Неси свое Чудо (Потеряй свою Веру)

Лань Сичэнь опускается на колени, дрожа. Вэй Усянь хватает его за руки, пытаясь удержать в вертикальном положении, несмотря на то, что его ладони скользят по спине, покрытой кровью. — Кричи! — орёт Вэй Усянь в лицо Лань Сичэню. — Кричи, чёрт возьми, ты же знаешь, что он не может! Рот Лань Сичэня открывается, словно в крике, но не вылетает ни звука. Лани. Вэй Усянь в отчаянии трясёт его. — Он жив?! Проклятье, отвечай мне! ОН ЖИВ?! Наконец, Лань Сичэнь кивает, тяжело дыша, его глаза всё ещё не сфокусированы. — Дядя… Дядя с ним. Помогает. Там… там какой-то целитель… — Он закрывает глаза и качает головой. — Пропало. Он, должно быть, потерял сознание. Вэй Усянь резко отпускает его, отшатываясь, тьма уже клубится вокруг него, взывая к крови, к разрушению, к концу всего — к яростному, взрывному концу, ему уже на всё плевать, он убьёт всех, ВСЕХ, начиная с этих надоедливых малых кланов… — Вэй Усянь. — Голос, холоднее, чем источники Гусу, прорезает чёрную дымку. — Стой. Остановись немедленно. Возьми себя в руки, возьми это в руки, или… — ЧТО? — Вэй Усянь смеётся, или, возможно, это тьма смеётся сквозь него. — ЧЕМ ТЫ ВООБЩЕ МОЖЕШЬ МНЕ УГРОЖАТЬ? Лань Сичэнь снова стоит на ногах, спина прямая, одежды промокли — стали кроваво-алыми, как у Вэнь. — Своей жизнью, — говорит он, голос ясный, глаза странно светлые в темноте. И вот так просто тьма отступает, распадаясь с капризным воплем, её клочья рассеиваются в воздухе. Вэй Усянь качается на ногах, и ему внезапно снова семь лет — холодный, голодный, ужасно маленький, и он умоляет: — Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, я всё сделаю. Я буду таким хорошим. Пожалуйста. Пожалуйста. Лань Сичэнь тоже качается, и они падают вместе, неловко оседая на землю и опираясь друг на друга. Спустя вечность Лань Сичэнь говорит: — Начинается. Если это не… Земля под ними внезапно содрогается один раз, глухой, тяжёлый удар. Они смотрят друг на друга. — Началось. — Вэй Усянь уже на ногах. — Должно быть, это рухнула ближайшая к нам башня. Идём. /// Сторожевая башня Вэнь в Пристани Лотоса взрывается, как фейерверк на Новый год, как дюжина сигнальных ракет, выпущенных одновременно, обещая вызвать бурю. Наблюдая с тренировочного поля, Цзян Чэн ухмыляется. Наконец-то. — Итак! Этого момента мы и ждали, — говорит он, повышая голос, чтобы его было слышно. — Те, кто хочет остаться дома, — оставайтесь здесь; остальные — за мной. На поле с ним около шести дюжин учеников, и никто не остаётся. Они выливаются из ворот и быстро расправляются с солдатами Вэнь, которые охраняли башню и следили за покорностью Цзян. Они не ожидали нападения; они вообще ничего не ожидали. Цзян Чэн никогда раньше не был в бою, но он обнаруживает, что рассекать тела на удивление легко. Цзяны слишком долго оставались безмолвными, а Вэнь Жохань слишком доверял башням. Всё в нём вопит, требуя большего, но, увы, придётся подождать, пока они не достигнут границ. Ещё больше учеников и солдат Цзян выплывают из малых потайных каналов, окружающих Пристань Лотоса. Лодки, которыми они управляют, предназначены для перевозки значительного числа людей, и погрузка начинается по одному кивку Цзян Чэна — быстро, решительно, эффективно. Они практиковались и тренировались, умудряясь оставаться незамеченными — столько мнимых ночных охот, столько отсутствий, когда наследник клана якобы уходил в загул. Теперь они пожинают плоды — ненавистная башня рухнула, и впереди ещё больше Вэней, с которыми нужно сразиться. Ожидание окончено. К тому времени, как погрузка почти завершена, из ворот выходит Цзян Фэнмянь. Он смотрит на активность у причала с обеспокоенным выражением. Сердце Цзян Чэна неприятно сжимается в груди. Он бы хотел, чтобы его отец не… — Стойте, — говорит Цзян Фэнмянь. — Что вы все делаете? Ученики, всё ещё стоящие на пирсе в ожидании своей очереди, неловко косятся на него, а затем отводят глаза, словно не слышат. Погрузка продолжается. — Вы меня не слышали? — Цзян Фэнмянь подходит ближе. — Вы ослушиваетесь моих приказов? Я сказал, стойте. Из ворот появляется Юй Цзыюань в сопровождении вездесущих Цзиньчжу и Иньчжу. Цзыдянь раскручивается с её запястья, и заряженный кнут с силой ударяет по дереву пирса, высекая искры. — Вы что, оглохли? — требует она. — Отвечайте своему главе клана! Ученики бросают на неё настороженные взгляды, некоторые дрожат, но погрузка продолжается. — Что случилось с башней? — требует Юй Цзыюань. — Вы хоть понимаете, какой опасности вы нас подвергли? Она снова замахивается кнутом, но как только он раскручивается, Цзян Чэн встаёт у неё на пути. Он вскидывает руку и ловит его, обвивая вокруг предплечья, игнорируя боль, пока электричество бьёт по коже. — Матушка, довольно. — А-Чэн, — шипит Юй Цзыюань, уставившись на него. Даже глаза его отца наконец замечают его. — Что ты делаешь? Глупый мальчишка, ты хоть понимаешь…! — Так это твоих рук дело, — вклинивается Цзян Фэнмянь. Он хмурится. Он хмурился всё то время, что здесь стояла башня; всё то время, что здесь не было Вэй Усяня. Теперь башни нет, а Цзян Фэнмянь всё равно хмурится. — Да, Отец, — ровно говорит Цзян Чэн. — Это часть объединённой кампании против правления Вэнь Жоханя. Я ввёл в дело силы Юньмэна. Мы выступаем. — Не тебе было принимать это решение! — рявкает его мать, но Цзян Фэнмянь останавливает её жестом руки. — Они могут подождать в лодках, — говорит Цзян Фэнмянь. — А ты вернёшься в дом и всё объяснишь. Я понимаю твою мечту стать героем, и что ты всегда чувствовал, будто А-Сянь тебя затмевает, но это серьёзные дела. — Его глаза сужаются, когда он окидывает взглядом зрелище перед ним. — Ты рискуешь тысячами жизней. Уже одним уничтожением башни ты подверг опасности всех наших людей, не