Это не серьезно

Дверь хлопнула с такой силой, что дрогнули жалюзи. Реми пнул кеды в угол — один отлетел под диван, второй впечатался в ножку стола. Швырнул куртку в сторону кресла, но та не долетела, рухнув на стопку бумаги и счета за электричество, которые он игнорировал уже неделю. Он прошел в комнату, едва не споткнувшись о рюкзак у порога, скинул его ногой, и тот врезался в стопку книг — та покачнулась, но устояла. Нужен скетчбук. Не рабочий — тот, что для заказов и клиентов. Личный. Куда уходят нервы, злость, влечение — все это дерьмо, которое нельзя показывать людям. Подошел к столу и начал рыться в ящике, где все лежало вперемешку — старые чеки, сломанные карандаши, засохшая палитра с остатками краски. Отодвинул кружку с остатками холодного кофе, покрытого пленкой на поверхности, рядом с которой стояли еще две таких же. Когда он их туда поставил — вчера, позавчера? — он уже не помнил. Достал стопку листов из-под бумаг. На верхнем — коричневое пятно, расползшееся по эскизу от опрокинутой банки энергетика, которую он забыл убрать. Листы склеились намертво. — Отлично, — пробормотал он, швырнув это обратно в ящик. Реми подошел к кровати, где громоздилась гора одежды. Все когда-то было хорошим и недешевым — те вещи, что он покупал после удачных заказов или рекламы в соцсетях, — но теперь, измятое, заношенное, валяющееся кучей, выглядело как обычный хлам подростка из масс-маркета. Чистое или грязное — он давно перестал различать. Под футболкой нашел скетчбук. Вытащил. Открыл. — Мда. Первый лист — мужик в пиджаке. Глянцево-гладкий, с глазами таракана. Подпись: «Альберт, CEO / wants to look more noble». Богач, который хотел портрет «без морщин и с прессом, как у греческого бога». Перевернул. Кошка в очках. «Мяу и точка». Да, это был логотип для зоомагазина. Следующий — эскиз для риелтора. Четвертый вариант. Риелтор Саймон хотел «чуть больше солнца на заднем фоне». На всех четырех вариантах. Реми был готов нарисовать ему солнце в заднице, но сдержался. Зря. Саймон ему так и не заплатил. Скомкал лист. Швырнул в угол — там уже лежала куча таких же. — Ненавижу тебя, Саймон, — выдохнул он. Полистал дальше. Еще эскизы. Еще заказы. Ни одного чистого листа. Прошел на кухню, надеясь найти блокнот — он обычно лежал на столе или возле кофемашины. Но взгляд уперся в раковину: там громоздилась немытая посуда — тарелки, вилки, сковородка, в которой он делал яичницу дня два назад, а может и больше, и там же лежали кисти, замоченные в мутной воде. Ничего. Реми постоял посреди комнаты. Оглядел весь этот хаос — свое маленькое королевство бардака, в котором он жил и работал. Обычно его это не парило. Творческие люди не убираются. Это факт. Это в ДНК. Но сейчас ему нужен был чистый лист. Срочно. Он устало выдохнул: — Все. С меня хватит. Пошел в цивилизацию. За чертовым скетчбуком. Натянул куртку с пола, сунул ноги в кеды, не завязывая шнурки, и вышел.

