традиционному. После Илина он впервые ударяет Лань Ванцзи дисциплинарным кнутом. По-видимому, он раньше использовал его на собаках, когда особенно злился, так что рука у него была набита. Он наносит тринадцать ударов, прежде чем его насильно останавливает женщина, которую Не Хуайсан начал бояться почти так же сильно, как Вэнь Жоханя. Вэнь Цин — племянница Вэнь Жоханя, во всяком случае, дочь его кузена, из другой ветви клана Вэнь. Их ветвь славилась целительством, но в манерах Вэнь Цин не было ничего доброго или заботливого. Она холодна и сурова, и, кажется, заботится лишь о своём вечно больном младшем брате. Не Хуайсан узнаёт отчаяние, когда видит его. Он также знает, что нет ничего более непредсказуемого или опасного. И он прав, что боится. Вэнь Цин останавливает Вэнь Чао не по доброте душевной. — Его Превосходительство сделал его жизнь моей ответственностью! — огрызается она, с лёгкостью выхватывая кнут из руки Вэнь Чао. — Ты уже нанёс достаточно урона, чтобы убить человека! — Вот именно! — парирует Вэнь Чао. — Он заклинатель, он выдержит! — Его ядро запечатано, идиот! — шипит Вэнь Цин. — Что, по-твоему, сделает с тобой твой отец, если он умрёт? Если он обнаружит, что ты не смог выполнить один-единственный простой приказ? Вэнь Чао долго и грязно ругается, но в конце концов уносится со двора. Из своего укрытия Не Хуайсан наблюдает, как Вэнь Цин приказывает своим помощникам погрузить Лань Ванцзи на носилки. Она резко поворачивает голову, почти заметив его, — Не Хуайсан отшатывается, сердце ухает в горло. У Вэнь Цин, должно быть, выдающийся дар; это объясняет, почему Вэнь Жохань потакает ей — настолько, насколько он вообще способен кому-либо потакать. Под её уходом Лань Ванцзи за месяц исцеляется до состояния затянувшихся шрамов, его жизнь больше не в опасности. И в этот момент Вэнь Чао снова хлещет его кнутом. — Десять ударов, — насмешливо бросает он Вэнь Цин. — Ты только что доказала, что он столько выдержит. Ой, рука соскользнула — ну ничего, ты и это вылечишь, верно, моя о-такая-талантливая кузина? А теперь иди, собери его по частям, — он скалится, — чтобы я мог повторить. В этот раз Лань Ванцзи остаётся в беспамятстве дольше. Не Хуайсан помнит слова Вэй Усяня о том, чтобы не привлекать к себе внимания, но ничего не может с собой поделать. Он провёл месяцы в этом аду, и он совершенно один. Он хочет... убедиться, что Лань Ванцзи ещё не похож на Да-гэ, полагает он. Получить хоть какое-то подтверждение... какую-то надежду. Поздней ночью он пробирается в покои целителей. Свет приглушён, в воздухе густо пахнет целебными травами, до такой степени, что Не Хуайсану приходится прикрывать лицо рукавом. Он находит Лань Ванцзи, укрытого за занавеской, лежащего на животе. Его изувеченная спина покрыта пропитанными настойкой повязками, кровь всё ещё проступает кое-где. Зрелище тошнотворное, запах трав почти ошеломляет. Не Хуайсану приходится отступить на шаг и медленно дышать через ткань, борясь с желанием убежать или заплакать, пока он ждёт, когда уймётся его бешено колотящееся сердце. Чтобы успокоиться, он вместо этого сосредотачивается на мельчайших деталях — на том, как волосы Лань Ванцзи заплетены и заколоты, чтобы не мешали, и плетение красивое и аккуратное, почти… заботливое. Не Хуайсан моргает, глядя на это, головокружение отступает. — Ванцзи-сюн, — бормочет он, присаживаясь на корточки и пытаясь увидеть лицо Лань Ванцзи. Какое облегчение видеть, что оно остаётся обычного бледно-нефритового цвета. Не Хуайсан слегка вздыхает. Это недостойная мысль, но он ничего не может с собой поделать. Лань Ванцзи больше никогда не назовут вторым в