Это не серьезно

Они договорились встретиться у круглосуточной кофейни через полчаса. Кейн ждал на улице, прислонившись к кирпичной стене. Ночной воздух кусал лицо, но он не чувствовал холода: руки засунуты глубоко в карманы, плечи задраны почти к ушам. Смотрел на угол улицы, откуда должен был появиться Нико, и каждый раз, когда кто-то сворачивал не туда, нервно выдыхал сквозь зубы. Нико появился ровно через двадцать восемь минут, в мятой толстовке, капюшон надвинут на лоб так низко, что видны только подбородок и усмешка. Он дошел до Кейна неторопливо, окинул взглядом — сверху вниз, медленно — и протянул руку. Рукопожатие короткое, но крепкое. Похлопал по плечу: — Выглядишь паршиво. — Знаю, — Кейн сглотнул, кадык дернулся. — Пойдем? Внутри кофейни было душно и пусто. Лишь пара студентов в углу, уткнувшихся в ноутбуки, и бариста, полудремлющий за стойкой. Заказали чай: Нико с лимоном, Кейн — крепкий черный, без сахара. Забрали бумажные стаканы, обжигающие пальцы, и вернулись на улицу. Сели на деревянную лавку под фонарем: свет желтый, неровный, мигающий. Кейн молчал. Сжимал стакан обеими руками, смотрел в трещину на асфальте. Пар поднимался от чая тонкой струйкой и растворялся в холодном воздухе. Нико сделал глоток. Подождал. Потом: — Ну? С чего такая срочность? Только не говори, что просто соскучился, я не... — Мы поцеловались. Кейн резко перебил на полуслове, не поднимая глаз. Нико пожал плечами, сделал еще глоток. Чай обжег язык, но он не поморщился. — Уже не новость. Ты буквально вчера... — Нет, Нико, — Кейн чуть повысил голос, сам испугался этого звука. Выдохнул. Продолжил тише, медленнее: — Не об этом. По-настоящему. Вчера вечером. В парке. — Замолчал. Провел ладонью по лицу. — Это не было игрой. Даже не шуткой. Я его поцеловал как будто… знал, что делаю. Нико тихо присвистнул, но вид у него не удивленный, а скорее понимающий, как у человека, который давно ждал этого признания. — Сказать честно? Я удивлен только тому, что это произошло так поздно, — посмотрел на Кейна внимательно, прищурился. — И... ты в порядке? — Нет. Кейн сидел, оперевшись локтями на колени. Стаканчик едва заметно дрожал в руке. Он поставил его на лавку рядом, чтобы не раздавить. Пальцы остались сжаты в кулак. — Нет — потому что это был лучший поцелуй в твоей жизни? — осторожно спросил Нико, склонив голову. — Или нет, потому что ты теперь не знаешь, что делать? Кейн выдохнул. Долгий выдох. Потер лицо ладонями: кожа горячая, шершавая от щетины. Опустил руки. — Я продлил контракт. Нико застыл. Стакан замер у губ, чай чуть плеснулся на край. Медленно опустил. Брови поползли вверх, потом он отвел взгляд, чуть слышно выругался: — Блядь. — Пауза. — Ты серьезно? Кейн кивнул. Достал помятую пачку сигарет из кармана — пальцы задели зажигалку, та звякнула. Вытряхнул одну сигарету. Щелчок прорезал тишину. Тонкая струя дыма вырвалась изо рта, поднялась к фонарю. — А знаешь, что хуже всего? — Затянулся глубже. Дым обжег легкие. — Я, блядь, не уверен, что хоть раз сделал выбор сам. Не потому, что надо, не потому, что должен, а потому что хочу. Он резко встал. Лавка скрипнула. Сделал несколько шагов вперед, остановился посреди тротуара. Плечи напряглись: линия жесткая, военная, как на плацу. Выдохнул дым резко, нервно, будто выталкивая что-то изнутри. Нико смотрел на его спину, на то, как дрожат пальцы с сигаретой. — Ты ведь никогда не сомневался в своих контрактах, — тихо. — Ни разу. — В этом все и дело, — Кейн обернулся наполовину. Свет фонаря упал на лицо: тени под глазами, напряжение в скулах. — Я впервые задумался — а может, я просто делал то, что должен. Потому что так проще. Может, это просто то, чего от меня ждут другие. Отец. Полковник. Все, кто когда-либо смотрел на меня и говорил: «Хороший солдат». — Ты всю жизнь был «хорошим солдатом», — Голос Нико стал тише, почти осторожным. — Но даже когда мог быть просто человеком, ты сворачивал обратно в казарму. Каждый раз. Кейн не ответил. Смотрел на трещину в асфальте, на окурок возле бордюра. Челюсти сведены. — Помнишь того парня из медчасти? — Нико не отводил взгляда. — Тогда, в учебке. Он тебе нравился. Ты даже улыбался, когда он заходил. А потом ты ушел в лес на учения на три недели раньше срока, только чтобы не идти с ним в кино. — Не начинай, — глухо. — Я и не начинаю, — Нико качнул головой. — Просто напоминаю: ты умеешь не чувствовать. Включаешь и выключаешь себя, как свет в казарме. Щёлк — и никого нет. Только, Кейн... — Пауза. — Это не доблесть. Это защита. И ты, блядь, это прекрасно знаешь. Кейн сжал кулаки в карманах. Ногти впились в ладони: тупая боль, отвлекающая от другой, той, что поднималась откуда-то из груди. Нико