***

Магазин на углу пах бумагой, деревом и креативными нервными срывами художников. —тот самый, с завышенными ценами: ручки по пятнадцать фунтов, артбуки в обложках с тиснением, краски, которые стоят как недельная еда. Реми медленно шел, легко касаясь карандашей, маркеров. Рассматривал альбомы — толстые, тонкие, с крафтовой бумагой, белые, как снег. И все не те. Он шел вдоль стеллажей, щелкая пальцами по ценникам. Нужен был просто скетчбук — не премиальный, не для клиента. Для себя. Для одной очень упрямой линии плеч. — Реми Фальк? Это ты? Голос слишком знакомый. Тот, что возвращал его на грязный пол школьного туалета. Реми медленно обернулся. Выдержал паузу. Потом усмехнулся: — Сэм Лесли. А я думал, тебя природа уже утилизировала. Говорил уверенно, легко. Будто Сэм никогда не толкал его плечом к шкафчикам и не топил домашку в унитазе. Сэм стоял посреди отдела графики — все такой же высокий, но теперь в пальто от Burberry, с уложенными волосами и кожаной сумкой через плечо. Живой памятник успешной адаптации. Только глаза выдавали — растерянность, узнавание. И да, восхищение. — Ты... черт, ты изменился. — Изменился? Ну, спасибо, Сэмми. — Реми уже повернулся обратно к полке. — Это все дерматолог, антидепрессанты и правильный свет. Не сработает на тебе, даже не пытайся. Сэм шагнул ближе, переминаясь с ноги на ногу. — Слышал, ты теперь какой-то весь знаменитый. Интервью, сторис, лайки. Не ожидал. Он усмехнулся, но глаза выдали другое. — Наш веснушка-Реми теперь умеет зажигать. Реми замер. Скетчбук в пальцах чуть согнулся. Как будто это слово — веснушка — зазвучало в голове слишком громко. Он выдохнул, развернулся к Сэму. Чуть улыбнулся — не от веселья. — Ну, как видишь. Чудеса случаются, когда учишься отстаивать свои границы. И отказываешься быть грушей для битья всей футбольной команды. Лицо Сэма дернулось. — Вот только не начинай. — Что не начинать? — Реми медленно отложил скетчбук обратно на полку. — Не вспоминать твои стендапы с группой поддержки? Пауза. Реми наклонил голову, смотрел прямо. — Ты помнишь урок биологии? Мистер Коллинз вышел на пять минут. А ты с Джошем Прайсом устроили шоу. Сэм побледнел. Отвел взгляд. — Как там было... — Реми сделал паузу, растягивая момент. — А, да: «Если бы я был геем, я бы лучше себе член отрезал, чем дотронулся до этого рыжего уродца». Тишина. Сэм приподнял бровь, уголки губ поползли вверх — нервная полуулыбка. Осекся. — Не думал, что ты из тех, кто цепляется за школьную фигню. — Это не фигня. Это то, от чего ты кайфовал, пока я думал, как дожить до конца недели. Сэм отступил на полшага, будто слова физически ударили его. Сунул руки в карманы пальто. — Мы просто прикалывались. Реми пожал плечами: — Я просто хотел, чтобы вы все исчезли, — голос все еще уверенный. Но внутри клокотало. — Ты сам испарился в выпускной год, не доучившись. Никто не знал, куда ты сбежал. — Я не сбегал. — Реми скрестил руки на груди. — Просто перестал появляться в местах, где мне ежедневно предлагали, на какой люстре лучше повеситься. — Веснушка-Реми все такой же трагик. — Сэм театрально выдохнул, перевел глаза на стеллаж. Делал вид, что разглядывает ценник. Реми сделал шаг ближе. — А ты, Сэм, остался все таким же мудаком. — Голос тише, но острее. — Только знаешь, в чем теперь разница? Сэм поднял глаза. Напрягся. — И в чем же? — В том, что сейчас ты не сможешь сделать вид, что меня не существует. — Реми глядел прямо, не моргая. — Ты думал, никто не замечал, как ты на меня смотрел, после всех твоих выходок? В глазах Сэма на секунду мелькнула паника. Лицо окаменело. — Ты о чем? — Голос стал тише. — Осторожнее со словами, Реми. — О, ты думаешь, я тебя боюсь? — Реми рассмеялся — коротко, резко. — Я о том, что днем ты писал «Фальк пидор» на школьной доске, а ночью фантазировал, как я извиваюсь под тобой. Давай, скажи, что я не прав. Сэм застыл. Не ответил. Только глубже засунул руки в карманы. Реми шагнул еще ближе. Почти вплотную. — Так вот, Сэмми. Сейчас я скажу «встань на колени» — и ты не фыркнешь. Ты просто подумаешь, что давно хотел. А теперь — поздно. Голос Сэма дрожал: — Ты охуел, Фальк. Реми усмехнулся. Отступил, не сводя глаз с Сэма, теперь он мог легко держать зрительный контакт. — Возможно. — он развернулся к выходу и бросил через плечо: — А ты не изменился — язык как плетка, а яйца в кармане. До встречи, Сэм. Сэм побледнел. Открыл рот, но слов не нашлось. Реми взял скетчбук с полки, прошел к кассе, расплатился. Вышел на улицу, не оглядываясь. Только когда холодный воздух ударил в лицо, он позволил себе выдохнуть — долго, с дрожью. Он пошел не к метро, а дальше по улице. Мимо закрывающихся магазинов, мимо пабов с запотевшими окнами, мимо людей, спешащих домой. Ноги сами выбирали маршрут — через сквер, вдоль канала, по мосту с облупившимися перилами. Воздух постепенно вымывал из головы запах магазина и призрак школьных кошмаров. К тому времени, как Реми добрался до Бриджес-парка, в голове осталась только приятная пустота и легкая усталость в ногах.