списке самых красивых молодых господ, но, так или иначе, он всё ещё им остаётся, даже со всем… этим. — Ванцзи-сюн, — снова шепчет он. — Это Не Хуайсан, Ванцзи-сюн. Ты меня слышишь? Даже ресницы его не дрогнули. Так близко Не Хуайсан различает среди подавляющих травяных ароматов особую ноту — маковый сок. Ах. Тогда нет смысла пытаться получить ответ. С внезапным сожалением он поворачивается, чтобы уйти — и сталкивается лицом к лицу с испуганным, призрачно-бледным юношей. Оба вздрагивают и уставляются друг на друга; Не Хуайсан лихорадочно напрягает память. Это, должно быть, Вэнь Цюнлинь, брат Вэнь Цин, известный тем, что настолько болен, что почти не покидает целительского крыла. Он явно напуган этой встречей не меньше, чем Не Хуайсан. — Я… — начинает Не Хуайсан, пытаясь быстро соображать. В итоге он говорит тихо, настойчиво: — Пожалуйста, не кричи! Я… я не знаю, как я здесь оказался, я правда не знаю! Я, должно быть, не туда свернул! Вэнь Цюнлинь моргает, его огромные оленьи глаза смотрят уже не так тревожно, но когда он открывает рот, чтобы что-то сказать, Вэнь Цин резко отдёргивает занавеску. — Ты! — Она сверлит Не Хуайсана взглядом. — Что ты здесь делаешь? Никому нельзя видеть пленника — или ты хочешь занять его место? Я позову стражу прямо сейчас… Не Хуайсан падает на колени. — Пожалуйста, не надо! Я ничего не сделал! Я даже ничего не сказал! Я только хотел посмотреть, жив ли он; он был моим другом… Неправда — Лань Ванцзи и он никогда не были близки. Их старшие братья оба хотели, чтобы они стали друзьями, каждый по своим причинам. Лань Сичэнь отчаянно хотел, чтобы его младший брат завёл друзей, в то время как Не Минцзюэ надеялся, что дисциплина и усердие Лань Ванцзи хоть как-то повлияют на Не Хуайсана. Но этому не суждено было случиться. Даже в восемь лет таланты Лань Ванцзи пугали, его строгое следование правилам отталкивало, его нежелание общаться словами воспринималось как пренебрежение, но больше всего… Не Хуайсан негодовал на него за то, насколько безупречным тот казался, и особенно за то, как сильно, казалось, обожал его старший брат, в то время как восемь из десяти слов, которые Не Минцзюэ говорил ему, были критикой и руганью. Лань Сичэнь был добр к Не Хуайсану, всегда, часто защищая его перед Не Минцзюэ. Но его глаза не загорались при виде него так же, как при появлении Лань Ванцзи — даже близко нет. Для Не Хуайсана, чувствовавшего, что у него нет никого на его стороне, всё это было немного... чрезмерно. Однажды, всего один раз, он открыто оскорбил Лань Ванцзи. После очередной вынужденной совместной тренировки, где Лань Ванцзи пролетел через таолу, словно родился с этим знанием, а Не Хуайсан уронил свою тренировочную саблю семь раз подряд, один раз больно на собственную ногу, Лань Ванцзи просто посмотрел на него — так, будто ожидал, что тот поднимет её и пройдёт через всё это унизительное испытание снова. И Не Хуайсан разрыдался, что само по себе было унижением; прокричав что-то о том, что никто и никогда не захочет дружить с Лань Ванцзи, потому что он невыносим, и никто не захочет дружить с бессердечным камнем! Он провёл остаток дня в ужасе, что Лань Ванцзи пожалуется одному из их братьев, но Лань Ванцзи так и не сделал этого. Он лишь посмотрел на Не Хуайсана этими своими тревожащими глазами, а потом даже перестал смотреть. С тех пор он вёл себя так, будто они были чуть больше, чем незнакомцы, каждый раз, когда видел Не Хуайсана. Со своей стороны, Не Хуайсан, как бы по-детски это ни было, так и не смог преодолеть свою обиду. Они так и не стали друзьями, и Не Хуайсан сейчас так благодарен за это. Он не думает, что смог бы