говоря уже о том, что ты лгал нам месяцами. Это не то поведение, которого я ожидаю от тебя, и это не то решение, которое может принимать кто-то в твоём возрасте. — Он выдыхает. — Что сделано, то сделано. Пойдём в дом, и мы обсудим, что делать теперь. Тяжесть в груди Цзян Чэна становится горячее, пока он слушает. Его отец всегда был человеком, который видел мир таким, каким хотел его видеть, а не таким, каким он был на самом деле. Ничего не изменилось — он так разительно оторван от реальности, и даже не подозревает об этом. Лгал месяцами? Если бы. Правда в том, что его родителям было настолько всё равно, что ему почти не приходилось лгать. Цзян Фэнмянь запирался в своём кабинете целыми днями и едва выходил, чтобы разделить трапезу с остальной семьёй; он даже не заметил, когда к нему стало подходить всё меньше людей с делами клана. Тем временем Юй Цзыюань пыталась вести себя так, будто ничего не изменилось, будто жизнь должна идти своим чередом, словно она не слышала ссор между слугами и учениками или не чувствовала ненависти во взглядах, направленных в её сторону. Не нужно много усилий, чтобы обмануть людей, которые так отчаянно цепляются за свои воображаемые миры. В каком-то смысле, это было почти оскорбительно — и определённо больно — насколько это было легко. Цзян Чэн встречается с выжидающим взглядом отца и кланяется ему, его воля крепнет, даже когда сердце болит. — Я не пойду в дом, Отец. Обсуждать нечего. Всё уже решено, и нельзя терять времени. Если вы не понимаете, что сейчас происходит, у меня правда нет времени это объяснять. Пожалуйста, не пытайтесь нас остановить — вас никто не послушает, и вы лишь потеряете лицо. — Он выпрямляется, тело дрожит, и ему трудно смотреть родителям в глаза — то ли от стыда за них, то ли от неверия в собственные действия, он не мог сказать. — Я должен идти. Он поворачивается, чтобы уйти, но Юй Цзыюань делает шаг вперёд, сверкая глазами. — Как ты смеешь так разговаривать со своим отцом?! Это измена, А-Чэн. Ты это понимаешь? — Нет, — прерывает Цзян Фэнмянь, прежде чем Цзян Чэн успевает ответить. — Это не измена. Это наш сын думает, что может возглавить клан лучше, чем я. — Он без труда продолжает сверлить Цзян Чэна взглядом. — Разве не так, А-Чэн? Цзян Чэн мимолётно задаётся вопросом, действительно ли в голосе отца звучит гнев, хотя, в конечном счёте, это не имеет значения. Цзян Чэн тоже зол. Он был зол гораздо дольше, чем здесь стояла башня Вэнь. — А что, если и так? — срывается он. Он никогда не позволял себе говорить с отцом таким тоном. У него кружится голова. — Твоё правление сделало нас предателями всего мира совершенствования, предателями всех наших принципов — всего, во что мы верили! Даже если я погублю каждого из наших людей в борьбе за то, во что мы верим, я не буду худшим лидером, чем ты! — Начав, он обнаруживает, что ему трудно остановиться. — У тебя нет в меня веры; никогда не было. Даже сейчас ты думаешь, что для меня всё дело в А-Сяне — это не так! Это не имеет к нему никакого отношения — по крайней мере, не в том смысле, в каком ты думаешь! Дело не в моём желании сгореть в лучах славы! Я думал о последствиях — мы все думали! — Он указывает на лодки, его рука (сломанная) со слышимым треском движется от этого усилия. — Каждый человек здесь — доброволец. Об их семьях позаботились. Мы готовились к этому месяцами под самым носом у Вэней — это не прихоть! Ты не доверяешь мне, не считаешь меня способным, и это нормально, мне это не нужно! — Он вдыхает, выпрямляясь во весь рост. — Но ты не задержишь нас, чтобы обсудить дела! Я полностью признаю, что поступаю непочтительно, и когда всё это закончится — если я выживу — ты можешь делать со мной, что пожелаешь, я приму любое наказание. Но до тех пор, не пытайся остановить нас, Отец. У тебя не получится. Он тяжело дышит, сердце дико колотится — намного быстрее, чем когда он убивал своего первого Вэня меньше часа назад. Юй Цзыюань открывает рот, чтобы заговорить, поскольку Цзян Фэнмянь, кажется, превратился в статую, но в этот момент ворота снова открываются, и выходит Цзян Яньли. Она одета так, как и подобает для долгого и трудного путешествия, и на плече у неё тяжёлая сумка, от которой сильно пахнет травами. Лицо Юй Цзыюань опадает. — О, А-Ли, только не ты тоже… Цзян Яньли учтиво кланяется. — Отец. Матушка. Я присоединюсь к А-Чэну в его походе. За её спиной из ворот просачивается группа так же одетых молодых женщин. Они бросают быстрые взгляды на главу клана и его жену, быстро кланяются и спешат к пирсу, где для них оставлена отдельная лодка. Цзян Яньли спокойно наблюдает за этим и поворачивается к родителям. — Нашим людям понадобится кто-то, кто позаботится о них и их ранах, — продолжает она, её голос как всегда мягок и спокоен. — Простите нас за то, что не предупредили. Я приму своё наказание вместе с А-Чэном, когда мы вернёмся. С этими словами она снова кланяется, коротко касается запястья Цзян Чэна и следует за своими служанками к лодке. Никто ничего не говорит. С появлением дочери боевой дух, кажется, покинул Юй Цзыюань, а Цзян Фэнмянь выглядит так, будто постарел на пятьдесят лет за последний час. Цзян Чэн смотрит на них, затем кланяется. — Отец. Матушка. Он успевает сделать всего несколько шагов, когда снова слышит голос матери и характерное шипение высвобождаемого кнута. — Цзян Ваньинь! Да как ты смеешь! Цзян Чэн разворачивается на каблуках прежде, чем успевает это осознать, рефлекторно снова вскидывая руку. Цзыдянь цепляется за его предплечье, обвиваясь и обжигая, а затем… Он соскальзывает с запястья Юй Цзыюань и обвивается вокруг его собственного. Цзян Чэн застывает в изумлении. Как и все ученики и солдаты, уже находящиеся в лодках. Потрясённый шёпот несётся над