***

Кейн шел по главной аллее, засунув руки глубоко в карманы джинсов. Каждый шаг отмерялся с военной точностью — левая, правая, левая — хотя никто не требовал держать строй. Просто привычка. Или способ не думать о том, зачем он вообще приперся в парк в шесть вечера. Он заметил Реми метров с двадцати. Тот сидел на траве под старым дубом, прислонившись спиной к стволу дерева. Ноги вытянуты, скетчбук на коленях, в руке — карандаш. Куртка сползла с одного плеча, волосы растрепаны ветром. Он рисовал сосредоточенно, быстро, кусая нижнюю губу — совсем не похожий на того наглого парня из кофейни. Кейн замедлил шаг. Остановился у стенда с надписью «Местные птицы». Буквы расплывались — он все равно смотрел краем глаза на фигуру под деревом. Реми даже не поднял головы. Потом — медленно, как бы случайно — свернул с тропинки на газон. Трава хрустнула под ногами. Реми все равно не посмотрел, только чуть напрягся в плечах — заметил, но игнорировал. Кейн опустился рядом — не слишком близко, на расстоянии вытянутой руки. Сел по-военному прямо, скрестив лодыжки. Сердце билось чаще, чем следовало. — Привет. Тишина. Только шорох карандаша по бумаге. Реми провел линию, потом еще одну — резче, увереннее. Он закатил глаза, но не остановился. Растушевал тень большим пальцем, оставляя серые следы на коже, потом сказал, не отрываясь от рисунка: — Еще слово и я пририсую тебе бантик. — Я просто... — Тсс. — Реми поднял карандаш, все еще не глядя на него. На лице — полная концентрация. — Дай закончить. Две минуты. Кейн закрыл рот. Сидел неподвижно, наблюдая, как двигается рука Реми — уверенно, точно. На костяшках — следы графита, рукав куртки закатан до локтя, на запястье — тонкий белый шрам. От чего? Кейн заставил себя отвести взгляд. Наконец Реми сделал последний штрих — резкий, почти агрессивный. Откинулся назад с громким выдохом, потер шею. Повернулся к Кейну — и на секунду в глазах мелькнуло искреннее удивление, быстро спрятанное за ухмылкой. — О. Ты все еще здесь. И даже заткнулся, как я просил. Кейн пожал плечами, стараясь выглядеть расслабленным: — Военная подготовка. Реми фыркнул. Перевернул скетчбук. На листе — этот же участок парка, но преображенный. Тени драматичнее, свет мягче, и на краю композиции — одинокая фигура на тропинке. — Это ты. Минут пять назад. Жар поднялся по шее к ушам. Кейн отвернулся: — Я просто гулял. — Конечно. — Реми убрал скетчбук, его пальцы на секунду задержались на обложке. — — Четвертый круг, Кейн. Даже голуби начали спрашивать, что ты забыл. Кейн потер лицо ладонями — жест усталости и раздражения одновременно. Между пальцев он видел, как Реми наблюдает за ним — внимательно, оценивающе. — Ты всегда такой? — выдохнул он. — Невыносимый? — Реми наклонил голову. — Да. Это моя суперсила. Они замерли. Ветер шевелил листья над головой. Кейн первым нарушил молчание, и его голос звучал тише: — А я думал, богатые детки умеют только тратить папины деньги. Что-то в его фразе заставило Реми напрячься. Кейн поднял голову — он смотрел в сторону, челюсть сжата, пальцы впились в ткань джинсов. — Я... просто предположил. Дорогая одежда, квартира в центре... — Папа перестал присылать деньги, когда мне было шестнадцать. — Голос ровный, но кадык чуть дрожал. — Когда понял, что я не тот, кем он хотел меня видеть. Назвал позором семьи и вычеркнул из завещания. Кейн открыл рот, но слов не нашлось. Реми продолжил, глядя куда-то вдаль: — Квартира от бабушки. — Он ослабил хватку на коленях, помассировал