вынести вид Лань Ванцзи в таком состоянии, если бы тот был ему небезразличен. Это было бы так же, как с Да-гэ. Вэнь Цин продолжает кричать на него. — Ты живёшь в таком месте, как это, и смеешь говорить о друзьях?! Этот человек — пленник, — враг — каждому верному Вэнь! А ты смеешь говорить такие слова! Я лечу его только потому, что Хозяин приказал сохранить ему жизнь! Не смей подразумевать… — Я не подразумеваю! Я не подразумеваю! Я оговорился, моя госпожа! Пожалуйста, никому не говорите! Я уйду! Глаза Вэнь Цин вспыхивают. — Тогда уходи, пока я не передумала! Никогда больше не приходи сюда и никогда не приближайся к А-Нину! Если ты подвергнешь его опасности, я оторву тебе голову собственными руками! Не Хуайсан ретируется так быстро, как только может, мысленно возжигая благовония своим предкам за то, что ему позволили так легко уйти. Но Вэнь Цюнлинь находит его два дня спустя и бормочет: — Молодой Господин Лань сегодня очнулся. Я сказал ему, что... друг приходил навестить его. Он ускальзывает прежде, чем Не Хуайсан успевает ответить. Вероятно, это и к лучшему. /// У Не Хуайсана была дилемма. Он признавал, что инструкции Вэй Усяня на первый взгляд не были сложными — добраться до центральной сторожевой башни и изменить несколько линий в массиве. Каллиграфия у Не Хуайсана была превосходной, так что ему не составило бы труда подделать чей-либо почерк. Проблема заключалась в том, чтобы получить доступ к башне. Это должно было случиться прямо перед полуднем, когда Вэнь Чао поднимается туда, чтобы уколоть палец и окропить массив кровью. Не Хуайсан давно нашел расположение потайной двери, но печать на ней ослабевала только в это конкретное время, и именно тогда и приходил Вэнь Чао. Его нужно было задержать. Вот почему прошлой ночью Не Хуайсан снова прокрался в покои целителей. Он не сомневался, что Вэнь Цин выдаст его, если поймает, но у него не было выбора. В послании Вэй Усяня была указана совершенно конкретная дата; Не Хуайсан не мог позволить себе ждать и искать план получше. Лань Ванцзи не спал, но Не Хуайсан понятия не имел, слышал ли тот хоть что-нибудь из сказанного. Возможно, не слышал, или слышал, но не понял. Возможно, понял, но не имел ни намерения, ни способности сделать то, что требовалось. Он никак не отреагировал ни на слова Не Хуайсана, ни на его присутствие. Просто невозможно было сказать. Это было невероятно досадно — Лань Ванцзи стал бы идеальным отвлекающим манёвром. То, что его спина всё ещё заживала после последней порки, не означало, что Вэнь Чао оставил его в покое; это было для него почти ежедневным развлечением — приказать притащить Лань Ванцзи во двор и осыпать его оскорблениями, пытаясь добиться реакции. Вэнь Цин строжайше запретила любые более сильные «стимулы», пока Лань Ванцзи достаточно не исцелится. — Инфекция убивает, Вэнь Чао, — язвительно сказала она, сверкая глазами на кузена после того, как тот приказал принести ему Лань Ванцзи через неделю после второй порки. — Если ты хотя бы подумаешь сделать что-то вроде того, что сделал тот зверь на пиру, он умрёт — ты меня понимаешь? Да, это будет ужасно, но это будет последнее, чем ты насладишься, прежде чем твой отец поставит тебя на его место. Ты понимаешь? Вэнь Чао обозвал её множеством нехороших слов, но был вынужден подчиниться. Он перенаправил эти слова — и мелкие побои — на Лань Ванцзи, хотя Вэнь Цин и была в ярости от того, что он использовал клеймо. Лань Ванцзи никогда не отвечает. Сегодня Не Хуайсан, спрятавшись за колонной, наблюдает и нервничает. Солнце ползёт к полудню, времени осталось совсем мало, а Лань Ванцзи всё ещё остаётся воплощением нефрита. Слышал