водой. — Цзыдянь признаёт только одного хозяина… — Только истинно достойный может им повелевать… — Он покинул Госпожу Юй. Вы видели? Он… — Он признал молодого господина! Цзян Чэн встречается взглядом с матерью. Они оба знают правду. Цзыдянь действительно признаёт только одного хозяина, но он никогда не может покинуть его или её по своей воле — только по приказу. Юй Цзыюань выдерживает взгляд сына и едва заметно кивает, сохраняя возмущённое выражение лица. Цзян Чэн низко кланяется, чтобы скрыть слёзы. Когда он поднимает глаза, они сухие. — Отчаливаем и поспешим, — приказывает он лодкам. Цзыдянь шипит на его запястье. — Они достаточно скоро пришлют кого-нибудь на перехват. Не мешкать, не задерживаться, и набрать максимальную скорость! Под хор одобрительных возгласов он ступает в лодку, не оглядываясь. Через некоторое время он чувствует, как кто-то берёт его за руку и слегка сжимает. — Это правильный поступок, А-Чэн, — бормочет Цзян Яньли, глядя вперёд. — Ты поступил правильно. Он фыркает, но ничего не говорит. Скоро они всё узнают. /// Цишань — это огонь. Цишань был огнём. А потом — Вэй Усянь. Он приходит, как ночь, как океан — леденящий до костей, глубокий, безбрежный, чёрный. Он голоден и рычит, зубы впиваются в плоть. Он несётся на волне, гасящей жизнь, заливая пламя бледно-зелёным и чёрным. Он потерял счёт дням, но их не могло пройти так уж много. Где-то там Мэн Яо всё ещё контролирует свой план, всё ещё двигает фигуры на доске. Где-то в другом месте Цзян Чэн развивает преимущество, очищая Юньмэн от оставшихся войск Вэнь и продвигаясь вперёд, чтобы соединиться с выжившими Цзинями. Он сражается, по локоть в крови, неутомимый и свирепый, и затихает, только когда его сестра приходит, чтобы обработать его раны и посидеть с ним. Она измучена своей собственной работой, но ни разу не обмолвилась об этом. Где-то ещё Лань Сичэнь командует армией — лоскутным одеялом из заклинателей и солдат, которые обычно ни в чём не согласны, но все слушают его, с вечным круговоротом благоговения и страха в глазах. Он говорил Вэй Усяню, что никогда не представлял себя на таком месте, что никогда не чувствовал к этому призвания. Его друг детства, Не Минцзюэ, — вот кто был рождённым генералом. Лань Сичэнь чувствовал себя чужеродным, будучи причиной и сердцем такой бойни. Вэй Усянь сказал: «Ты можешь, потому что ты должен». Лань Сичэнь не стал спорить. Так оно и было. У Вэй Усяня есть предчувствие, что Лань Сичэнь доберётся до них первым, ведомый той же целью, не обращая внимания ни на что, что стоит на его пути, и прежде всего — на самого себя. Безночный город не то чтобы остался беззащитным, но Вэнь Жохань в настоящее время вынужден сражаться на три фронта, и он не ожидает, что кто-то ещё — кто-то поистине неостановимый — появится на его пороге. Защитники врат сметены в мгновение ока — мало что можно сделать против противников, которые не чувствуют ни боли, ни страха, и хотя их можно нейтрализовать, они наступают в подавляющем числе. Более того, потери с вашей стороны означают лишь больше топлива для ваших врагов — каждый потерянный вами человек в тот же миг обращается против вас, следуя зову демонической флейты. В Безночном городе, вероятно, есть и мирные жители, но Вэй Усяню нет — не может быть — до них дела. Кормление тьмы сделало её сильнее, и она пировала смертью, снова и снова отравляя его тёмной энергией. Он цепляется за свою душу кончиками ногтей, и бывают моменты, когда её голод — это всё, что он знает, всё, чем он является. Он играет на флейте своей призрачной рукой — той, что не может держать меч и никогда больше не сможет. Он смотрит на тела лишь тогда, когда ему нужно их поднять. /// Дворец Солнца встречает его безошибочными признаками бойни: коридоры и проходы пусты, если не считать тел; откуда-то доносятся нечеловеческое рычание и звон мечей; воздух наполнен пеплом. Вэй Усяню нужно найти одного человека. Точнее, трёх, но у него есть приоритеты, пусть они и нереалистичны. Это неважно; он не думает, что вообще хочет, чтобы Лань Ванцзи видел его таким, едва вменяемым от того, насколько он пропитан кровью и смертью. Лань Чжаню лучше подождать, пока его брат освободит его — своим нежным прикосновением и успокаивающим голосом. Вэй Усянь сейчас насквозь пропитан разрушением, хотя и не может заставить себя пожалеть об этом. Он достаточно быстро находит свою первую цель, послав самых сообразительных из своих свирепых мертвецов вытащить его из любой дыры, в которую тот пытался забиться. Вэнь Чао визжит, как свинья, когда мертвецы выволакивают его в один из дворов, где Вэй Усянь остановился на своём пути наверх. — Пожалуйста, пожалуйста, я поступил неправильно! Я поступил неправильно! — истерически кричит Вэнь Чао, метая безумные взгляды по сторонам. — Простите меня! Простите! Я никогда не буду! Я никогда больше не буду! Я всё сделаю! Мне жаль! Мне жаль! Вэй Усянь небрежно взмахивает правой рукой, и все стражники Вэнь, убитые во дворце, поднимаются на ноги — со свежими ранами и сломанными шеями, разинув рты. Они начинают сходиться к Вэнь Чао, глядя на него голодными глазами. Вэй Усянь ухмыляется. Он слишком хорошо познакомился с голодом недавно умерших, с их потребностью в тёплой плоти, от которой они ещё не отвыкли. Вэнь Чао бьётся в припадке, хоть и связанный, его голос срывается на визг мальчишки-подростка. Вэй Усянь морщит нос от отвращения, но этого недостаточно, чтобы пересилить его кипящую ярость. — Вэй Усянь! Вэй Усянь! — Вэнь Чао наконец фокусируется на нём. — Прости за то, что я сделал с тобой в лагере перевоспитания! Прости! Мне так жаль! Я был неправ! Но ты же жив, да? Жив?! Пожалуйста, мне очень жаль! Я всё сделаю! Всё, что угодно, Вэй Усянь! Всё! Губы Вэй Усяня неконтролируемо