7 минут в рэперском раю

      Выход Мирона из комнаты сопровождался аплодисментами и улюлюканьем со стороны Славы, и мрачным взглядом со стороны Вани. С лица Федорова еще не успело сойти раздражение, которое было больше похоже на отвращение, поэтому это вызвало соответствующую уровню ебнутости каждого из присутствующих реакцию. Как только он дошел до круга, в дверях показался Светло, он шел слегка пошатываясь, как будто его только что отымели огромным дилдо, а не просто подрочили в шкафу.        Мирон уселся на свое место и тут же затряс ногой, бесы в нем затанцевали джерси, как пел один лирик. Вся эта ситуация выглядела странно и рождала в воздухе множество вопросов, на которые никто не решался, да и не хотел отвечать. Светло не спешил садиться, вальяжно прохаживаясь до места их розыгрыша, но Славе уже не терпелось, и он потянул Ваню к себе, усаживая рядом. Ваня дернулся вниз всем телом, но глаза его были устремлены только на Мирона, эти игры разума продолжились даже за пределами ебаной комнаты, чем выводили из себя Федорова до трясучки. Слава, будучи ментальной сучьей сестрой Светло, подхватил эту игру в пытку и уставился на Федорова заговорческим взглядом, при этом приближаясь к лицу Вани.        Остановившись у уха, Светло Карелин начал что-то ему нашептывать, все еще не отрывая глаз от зрителей. Фаллен проделал тоже самое, и они оба захихикали. Сцена бы так и продолжилась, если бы закипевший Мирон не рявкнул на всю комнату: «Может, мы уже продолжим?». Рудбой на фоне лишь страдальчески вздохнул. Две язвы вняли настойчивой просьбе и отвлеклись от своего театрального представления. В гробовой тишине Федоров крутанул бутылку.        Евстигнеев, который до этого сидел в тишине и лишь поглядывал на всех уставшим взглядом, тяжело выдохнул из себя вмиг потяжелевший воздух, потому что надеялся, что этого не произойдет ни сегодня, ни когда-либо. Горлышко бутылки указывало точно на него. Он поднял голову и пытался проморгаться, смотря на Мирона в надежде, что это все пранк или иллюзия, которая вот-вот растворится перед ним, и он окажется в каком-нибудь толчке клуба объебанный и обблеванный. С каждой секундой, до этого серьезное выражение лица Федорово, приобретало те же вайбы, и вот они оба сидели уставившись друг на друга, ожидая, кто первый встанет. Эту неловкую тишину прервал настойчивый смех Славы, который чуть ли не за живот хватался.  — Ну, что, ребятки, ваша очередь развлекаться. — Он так сильно давил лыбу, что казалось, что его сейчас разорвет от удовольствия.        И Мирон и Ваня одновременно обернулись на Карелина с испепеляющим взглядом, но тот лишь прикрылся Светло как щитом, весьма посредственным и побитым щитом. Говорить ничего не хотелось, потому что каждое слово могло стать смертельной миной, которую на ходу скастомят эти два утырка. Ваня и Мирон одновременно поднялись со своих насиженных мест и поплелись в комнату.        Как только дверь в шкаф за ними закрылась, повисла неловкая тишина, выдавить из себя хоть слово значило прорвать тонкую грань с реальностью, а это значило поддаться логике, которой тут и не пахло. Это именно то, чего они оба избегали так долго и добегались. Играть в гляделки становилось болезненно.  — Иди сюда. — Тишину прервал Мирон, подзывая к себе Евстигнеева, который мялся и периодически тупил в пол у противоположной стены.        Все начинается как-то слишком неловко и скомкано, в каждом их движении сквозила грусть, которую они оба берегли где-то на задворках своих отношений, и которую никогда не собирались озвучивать, чтобы не надломить этот хрупкий момент между ними, который мог закончиться в любой момент. Игнорирование было их игрой на выживание, и, кажется, сейчас они на финальном уровне, где пути назад нет, и ты либо доигрываешь до конца, либо позорно выходишь, зная, что придется начинать сначала.        