ли он Не Хуайсана? Понял ли? Сделает ли? Сможет ли? Не Хуайсан начинает терять надежду, он промок от пота и едва не плачет. Он не знает, что делать, если Лань Ванцзи не сыграет свою роль. Это должно случиться сегодня — должно случиться сегодня! Он упомянул прошлой ночью Вэй Усяня; может, не стоило? Может, именно это и разрушило любой возможный шанс? Эти двое всегда вели себя так странно по отношению друг к другу; Не Хуайсан никогда не мог найти никакой логики, ни причины в их поведении. Может ли быть, что… На другой стороне двора Лань Ванцзи внезапно вскидывает подбородок и смотрит прямо на Вэнь Чао, который теряет дар речи, прервавшись на полуслове в своём перечислении того, что именно его отец сделает с братом Лань Ванцзи, когда того наконец поймают. Лань Ванцзи смотрит на него с таким презрением, что Вэнь Чао невольно делает шаг назад, разинув рот, и даже Не Хуайсан, находясь так далеко, дрожит. — Ты не достоин со мной разговаривать, — объявляет Лань Ванцзи, так отчётливо, будто он никогда и не молчал, будто в этом нет ничего особенного. Затем он вновь надевает маску безразличия. Вэнь Чао требуется несколько мгновений, чтобы оправиться от шока — его пленник внезапно заговорил после месяцев молчания — и чтобы осознать смысл сказанных слов. Когда это происходит, его вопль, вероятно, слышен аж в Ланьлине, где сейчас сражается его брат. Не Хуайсан слышит его уже на бегу к потайной двери башни, несясь по, к счастью, пустым коридорам. Печать ослаблена, да, но она всё равно облизывает его, как драконье пламя, опаляя кожу и волосы. Он вваливается в дверной проём, пошатываясь от боли, и тут же заставляет себя подняться, нетвёрдо карабкаясь по ступеням. Волна тошноты подкатывает к горлу, и он сглатывает её. Он не может паниковать; его не может стошнить! У него нет времени, когда всё держится на нём! Весь план Вэй Усяня, каким бы он ни был, жизнь Да-гэ, вероятно, весь мир… Он спотыкается и больно ударяется об острый край каменной ступени, едва не разбив колени. Он не может думать об этом; это слишком! Он не герой! Он осознал разницу между собой и настоящим героем ещё в восемь лет. Он никогда не питал иллюзий и никогда не хотел этой ответственности! Он не справится! Он не сможет! Холодный голос, который он не совсем узнаёт, — он похож на голос Да-гэ, но не совсем, — звучит в его сознании, пока он, задыхаясь, ползёт вверх. «Очень жаль. Здесь больше никого нет; делай то, за чем пришёл. Ты не герой, но герой этого сделать не сможет. Лань Ванцзи не сможет. Вэй Усянь могущественнее повелителя демонов, но он не сможет. Ты здесь единственный — только ты можешь. Если ты сейчас раскиснешь, ты умрёшь. Умрут все. Так что соберись, встань и иди делай. Слабым побудешь потом». Не Хуайсан издаёт рычание, на которое, как ему казалось, он не способен, бросается вверх по лестнице. Он спотыкается, влетая в дверь, и проскальзывает на коленях до самого края массива, но на этот раз не обращает внимания на боль. Трясущимися руками он быстро разворачивает послание, присланное Вэй Усянем, и его намётанный на детали глаз немедленно улавливает разницу между двумя чертежами. Отстранённая часть его сознания отмечает, что Вэй Усянь — действительно непревзойдённый гений, раз умудрился, имея так мало информации, выяснить не только точную конфигурацию массива, но и способ незаметно саботировать его, изменив всего две линии. Не Хуайсан закатывает рукава и приступает к работе. Эту часть он знает, в этой части он никогда не сомневался. Его рука держит кисть так твёрдо, как никогда не держала саблю, его контроль так же безупречен, как у Лань Ванцзи с мечом. Не Хуайсан может