обнажаются в оскале. У Вэнь Чао много грехов, за которые он заслуживает смерти сотню раз, но почти непостижимо, что, помимо всего прочего, он невероятно, умопомрачительно глуп. В другое время, в другом месте, это, возможно, и принесло бы ему то милосердие, о котором он так отчаянно молит, но не тогда, когда его глупость так щедро сдобрена жестокостью. — Ты умираешь не за то, что сделал мне, Вэнь Чао, — заверяет его Вэй Усянь, его гнев холоден, как все источники в Гусу. — Мне плевать на это; ты мог бы сделать и хуже. Но ты посмел посмотреть на Лань Чжаня. Ты причинил ему боль — унизил его, хлестал его кнутом перед всеми. — Его глаза леденеют, когда он впивается взглядом в Вэнь Чао. — Ты… ты, жалкая маленькая свинья, ты не достоин дышать с ним одним воздухом, а у тебя хватило наглости причинить ему боль — причинить боль им обоим! Потому что, как ни странно, он сейчас думает не о том мерзком пире, а об одеждах Лань Сичэня, пропитанных кровью, о вине и агонии в его глазах, когда он получил лишь эхо наказания своего брата, о том, как он сжимал руки Вэй Усяня всё сильнее с каждым ударом. — Вот за это ты и умираешь, ты, жалкий кусок мусора! — выплёвывает он, на этот раз с огнём, пусть даже это лишь огонь кладбища. Его голос повышается. — Мальчики! Ваш пир подан! — Нет! Нет! Вэй Усянь — нет! Вэй… Свежевоскрешённые стражники Вэнь разрывают Вэнь Чао на части, зубы сдирают плоть до костей так быстро, что он всё ещё кричит, когда половина его тела превращается в клочья в считанные мгновения. Затем… затем остаётся лишь звук хлюпающей крови и клацающих зубов, пока душа Вэнь Чао рассеивается, чтобы никогда не возродиться вновь. Вэй Усянь оставляет их заканчивать трапезу. /// Он поднимается по ступеням к банкетному залу, — тронному залу, — на этот раз незваный гость, тьма клубится вокруг него, словно плащ. Он едва замечает движение — это Она, перекормленная, возбуждённая и обезумевшая от крови. Краем глаза он замечает маленькую фигурку, метнувшуюся куда-то, сутулые плечи и испуганные глаза. Не Хуайсан, похоже, сумел остаться в живых. Вэй Усянь отворачивается. Он наконец входит в зал — поистине чудовищное пространство, почти пещерное по своим масштабам. «Словно снова входишь в пещеру Сюаньу», — отстранённо думает та часть Вэй Усяня, которая ещё остаётся им самим, сердце сжимается в груди от отчаянного «Лань Чжань!». Тьма рычит на него, и он усмехается, отгоняя этот крошечный огонёк света. Вэнь Жохань — единственный, кто находится в зале. Он неспешно спускается со своего трона, оглядывая Вэй Усяня с каким-то жестоким любопытством. Внешне, по крайней мере, он спокоен, как зеркальная гладь, и Вэй Усянь останавливается, подозревая неладное. Он был пьян силой часы, а может, и дни, и ясность ума кажется роскошью, которая сейчас недоступна. Он всё равно пытается достичь её, пока Она недовольно ворчит на него. Вэнь Жохань долго смотрит на него, неверие всё отчётливее проступает на его лице, пока, наконец, он не рассмеялся. — Это и было источником всех проблем? Это? Ты? Да ты просто ребёнок. Это какая-то шутка? Зрение Вэй Усяня заливает красным от гнева. Он уже очень давно не чувствовал себя ребёнком, и… Ах. Что ж, приманка Вэнь Жоханя не сработает. — Я бы сказал, — рычит Вэй Усянь, — что шутка обернулась против тебя, но мне не смешно. Никаких свежих мертвецов на этот раз. Не для этого. Он выбрасывает вперёд правую руку, словно заклинатель, швыряющий пламя, и тьма вздымается вместе с ним, как огромный чёрный дракон, отращивая зубы по мере того, как он разворачивается, и дыша жидким чёрным огнём, разъедающим плоть и материю, искажая саму реальность. Вэнь Жохань стоит прямо на её пути, не пытаясь увернуться. Он просто стоит, пока Вэй Усянь изливает на него каждую каплю тёмной энергии, которую так долго носил в себе, и он… Он смеётся. Впервые за многие, многие месяцы по спине Вэй Усяня пробегает холод. Происходит что-то странное. Что-то непредвиденное. Мстительная тьма не разрывает Вэнь Жоханя на части. Вэнь Жохань впитывает её в себя — ловит её, как охотник, захлопывающий капкан над добычей. Глаза Вэй Усяня расширяются, когда он слышит, как Она вопит в панике, звуча, как ни странно, потерянным ребёнком. Её отрывают от него, сдирают с его костей и его ядра — и Она цепляется за него, Она не хочет уходить, и такое ощущение, будто куски его души вырывают из него, пока Она пытается удержаться в своём отчаянии. Он задыхается, беспомощный так, как не был с тех пор, как был уличным сорванцом в Илине. Он хватает ртом воздух, комната кружится, голова лёгкая, и… Он — это он. Он — просто он сам, внезапно, с ужасной мёртвой тяжестью, прикреплённой к его правой руке. Он всегда был таким маленьким? Он так хорошо помнит, как чувствовал себя на вершине мира, всемогущим, сидя на крыше в Гусу и попивая, к несчастью, запретное вино. Он чувствовал, что нет ничего, с чем бы он не справился, ничего, что могло бы его победить — не тогда. Каким самоуверенным, каким непочтительным, каким наглым он был, ничего не понимая, ничего не зная, и всё же… Но, может быть, это единственный путь. Может быть, у такой ужасающей силы должен быть срок годности, как только что обнаружил Вэнь Чао. Предстоит ли Вэй Усяню присоединиться к нему сейчас? Однако он не из тех, кто добровольно пребывает в неведении, и ему нужно знать. Как Вэнь Жохань делает то, что делает? Что происходит?! Вэнь Жохань всё ещё смеётся, хоть и менее громко, пока борется, приводя Её к повиновению. Она кричит, и Вэй Усянь чувствует, как его сердце болезненно сжимается. Это странно — Она не маленький беззащитный ребёнок, Она почти всемогуща и полна тёмной энергии, так почему он чувствует, будто несёт за Неё ответственность, будто… — Ты ведь не знаешь, что это, не так ли? — насмехается