виски. — А деньги зарабатываю, рисуя безвкусицу для идиотов. — Прости. Реми повернулся, изучая его лицо. Потом расслабился, уголки губ дрогнули: — Ты обо мне ничего не знаешь. Кроме того, что я хорошо выгляжу мокрым. Образ из душевой вспыхнул перед глазами. Кейн закашлялся, уши снова горели. Реми засмеялся — искренне, без злости. Они снова замолчали, но теперь тишина была другой — мягче. Реми накручивал на палец торчащую нитку, Кейн наблюдал за его руками — длинными, чуткими, испачканными графитом. — Ты странный, — выдал Кейн, нахмурившись. Реми приподнял бровь, но не обиделся: — Спасибо. Это комплимент? Кейн повернулся к нему, жест руки попытался описать что-то неуловимое. — На вечеринке ты был другим. Наглым, громким. Сейчас — будто устал от всех. Это вообще один человек? Реми перестал играть с ниткой. Посмотрел на Кейна внимательно, оценивающе. Потом пожал плечами — жест вышел слишком небрежным, наигранным: — Не совпал с описанием на упаковке? — Ты как будто... — Кейн искал слова, морщил лоб. — То ты — шоу на публику, то вдруг — будто устал от всех и всего. Реми подтянул колени выше, обнял их крепче. Защитная поза. Но голос остался ровным: — А ты на службе и в отпуске — один и тот же? Кейн дернулся, как от пощечины. Реми кивнул, принимая молчание за ответ: — Люди вообще не одинаковые. — Он смотрел куда-то поверх деревьев. — Особенно те, кто выжил. Пауза. Реми облизнул губы, продолжил тише: — Вечеринки — чтобы шуметь. Парк — чтобы молчать. Ты просто пришел не в тот момент. Я живу не ради эффектного появления, а ради... — он помолчал, подбирая слово, — паузы после. Реми сидел, обняв колени, щеку прижав к рукаву. Куртка сползла, открывая ключицу и тонкое запястье. Он казался не дерзким — маленьким. Настоящим. — Иногда, — сказал он вдруг, не глядя, — просто хочется, чтобы рядом кто-то был. Не трогал. Не трахал. Не спрашивал. Просто сидел. Кейн сглотнул. Взгляд Кейна коснулся Реми только вскользь. По дрожащим ресницам, по рукам, сжимающим ткань рукава. Сердце стукнуло сильнее. Реми все еще смотрел вдаль. Он казался… слишком настоящим. Слишком открытым для своих лет. — Тебе всего восемнадцать. — выдохнул Кейн. — И? — А мне двадцать пять. Это... — Абсолютно легально. — Реми придвинулся ближе, Кейн чувствовал тепло его тела. — Или ты про мораль? — Я про то, что в восемнадцать не знаешь, чего хочешь. — А в двадцать пять знаешь? — Реми повернулся к нему всем телом, колено коснулось бедра Кейна. — Скажи тогда — чего ты хочешь прямо сейчас? Кейн открыл рот. Закрыл. В горле пересохло, мысли разбежались. Реми смотрел прямо в глаза — без вызова, с любопытством. — Вот видишь. — Он улыбнулся мягко. — Никто не знает. Все просто притворяются. Реми вдруг посерьезнел, взгляд стал острее: — Я не ребенок, Кейн. Я прошел через достаточно дерьма, чтобы знать, чего хочу. — Пауза, он облизнул губы. — И кого хочу. Что-то внутри Кейна сжалось и одновременно рвануло вверх. Он не мог отвести взгляд от губ Реми, от веснушек на его носу, от упрямой складки между бровей. — Ты слишком уверенный, — выдохнул он. Реми моргнул — не ожидал. На секунду маска упала, и Кейн увидел растерянность, почти испуг. Потом Реми сглотнул: — Это плохо? — Это пугает. — Кейн разжал руки, потер ладони о джинсы. — Я не понимаю, почему я здесь. — Потому что тебе одиноко. — Тихо, без драмы. — Мне тоже. И может, если посидеть рядом, станет легче. Они замолчали. Реми откинулся на ствол, закрыл глаза. Куртка окончательно