Несмотря на то, что инициативу проявил Мирон первым, с поцелуями полез Ваня. Он осыпал лицо Федорова мелкими чмоками — то в лоб, то в висок, а затем и в губы, наконец. Он прикасался нежно, как будто от малейшего нажима магия рассыплется как пыльца феи. Мирон же терпением не обладал, и поэтому быстро перевел их развлечение на следующий уровень. Углубить поцелуй не составило труда, потому что Евстигнеев был податливый, как глина в руках умелого скульптора. Поцелуи — похожие на то, когда ты хочешь коснуться души другого человека своим языком, но вы ограничены возможностями тела. Долгие и тягучие. Сминать чужие губы своими, касаться нёба языком и чувствовать, как не хватает. Не хватает всего.        Они прижаты друг к другу так плотно, что заметить тесноту в штанах было бы невозможно. Мирон усмехается, опуская лицо вниз, и Ваня следует его примеру. Они оба почти беззвучно хихикают и утыкаются друг другу в плечо. Смотреть в глаза в такой момент — равно самоубийству. Никто на такое не решится в здравом уме.        Выдохнув всего себя в плечо Ване, Мирон подтягивается к шее Евстигнеева и облизывает ее своим большим шершавым языком. Ваня чуть запрокидывает голову, открывая больше пространства для исследования. Федоров возможность свою не упускает, и по пуговице расстегивает рубашку и оголяет грудь. И с вылизывания шеи, от которой еще чуть-чуть и живого места бы не осталось, он перешел на грудь, которую все это время невесомо поглаживал.        Изучение татуированной груди Вани было недолгим, потому что он весь сдвигается и подстраивается так, чтобы перехватить инициативу на себя. Его рука, наконец-то, оказывается в штанах Мирона, и он с оттягом делает первые движения ладонью, из-за чего Федоров вжимается ему в шею и шумно выдыхает. Евстигнеев словно хватается за спасательный круг, пока дрочит ему, и это чувствуется в каждом прикосновении кожи к коже. Мирон впивается в шею Вани как вампир, продолжая извиваться в его руках от каждого нового толчка.        Последние остатки сознания дали победный импульс в мозгах Федорова, и, отстранившись от обсасывания чужой шеи, он вдруг потянулся к штанам Вани, которые оставались нетронутыми все это время.  — Не надо. — Рудбой мягко отодвигает настырную ладонь Мирона и возвращает ее себе на плечо или на хоть куда-нибудь уже. — Мне и этого будет достаточно. — Он не поднимает глаз, это становится слишком неловко. Вместо этого он прижимает Федорова к себе в объятия.        Хватка на члене усиливается, и Мирон от неожиданности скулит. Ваня на автомате шикает, но не злобно, а скорее обеспокоенно, а затем целует его за ухо. Он прикусывает мочку, а рукой, тем временем, сжимает головку и надрачивает только ее, заставляя тем самым трястись Мирона в своих объятиях.  — Вань, — Еле тянет из себя Федоров. — Я сейчас…        Договорить он не успевает. Евстигнеев ускоряет темп и вынуждает его впиться пальцами себе в плечи. Это совершенно не девичья хватка, и примененная сила отдается вибрацией по всему телу. Будь это какая-то писанная порнушка, он бы сейчас кончил только от мыслей и силы, но это не тот случай. Ваня лишь чувствует, как ему хорошо в тех местах, где Мирон не сдерживается. Тот, в свою очередь, кончает ему в кулак, глуша стон в изгибе шеи.        Это могло быть победой, если бы не означало полный провал всего, что между ними висело, как дамоклов меч. Мирон глубоко дышит, облокотившись на него, Ваня же больше не собирается быть участником этой пытки. Он чуть отодвигается и замещает точку опоры Федорова вместо себя на стену. Смотреть в глаза убийственно, но он это делает. Ладони сами тянутся к лицу, и он глубоко целует его, пока тот не успел опомниться, вкладывая в весь этот поцелуй года и месяцы себя настоящего, а затем выходит из шкафа первым, чтобы не пришлось ничего выяснять.