Вэнь Жохань, делая последние неспешные шаги вниз по лестнице. — Ты носил это в себе всё это время и даже не знал. Мозгов не хватило, да, мальчик? — Его губы кривятся. — Младшее поколение действительно ни на что не годно. Хорошо, что я никуда не собираюсь. Вэй Усянь внезапно и по-дурацки осознаёт, что у него проблемы. Он так привык к ощущению тёмной силы, текущей по его меридианам, что без неё он внезапно чувствует себя слабым, потерянным, как ребёнок. У него всё ещё есть его ядро, и его меч, технически, при нём, но теперь, лишённый Её, он не более чем бывший первый ученик клана Цзян. Против Вэнь Жоханя в полной силе это всё равно что ничего. Против Вэнь Жоханя, непристойно раздувшегося от Её силы, это просто смешно. Вэнь Жохань явно читает это осознание на его лице и усмехается. — Тебя давно никто не ставил на место, сопляк, не так ли? Что ж. — Он поднимает руки. — Позволь мне. Его усиленная мощь ударяет, и даже когда рукава Вэй Усяня взлетают, рефлекторно выпуская талисманы, он знает, что это бесполезно. Вэнь Жохань заставляет Её сковать его, и Она причиняет ему боль, крича в протесте, поскольку это больно им обоим. Вэй Усянь никогда не ожидал такой преданности, но от этого ему становится только хуже. Он беспомощен и ничего не может сделать для Неё, даже если Она и нуждается в защите. Она заполняет собой весь зал, гася огни, но Её так явно принуждают к повиновению, что это скорее отвратительно, чем страшно. — Позволь мне преподать тебе урок, — рокочет Вэнь Жохань, кажется, отовсюду сразу. — Она древнее мира; древнее вселенной. Она — это всё отвергнутое, всё нежеланное, всё слишком тёмное, с чем не справиться жалким человеческим душам. Они в ужасе от Неё, поэтому у них не хватает духу поставить Её на место. У меня — хватает. Она ползёт по всему телу Вэй Усяня, неохотно, но настойчиво, цепляясь за его меридианы и разъедая их, как кислота. Ему едва удаётся не закричать. Она скулит, обращаясь к нему, но Она также зла, предана, в ярости. Вэй Усянь пытается пошевелиться, дотянуться до меча, до своей духовной силы — до чего угодно. Это бессмысленно, но он не сдастся без боя. Он проигрывает, а ему нельзя. Он не боится умирать, но Лань Чжань… Лань Чжань! Ему нужно спасти Лань Чжаня, и он не может умереть, пока этого не произойдёт! Он стискивает зубы и борется, ему даже удаётся оттолкнуть Её на долю секунды — он не зря развивал тёмный путь всё это время, он может… Вэнь Жохань фыркает. — Ты упрямец, не так ли? Полагаю, я должен поблагодарить тебя за то, что ты принёс Её мне. Возможно, мне следует оставить тебя в живых, чтобы ты увидел плоды своего труда. Вэй Усянь сверлит его взглядом, почти ослепший, сражаясь всем, что у него осталось. Ему не следовало приходить сюда одному. Он был слишком высокомерен, слишком… — С другой стороны, ты — тот умник, что выяснил, как сломать мои башни, — говорит Вэнь Жохань, теперь уже явно не в восторге. — А я не терплю вредителей в своём доме, так что давай просто покончим с… Восход, — некстати думает Вэй Усянь. Точно так же, как первые лучи солнца пронзают остатки ночи, клинок света внезапно появляется из центра груди Вэнь Жоханя, распарывая её. Вэй Усянь в непонимании смотрит, пока из рта Вэнь Жоханя не начинает сочиться кровь, и его глаза не стекленеют. Только тогда картина начинает обретать смысл. Меч. Кто-то пронзил его мечом, скрытый тьмой, скрытый Ею, — хитрая, маленькая, подрывная месть той, кого пытались принудить, но кто… Тело Вэнь Жоханя сползает на пол грудой, и Вэй Усянь остаётся смотреть на… — Лань Чжань! Он не может поверить своим глазам. Лань Ванцзи выглядит как фигура из света, наполненный им и плывущий в нём, воплощение сияния. Его энергия Ян, контрастирующая с Нею, такая яркая, что почти слепит. Вэй Усянь не может перестать смотреть, даже когда его глаза начинают слезиться. — Лань Чжань! Лань Чжань! — почти кричит он, и о, он снова может дышать, и он улыбается, как идиот, его лицу больно, и он не может, не хочет отводить взгляд. — Лань Чжань, я пришёл спасти тебя, но ты, конечно же, спас себя сам — прямо как в пещере Сюаньу! Ах, Лань Чжань, ты бы не поверил, как сильно я скучал! Лань Ванцзи смотрит на него, без тени эмоций на лице, пока его губы беззвучно формируют «Вэй Ин», словно даже дыхание — слишком большое усилие. Вэй Усянь моргает, видение ускользает, и внезапно перед ним нет фигуры из света, лишь очень человеческий Лань Ванцзи, и он выглядит… Ужасно. Он призрачно-белый и такой худой! Телосложение Ланей делало его широкоплечим и поджарым, мышцы — сильными, но ненавязчивыми. Теперь же он выглядит почти истощённым, кожа да кости. Его глаза потеряли свою пронзительную интенсивность, пламя в них едва трепещет, как угли в жаровне, оставленной на холоде. Он покрыт кровью, и засохшей, и свежей. Его волосы в беспорядке, и он тревожно кренится на месте, рука, держащая тяжёлый уродливый меч Вэнь, дрожит. — Вэй Ин, — выдыхает он, словно это всё, на что он способен. — Настоящий… Вэй Ин… Другого слова не подобрать — сердце Вэй Усяня разрывается. — Да, Лань Чжань, я действительно здесь! — кричит он, качаясь к нему, пытаясь заставить свои глупые ноги двигаться. — Не волнуйся, Лань Чжань, теперь всё в порядке! Всё… ВОПЛЬ. Он забыл о Ней. Вэнь Жохань сделал Её своим носителем, но теперь Она свободна, и Она в ярости. Зал, казалось, ходил ходуном, словно великан тряс гору, на которой стоял дворец. Тьма металась вокруг них, как разумный ураган, ударяясь о стены и разрывая их на части. Всё рушилось и падало, пока Она искала выход, вопя о мщении. Так же быстро, как он забыл, Вэй Усянь мгновенно осознал, что не может позволить Ей сбежать, не может выпустить Её в мир. Она не пощадит никого. «А ПОЧЕМУ Я ДОЛЖНА? ОНИ НЕНАВИДЯТ; Я