сползла, открывая ключицу и родинку чуть ниже. Кейн заставил себя смотреть в другую сторону. Минуты тянулись. Кейн пересчитал все сучки на ближайшей сосне, несколько раз сжал и разжал пальцы. Реми молчал, дышал медленно, будто засыпал — а может, просто не хотел решить магию момента. — Спасибо, что пришел, — прошептал наконец Реми, не открывая глаз. Кейн вздрогнул: — За что? — За компанию. — Губы изогнулись в легкой улыбке. — Давно никто не сидел рядом просто так. Без ожиданий. Теперь Кейн видел его по-другому — не дерзкого соблазнителя, а одинокого мальчишку, привыкшего, что близость всегда имеет цену. — Не за что, — сказал он тихо и осторожно накрыл ладонью руку Реми. Тот не открыл глаза, но переплел их пальцы. — Кейн? — М? — Это же не свидание? — Конечно нет. Реми медленно открыл глаза. Посмотрел на него внимательно. Долго. — Конечно, — повторил он, почти шепотом, растягивая слово. — И я тоже не на свидании. Просто сижу в парке. С военным. Который не может перестать на меня смотреть. Кейн сглотнул. Отвел взгляд первым.

***

На дорожке между деревьями повисла тишина. Ветер затих, будто природа затаила дыхание. Сквозь листву пробивались последние лучи — золотые пятна дрожали на асфальте, на их лицах и руках. Город где-то далеко продолжал жить своей жизнью, но здесь время остановилось. Кейн упрямо не смотрел на него. Глядел в сторону, мимо, выше, будто Реми не сидел рядом с ним. Но тело выдавало: кадык дернулся, пальцы сжались и разжались — раз, другой. Наконец он поднял взгляд. Тяжелый, прямой. В глазах — не борьба, а война. Не с Реми. С самим собой. С голодом, который больше нельзя было удержать на цепи. Секунда. Две. Десять. Кейн не сразу потянулся. Рука поднялась — медленно, как сквозь густую воду. Замерла в воздухе между ними, пальцы чуть дрожали, не дотянувшись до воротника куртки. Зависла там, как будто он взвешивал что-то, просчитывал последствия. Реми не отстранился. Ни на миллиметр. Только сидел рядом, плечом почти касаясь плеча Кейна, дышал чуть громче, чем надо — неровно, с едва уловимым надрывом в конце каждого вдоха. Смотрел прямо на него — тихо, открыто, без вызова. Ждал. Пальцы Кейна дрогнули. Сжались в воздухе, разжались. Он сглотнул — кадык дернулся резко, болезненно. Челюсть напряглась, мышцы под кожей затвердели. И только тогда — движение. Быстро. Резко. Никакой плавности. Он схватил Реми за ворот куртки — кожа смялась в кулаке, клепка впилась в ладонь. Дернул на себя — грубо, сильно, без предупреждения. Реми качнулся вперед, почти впритык — так близко, что Кейн почувствовал тепло его дыхания на своем лице, запах мятных леденцов и чего-то сладкого, почти приторного. — Если ты сейчас... Голос сорвался на полуслове — низкий, хриплый, как будто его тащили через битое стекло. Но руки не отпустили. Наоборот — сжали сильнее. Вторая рука поднялась, легла на затылок Реми — крепко, властно, пальцы зарылись в волосы. Реми не шелохнулся. Глаза широкие, темные, зрачки расширены почти до краев радужки. Губы чуть приоткрыты. Дыхание участилось, грудь поднималась и опускалась быстро, неровно. — Ну? — выдохнул он. Голос тише обычного, но твердый. — Что если? Звук его голоса что-то сломал внутри. Кейн зарычал — низко, почти животно, будто сдерживая себя последним усилием воли. Притянул Реми еще ближе — так, что их лбы почти соприкоснулись. Смотрел в его глаза в упор, жестко, пытаясь найти там хоть намек на насмешку, на игру. Не нашел. — Если ты сейчас уйдешь, — слова медленные, каждое — с усилием, сквозь стиснутые зубы, — я тебя найду. — Пауза. Дыхание горячее между ними. — И дерну обратно. Даже если придется переть через весь чертов город. Понял? Рука на затылке сжалась сильнее. Не больно, но настойчиво. Удерживая. Не давая отстраниться. Реми медленно выдохнул. Уголки губ дрогнули — едва заметно, почти улыбка. Но не насмешка. Что-то другое. — Сержант, — тихо, — я и не собирался уходить. И он больше не держал себя в руках. Рывок. Пальцы Кейна врезались в ворот куртки, дернули на себя — грубо, без предупреждения. Удар. Губы столкнулись жестко, выбивая воздух. Секунда неловкости, стук зубов — и плотину прорвало. Никаких сомнений. Никаких путей к отступлению. Только потребность. Разбитая губа вспыхнула острой болью, но Реми лишь подался вперед, навстречу этому огню. Глухой стон застрял в горле. Чувства смешалась с адреналином, превращаясь в чистое электричество. Все, что копилось, взрывалось прямо сейчас. Пальцы вслепую нашли футболку Кейна, сжали ткань до побеления костяшек, притягивая ближе. Кейн целовал так, словно хотел сожрать его целиком. Или спастись. От тишины между ними. От паузы, в которой мог прозвучать отказ. Глубоко, с тем отчаянным собственничеством, что появляется на грани. Когда не любишь — нуждаешься. Когда не знаешь — хватаешь. Пальцы запутались в волосах Реми, фиксируя голову, лишая возможности двигаться. Язык прошелся по ранке, слизывая кровь — солоноватый вкус железа во рту. У Реми задрожали колени. Это было не искушение. Это была капитуляция. Кейн оторвался первым. Резко, с тяжелым хрипом. Но не отпустил. Лбы соприкасались, дыхание — одно на двоих, рваное, горячее. Он смотрел на влажные, припухшие губы Реми безумным, потемневшим взглядом. Как утопающий, который только что глотнул воздуха. — Блядь, — выдохнул он прямо в полуоткрытый рот Реми. — Твоя губа… Реми провел языком по ранке. Металлический привкус стал ярче. Голова кружилась, но он пьяно улыбнулся. — Плевать, — шепот получился сорванным. — Оно того стоило. Несколько секунд. Вечность. Потом Реми медленно разжал хватку. Встал на ноги. Кейн отпустил его — неохотно, пальцы соскользнули с волос. Реми провел рукой по губам — они горели, на подушечке осталась алая капля. Он посмотрел на нее, потом снова на Кейна. И улыбнулся. Почти грустно. Мягко. С чем-то невысказанным в глазах. Будто знал, что если останется еще хоть на минуту — все сорвется с петель. — До встречи, Кейн. — голос чуть охрипший. Но твердый. И исчез за деревьями. Шаги стихли. Остался только шелест листьев и далекий шум города. Кейн все еще сидел на месте, словно вросший в траву. Грудь поднималась и опускалась слишком часто, будто он бежал. В голове — белый шум. В животе — тугой узел из страха и желания. Он провел ладонью по лицу. Пальцы дрожали. Потом медленно, как во сне, достал из кармана смятый чек. Разгладил. Цифры размазались от пота с ладоней, но все еще читались. И этот дурацкий подмигивающий смайлик. Он сжал чек в кулаке. И понял с кристальной ясностью: все уже изменилось. И от этой мысли стало одновременно страшно и... правильно. Будто что-то встало на место. Будто он наконец-то начал дышать полной грудью. Кейн просидел еще минуту. Встал, развернулся и пошел в противоположную сторону. Домой. Чек остался в кармане, жег сквозь ткань. Он шел и думал только об одном: сколько часов до утра? Сколько часов, прежде чем он сможет набрать этот номер? Сколько часов, прежде чем он перестанет притворяться, что не хочет?