это сделать. Вероятно, он сможет сделать это лучше, чем кто-либо другой. Он быстро заканчивает и отступает назад, внезапно странно спокойный, наблюдая за линиями массива, всё ещё светящимися красным. Сияние угасает, но, вероятно, так всегда происходит в конце цикла, и если оно слабее, чем обычно, Вэнь Чао просто подумает, что это из-за его задержки. Он не доложит отцу, боясь наказания, а сам Вэнь Чао никогда не заметит, что что-то не так, учитывая, насколько он считает эту задачу ниже своего достоинства. Не Хуайсан действительно улыбается — так, как не улыбался очень давно, — но тут какой-то далёкий шум настораживает его, и он вскрикивает от страха. Ему нужно убираться отсюда! Удостоверившись, что не оставил ни кисти, ни ветоши, которой стирал иероглифы, он почти кубарем скатывается вниз по лестнице, без сомнения, зарабатывая множество новых ушибов. Он едва замечает их — сердце снова дико колотится, пот заливает глаза. Ему нужно убираться отсюда — нужно! Он едва заставляет себя приоткрыть дверь медленно, опасаясь, что кто-то идёт, но коридор пуст. Он выскальзывает наружу, и тут же слышит это — Вэнь Чао кроет ругательствами всё на свете, приближаясь, возможно, всего за одним поворотом. Бежать некуда, Вэнь Чао его заметит, но в нескольких шагах от двери есть декоративная ниша. Не Хуайсан ныряет в неё, втискиваясь между каменной вазой и стеной. Теснота невероятная; он едва может дышать. Лань Ванцзи и надеяться не мог бы здесь поместиться. Вэнь Чао с грохотом распахивает дверь, не заботясь о скрытности. В этот миг, каким бы напуганным он ни был, Не Хуайсан не может подавить совершенно истерическую мысль, что, в каком-то смысле, именно некомпетентность и мерзкий нрав Вэнь Чао станут прямой причиной падения его отца. Если бы Вэнь Чао не устроил то зрелище... Если бы Вэнь Чао не потерял Вэнь Чжулю... если бы он был хоть чуточку компетентнее — что ж. Не Хуайсан заталкивает рукав в рот, зрение темнеет, пока его разрывает на части от чистого ужаса и безумного смеха. На несколько мгновений он рискует потерять сознание. Возможно, Да-гэ — не единственный, кто нестабилен психически; может быть, Не Хуайсан зашёл ещё дальше. Выбраться из укрытия, не потеряв конечностей, вероятно, займёт больше времени, чем у него есть до возвращения Вэнь Чао, поэтому Не Хуайсан остаётся на месте. Он почти плывёт на смеси страха и облегчения. Это... ошеломляет. Вэнь Чао не задерживается. Он в том же мерзком настроении, когда спускается, и само время, которое он там провёл, говорит само за себя. Он ничего не заметил. Не Хуайсан обмякает, насколько это возможно, у стены, слушая, как его шаги затихают вдали. Он сделал это. Он не может в это поверить, но он сделал это. Он сделал то, о чём просил его Вэй Усянь. Заклинание должно работать; Вэни просто ещё не знают. В тот момент, когда любая башня в сети активируется, они все рухнут — так сказал Вэй Усянь. Не Хуайсану сейчас даже нет до этого дела. Он выполнил свою часть. Он сделал это. После долгих неловких манёвров, порванной одежды и содранной кожи ему удаётся освободиться из своего укрытия. Он идёт по коридорам в своей обычной сутулой манере. Стражники Вэнь, которых он встречает, не обращают на него внимания. Проходя мимо двора, он застывает. Теперь двор был пуст. Ни прихвостней Вэнь Чао, ни Лань Ванцзи . Не Хуайсан неотрывно смотрел на столб, к которому был привязан Лань Ванцзи. К которому его привязывали так часто. У подножия столба растеклась лужа свежей крови, ещё липкая, не успевшая высохнуть. Она сверкала на солнце, алая, как одежды Вэнь. Не Хуайсан перегибается через парапет, и его жестоко рвёт на застывшую лаву.