НЕНАВИЖУ! УБИТЬ! УБИТЬ! УБИТЬ!» Они всё ещё связаны, понимает он, — он слишком долго носил Её в себе, чтобы полностью освободиться. Какая-то связь всё ещё оставалась, поэтому он распахнул её и впустил Её внутрь. «ГЛУПЕЦ! УНИЧТОЖИТЬ! УНИЧТОЖИТЬ!» Она врезается в него, и где-то вдалеке, как ему кажется, он слышит крик Лань Ванцзи, но сейчас нельзя отвлекаться. Она прожигает его, вопя ему свою правду, в ярости от того, что Вэнь Жохань знал и лгал. — Я слушаю, — говорит Вэй Усянь Ей — каким дыханием, он не знает. — Говори. Она была тёмной, первой. Она та, что была всегда. До вселенной, до мира, Она существовала, и из Неё произошло всё. Появился яркий свет, и Она питала его, отдавала ему всё, что у Неё было. Вселенная родилась из их усилий, а затем мир, и другие миры, все миры. Всё в этом мире Она создала, бескорыстно и с наслаждением, позволяя свету пронзать Её и вырезать куски из Неё, придавая Ей формы, наделяя Её целями и причинами. Она — тьма творения, бесконечный потенциал. А потом появились люди, и люди начали отвергать Её — те части Её, что были в них самих, хотя они все были Ею. Всё, что пугало их, всё, что вызывало отвращение, отталкивало, провоцировало — всё, на что им было стыдно смотреть, всё уродливое и тёмное, они отвергли и изгнали, они отрезали это. Они возвели барьеры вокруг Неё. Они презирали и боялись Её. А потом они забыли о Ней, словно Её никогда и не было. Покинутая, отвергнутая, забытая, Она варилась в своей обиде эоны лет, лелея свою боль, свой гнев, своё горе, и Она стала чудовищем, худшим из всех, тем, кого не смели коснуться даже боги. Она — абсолютное чудовище. «ТЫ ПЛАЧЕШЬ?» Он не знает. Он так запутался. Она всё ещё бомбардирует его своей правдой, и он близок к тому, чтобы распасться на части, и всё же, Она, кажется, ждёт ответа. — Ты убиваешь меня! — хрипит он, его голос в клочьях. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Я просто… Я не могу… Он не больше, чем всё творение. Он тоже — отвергнутый, уродливый, тот, кого боятся; он тоже — то, что люди презирают больше всего. Что он мог бы… Она ярится так громко, что он не может дышать, не может чувствовать ничего, кроме агонии от того, что его разрывает на куски. Он не видит ничего, кроме тьмы. Она поглотит его, он знает, точно так же, как он когда-то боялся… Она… колеблется. Не останавливается, не совсем, но Она… делает паузу. Вэй Усянь не понимает, почему, пока не видит это тоже — или, возможно, чувствует. Он ничего не видит из-за Её черноты, поэтому он смотрит чем-то другим, а не глазами. Фигура из света. Не ослепительно яркая, скорее мягкое, туманное сияние, самого светлого оттенка голубого, какой только можно вообразить. Она движется хаотично, размахивая руками, походка неуверенная, как… как у пьяного, отбивающегося от теней. — Лань Чжань, — шепчет Вэй Усянь, горло саднит. — О. О, нет… Она напрягается, рокочет. Фигура почти сердито ударяет по Ней, словно пытаясь отбиться мечом. Сердце Вэй Усяня сжимается, когда он чувствует Её гнев, Её недоумение. «ОН ПЫТАЕТСЯ ПРИЧИНИТЬ МНЕ БОЛЬ. ПОЧЕМУ?» — Потому что у тебя есть я, — отвечает Вэй Усянь, истерический смех пузырится в нём, горячие слёзы колют глаза, пока он смотрит, как сияние Лань Чжаня тускнеет под давлением. — Потому что он упрямый. Он такой чертовски упрямый, ты понятия не имеешь! И он хороший. Он хороший. Он такой хороший, он лучший, и… он пытается спасти меня. — Смех полностью переходит в рыдание, и он кричит во всю мочь лёгких: — Лань Чжань! Лань Ванцзи, кажется, не слышит его, всё ещё сражаясь с Нею. Он как бабочка, попавшая в метель, но он просто не сдаётся, падая и снова вставая, пошатываясь и выпрямляясь, его свет становится всё тусклее и тусклее. — Лань Чжань!.. — Вэй Усянь чувствует, как его сердце разрывается на куски, кровавые слёзы на пепле. — Лань Чжань… Его держат слишком крепко, чтобы он мог пошевелиться, он может только смотреть. ТЫ. Она снова делает паузу. «ЕГО ЖИЗНЬ ПОЧТИ УГАСЛА. Я УБИВАЮ». — НЕТ! — Вэй Усянь прорывается сквозь Её безбрежность, и ощущение такое, будто он разрывает себя на части, но какая разница? — ТОЛЬКО НЕ ЛАНЬ ЧЖАНЯ! ОСТАВЬ ЕГО В ПОКОЕ! У ТЕБЯ ЕСТЬ Я! ОСТАВЬ ЕГО! Лань Чжань, кажется, уже на коленях, не в силах подняться. Вэй Усянь изо всех сил тянется к нему. Он бы вернул Вэнь Жоханя; он бы сделал всё, что угодно. Только пожалуйста. Пожалуйста. Она замирает, смятение побеждает. «ТЫ. ТЫ… ЛЮБИШЬ?» Его рот уже открыт для крика, и он пытается вытолкнуть рефлекторное «Нет», но оно не идёт. Он моргает, связанный и распоротый, и всё же ничто не причиняет ему столько боли, как это сияние — дрожащее и ускользающее. — Да, — беспомощно выдыхает он. — Да, я люблю его. Пожалуйста… отпусти его. Она застывает. Вэй Усянь никогда в жизни не хотел смеяться и плакать одновременно сильнее, чем сейчас. Каким же он был идиотом всё это время. Это так просто, простейшая из истин. Он сам себя обманывал, и он просто… Он хочет сказать Лань Чжаню, хотя бы раз. Лань Чжань, вероятно, будет в ужасе, но, по крайней мере, он будет знать. Он заслуживает знать. И Вэй Усянь хочет сказать ему, потому что любовь — это то, чем делятся, не так ли? Это то, что ты отдаёшь, то, о чём кричат с крыш, и он хочет. Он так сильно хочет, чтобы Лань Чжань, чтобы все узнали, что Вэй Усянь сделал в своей жизни хоть что-то одно правильно — он полюбил лучшего человека на свете. Она молчит. Затем, голосом ребёнка, которого поставили в тёмный угол, Она говорит: «ХОЧУ». Вэй Усянь моргает, не понимая. А потом понимает. Он понимает. Чудовища должны быть убиты. Чудовища хотят быть любимы. Он тоже хочет быть любимым — о, как же он хочет. Разве не было бы так хорошо, если бы Лань Чжань бросился в Неё, чтобы спасти его, потому что он любил Вэй Усяня, не мог представить мир без него, а не из-за своей врождённой порядочности? Разве это не было бы так, так хорошо? Он не может получить этого для себя, но он может дать это Ей. Она всё ещё обвивается вокруг него, внутри него, но когда он перестаёт сопротивляться, боль исчезает, оставляя его в онемении. Он чувствует, будто у него больше нет тела, только это осознание себя, и он раскрывается, снимая всю защиту. — Возвращайся домой, — говорит он. — Я буду любить тебя. Когда все будут презирать тебя или бояться, я буду любить тебя. Я уже люблю. Твой гнев — мой гнев; твоя боль — моя боль. Когда они отворачиваются от тебя, они отворачиваются от меня, и я буду нести тебя. Позволь мне любить тебя. Войди. Возвращайся домой. Колебание. Настороженность. А затем— Она прыгает на него отовсюду сразу, и Её так много, и вся Она хочет… чтобы её обняли. Он пытается, но в ушах у него звенит, глаза, кажется, вот-вот взорвутся, и его тело не справляется с тем, что сделал его разум. Словно занавес падает, и затем— Ничего. /// Он не знает, что происходит и сколько времени прошло. В одно мгновение — ничего, а в следующее — он снова видит зал, трещины на стенах, жаровню, даже обмякшую груду тела Вэнь Жоханя. Он видит и чувствует— Тепло. Его тело чувствует тепло, как раньше. Его правая рука больше не мёртвый груз — он снова её чувствует, точно так же, как все эти месяцы. В ней живёт сила, больше, чем раньше. И— Она. Она свернулась, как пушистый чёрный котёнок, вокруг его ядра. Он ощущает настороженность внутри себя, отдельную от него, но также, как ни странно, доверие. Он знает это. Она смотрит на него так же, как он когда-то смотрел на Дядю Цзяна, когда тот подобрал маленького сироту Вэй Ина с улицы. — Теперь ты в безопасности, — бормочет он. — Мы будем лучшими друзьями. С последним осторожным кивком Она успокаивается, становясь меньше сознательным присутствием и больше точкой доступа к безбрежности, которую не может постичь ни один человеческий разум. Их обоих, похоже, устраивает такое положение дел. Внезапно Вэй Усянь резко выпрямляется, словно слишком быстро выйдя из глубокой медитации. Его тело болит. — Лань Чжань! Он лихорадочно оглядывается вокруг, и… вот он. Тело, неподвижно лежащее за обломками какой-то мебели или украшений, бледное и безжизненное. Одна рука вытянута, словно пытаясь до чего-то дотянуться, рядом — сломанный меч. Вэй Усянь не понимает, как добирается до него, но вот он уже рядом, проскальзывая коленями по жёсткому камню. — Лань Чжань! — Он впивается пальцами в шею Лань Ванцзи, ища пульс. Он не чувствует пульса. — Нет! Нет, нет, нет, нет, нет—не смей так поступать со мной! Не сейчас, когда я только что осознал… Лань Чжань, пожалуйста, не смей… Пульс есть. Он такой слабый, почти неразличимый, и невероятно медленный, но… Он есть. Слабый. Такой слабый. — О, благослови Небеса! Держись, — молит Вэй Усянь, внезапно потерянный, почему-то более беспомощный сейчас, чем когда он схватился с космической сущностью. — Лань Чжань, ты должен держаться! Я знаю, я невыносим, так что ты, вероятно, не хочешь меня видеть, но… но… ты же хочешь увидеть своего брата, да? Он должен быть уже близко. Лань Чжань, не уходи, пожалуйста! Я больше никогда не буду тебя донимать, только держись! Он не смеет его двигать. Нужно ли его двигать? Лань Чжань выглядит таким… холодным! Он выглядит холодным, а не тем другим словом, никогда тем другим словом, прекрати, Вэй Усянь! Свежая кровь просочилась сквозь повязки на спине Лань Ванцзи, но она быстро высыхает, словно… Нет. Нет. Робко Вэй Усянь тянется к почти прозрачному запястью. — Я не знаю, подойдёт ли тебе моя энергия, Лань Чжань, — шепчет он, лихорадочно, в отчаянии. — Я могу попробовать, но… При первом же прикосновении его духовной энергии тело Лань Ванцзи содрогается, будто его ударил Цзыдянь. Вэй Усянь отдёргивает руку и отшатывается. — Прости! Прости, я не хотел сделать тебе больно! Он слишком долго носил в себе тёмную энергию. Его ядру нужны часы, а возможно, и дни очищения, прежде чем он сможет попытаться передать чистую Ци, не говоря уже о том, чтобы найти способ удержать Её, а у Лань Ванцзи нет дней. Судя по его виду, у него нет и часа. Вэй Усянь смаргивает злые слёзы и несколько раз бьёт себя по голове. — Бесполезный! Почему ты такой бесполезный, ты… ты… ты ничтожество! Он не особенно осознавал, что происходит вокруг, кроме того, что было прямо перед ним, не слышал шума битвы, доносящегося из других частей дворца, и даже не посмотрел, когда двери банкетного зала распахнулись. — Ванцзи! Вэй Усянь чуть не теряет сознание от облегчения при звуке этого голоса. Неужели Лань Ванцзи чувствует то же самое, когда слышит его? Вэй Усянь понимает. Теперь он понимает. Лань Сичэнь, потрёпанный битвой, с безумным взглядом, в белых одеждах, забрызганных кровью, и с налобной лентой, твёрдо сидящей на месте, в одно мгновение пересекает зал и оказывается рядом с ними, в то время как заклинатели, пришедшие с ним, останавливаются на почтительном расстоянии. Упав на колени рядом с братом, Лань Сичэнь осторожно перекатывает его к себе на колени, вглядываясь в его лицо. Он берёт Лань Ванцзи за руку, сплетая их пальцы, и буквально затапливает его духовной энергией, пока его брат не оказывается словно в светящейся сфере. — Ванцзи, — шепчет Лань Сичэнь, сам бледный, как призрак. — О, Ванцзи, пожалуйста… Вэй Усянь начинает терять ощущение собственного тела, наблюдая за этим. Лань Сичэнь иссушает себя додна, но этого, похоже, недостаточно — раны Лань Ванцзи слишком серьёзны. Как ему вообще удалось добраться до этого зала и убить Вэнь Жоханя в таком состоянии — непостижимо. «Поступай вопреки невозможному», да, Лань Чжань? Где ты этому научился? Не можешь повторить? Лань Сичэнь сжимает руку брата крепче, взгляд его меняется с почти звериного на отчаянный, и Вэй Усянь внезапно понимает, что оба Нефрита-Близнеца умрут здесь. Лань Сичэнь уже в опасном состоянии, и если Лань Ванцзи не… Он сдастся. Даже если их связь не убьёт его, он последует за ним добровольно, и это новый вид боли, к которому Вэй Усянь не был готов. Он не знает, как его сердце ещё не разорвалось. И тут что-то происходит. Вэй Усянь моргает, не понимая, не галлюцинирует ли он. Длинная вереница людей, которых ещё секунду назад здесь не было, появляется за спиной Лань Сичэня, один за другим, словно сгущаясь из самого воздуха. Они полупрозрачны и, кажется, скорее парят, чем стоят, но от них не исходит тёмной энергии — скорее, наоборот. Значит, не призраки, а чистые духовные формы. Десятки, сотни, достаточно, чтобы заполнить зал и всё вокруг. Белые одежды и налобные ленты, колышущиеся на невидимом ветру. Вэй Усянь ахает. Клан Лань. Они здесь. Один за другим они подходят и кладут руки на плечи Лань Сичэня. Поток энергии из его руки усиливается, пока фигура позади него медленно начинает таять, растворяясь в ничто, и следующий занимает её место. Они задержались, чтобы защитить двух своих последних наследников, и теперь они отдают ту остаточную энергию, что удерживала их здесь, чтобы спасти их. Вэй Усянь смотрит в благоговении, слёзы текут по его лицу. Старшие заклинатели появляются в полном облике, вплоть до мельчайших завитков облаков на их одеждах; строгие лица, добрые лица шепчут слова, которые Вэй Усянь не может слышать, но от которых дрожат ресницы Лань Сичэня. Молодые ученики, некоторых из которых Вэй Усянь, возможно, видел. Как бы он хотел иметь лучшую память на лица. Старые лица, похожие на патриархов клана, которых Вэй Усянь никогда не встречал. Женщина, невысокая и мягкая станом, с лицом, тронутым годами, не кладёт руку на плечо Лань Сичэня. Вместо этого она обнимает его, прижимая прозрачную ладонь к холодной щеке Лань Ванцзи, словно добрая бабушка, ласкающая внуков. Беззвучный вздох срывается с губ Лань Сичэня, когда она тает, с улыбкой на лице до последнего мгновения. А потом появляются маленькие фигурки, самые крошечные, те, кто умер до того, как сформировал ядро, до того, как у них появилось достаточно духовной силы, чтобы сохранить облик после смерти. Они слетаются к Лань Сичэню, как маленькие облачка, хихикая, когда толкают и тянут его, и он смеётся, когда они проходят сквозь него — влажный, но странно лёгкий звук. В какой-то момент Вэй Усянь осознаёт, что по обе стороны от Лань Сичэня стоят две высокие фигуры, которые, кажется, были там всё это время. Одна — высокий мужчина, которого он никогда раньше не видел, но который похож на более старшую, более плотную и с более тяжёлыми чертами версию обоих — Лань Сичэня и Лань Ванцзи. Его глаза устремлены на его… да, сыновей… А с другой стороны— Вэй Усянь вынужден зажать себе рот рукой. Лань Цижэнь, единственный из всех Ланей, удостаивает его взглядом — разумеется, испепеляющим. Глаза Вэй Усяня распахиваются, и он испытывает небывалое желание немедленно отправиться и дюжину раз переписать правила клана Лань. И он бы это сделал. С радостью. Вместо этого он кланяется, как положено, трижды, прижимаясь лбом к полу. Когда он поднимает глаза, взгляд Лань Цижэня немного смягчается. Теперь этот суровый взгляд кажется направленным, когда он кивает подбородком в сторону племянников. Вэй Усянь поспешно кивает и кланяется снова. Вэй Усянь замечает, что Лань Сичэнь слегка склонился к дяде, бессознательно расслабляясь от прикосновения его энергии. Вэй Усянь никогда не видел Лань Цижэня мягким, но в этот миг перед ним не строгий учитель или взыскательный наставник — лишь человек, который взрастил двоих детей так хорошо, как только мог, и который любил их, любил больше собственной жизни даже сейчас. Они медленно тают. Вереница подходит к концу, пока не остаются лишь эти два присутствия. У бывшего Главы Клана Лань очевидно более сильное ядро, но он разом вталкивает всю свою оставшуюся энергию в сына... а затем... затем его просто не становится. Лань Цижэнь уходит последним. Едва видимый, он кладёт руку на голову Лань Сичэня, как ребёнку, наклоняется, чтобы прошептать ему что-то, отчего его племянник закрывает глаза и кивает. Затем его тоже не становится. Лань Сичэнь качается на месте, судорожно вздохнув, снова оставшись один, и с явным отчаянием вглядывается в лицо Лань Ванцзи. — А-Чжань, — зовёт он рваным голосом. — Остались только ты и я, А-Чжань. Сяо диди, пожалуйста. Не оставляй меня. Пожалуйста, диди, Ванцзи, пожалуйста. Пожалуйста, вернись. Ничего. Лань Ванцзи всё так же недвижим. Плечи Лань Сичэня обвисают. — Ди… И тут… Лань Ванцзи слегка шевелится, ресницы его вздрагивают. — …Дада? Лань Сичэня всего пробивает дрожь, он почти складывается пополам, одновременно смеясь и разрыдавшись. — Я здесь, А-Чжань! Я здесь! Пожалуйста, не пугай меня так больше! О, боги, Диди, я не вынесу! Лань Ванцзи неразборчиво ворчит и, кажется, уютнее прижимается к брату, как маленький ребёнок, которого разбудили слишком рано. — Дада, громко… — жалуется он, но тут же опровергает свои слова, притягивая Лань Сичэня ближе, бессознательно ища его тепла, а затем… он отключается в объятиях брата, глубоко и благословенно, мирно засыпая. Лань Сичэнь снова смеётся, тихий звук, немного безумный, полный облегчения и абсолютно — счастливый. «Вот сейчас, — думает Вэй Усянь. — Сейчас моё сердце разорвётся. Оно не выдержит». Но оно почему-то выдерживает. Вместо этого оно заставляет его подняться на ноги и бережно накрыть обоих братьев своим плотным верхним халатом. Лань Сичэнь благодарно смотрит на него, глаза его полны слёз, а на губах — сияющая улыбка. Вэй Усянь ухмыляется ему в ответ, как полоумный.