вдохнул, как будто что-то прикидывал. Посмотрел в сторону, потом обратно. Голос стал еще тише: — Ты ведь уже думал об этом раньше. Когда был тот парень... с базы в Йоркшире. Кейн замер. Все замерло. Воздух в легких, пульс, мысли. Он медленно поднял голову. Посмотрел на Нико. Взгляд острый, как осколок стекла. — Заткнись. — Кейн... — Я сказал, заткнись. — Голос низкий, ровный — тот самый, которым отдают приказы. Но под ним что-то другое. Что-то сырое. Нико не отступил. Не отвел взгляд. — Ты думал тогда, — продолжил он тихо, упрямо. — Ты почти решился. Только потом сделал вид, что ничего не было. Что это не считается. Кейн шагнул к нему. Резко. Остановился в шаге — слишком близко, слишком напряженно. Дыхание сбилось. — Потому что он разослал наши переписки по общему чату, — Слова как пули. — Потому что после этого ржала половина части. Потому что меня три месяца называли «сладким» в курилке и писали хуйню на двери казармы, — Голос сорвался на последнем слове. Выдохнул. — Потому что это стоило мне уважения, Нико. Всего, блядь, уважения. Тишина. Только шум проезжающей машины вдали. Гудок. Потом снова тишина. Нико кивнул. Медленно. Не испугался, не смягчился — просто принял. Посмотрел на Кейна так, будто видел все, что тот прятал под броней. — А ты решил, что чувства — это слабость, — тихо сказал он. — Что лучше быть одному, чем рисковать снова так. Чем снова стать мишенью. Кейн стоял, плечи напряжены до дрожи. Руки сжаты в кулаки. Смотрел на Нико, и что-то в груди разрывалось на части — медленно, болезненно. — Да, — выдавил. — Да, именно так. Ты доволен? Нико шагнул ближе. Положил ладонь ему на плечо — крепко, тепло. — Только ты не один, Кейн, — Голос стал мягче. — Не сейчас. И теперь все по-другому, — Сжал сильнее. — Этот парень — не тот ублюдок из Йоркшира. Он не разошлет твои сообщения. И не будет ржать за твоей спиной. Кейн молчал. Смотрел в асфальт. Дышал через нос — медленно, считая вдохи, как учили на стрельбах. Один, два, три. — Откуда ты знаешь? — хрипло. — Потому что я видел, как он на тебя смотрит, — Нико усмехнулся грустно, но тепло, — Как будто ты единственный человек в комнате. Каждый раз. И это не игра, Кейн. И уже не шутка. Кейн закрыл глаза. Выдохнул — долго, шумно. Когда открыл их снова, в горле стоял ком. — Я не знаю, как это делать, — тихо. — Как быть с кем-то... вот так, без страха, что все снова пойдет по пизде. — Никто не знает, — ответил Нико. — Даже те, кто делает вид, — Убрал руку с плеча, отступил на шаг. — Но ты же не просишь гарантий перед прыжком с парашютом. Ты просто прыгаешь. Потому что стоять у открытой двери страшнее, чем лететь вниз. Кейн посмотрел на него, долго и пронзительно, взвешивая, стоит ли говорить дальше. — Я хочу... — Замолчал, сжал кулаки снова. Ногти впились в ладони. Начал медленнее: — Я хочу не облажаться и все сделать нормально. Чтобы не испортить то, что... — Выдохнул. Опустил голову. — Блядь, я просто хочу перестать бояться этого. Нико смотрел на него несколько секунд. Потом медленно кивнул: — Уже лучше, — Усмешка едва заметная. — Это хоть похоже на правду. Он подошел к лавке, взял свой стакан, допил остатки чая — давно остывшего, горького. Выкинул в урну. Постоял секунду, глядя в пустоту улицы. Потом повернулся: — Знаешь, в чем разница между хорошим солдатом и дерьмовым? Кейн поднял голову, вопросительно. — Хороший готовится, — Нико усмехнулся. — А дерьмовый просто надеется, что пронесет. Пауза. Кейн нахмурился. — Пошли, — Нико развернулся. — Раз уж решил не облажаться, начнем с базы. Они пошли молча — мимо закрытых витрин с приглушенным светом изнутри, мимо пустых улиц. Только их шаги — рваный ритм по асфальту — и редкий шум проезжающих машин. Нико вдруг свернул к аптеке. Зеленый крест мерцал над входом неоновым светом. Кейн остановился: — Зачем? Нико обернулся через плечо, усмешка на губах: — Говорю же. С базы.

***

Яркий свет ударил по глазам, когда они вошли: белые неоновые лампы, режущие сетчатку. Аптека была пустой. Только дежурная за стойкой листала что-то в телефоне, даже не подняла головы. Где-то гудел холодильник с лекарствами, и этот монотонный звук давил на виски. Нико пошел между рядами целенаправленно, будто точно знал маршрут. Кейн плелся следом, руки глубоко в карманах, все тело напряжено. Ощущение, что сейчас будет что-то странное и неизбежное, не покидало: застряло комом в горле. Нико остановился у дальнего стеллажа, оглядел полки. Взял упаковку, повернул, прищурился, читая мелкий текст на обороте. Кивнул себе, протянул Кейну: — Держи. Кейн машинально взял. Опустил взгляд. Презервативы. Замер. Пальцы сжались на упаковке, картон чуть согнулся. Жар полз по шее, растекался под воротником. — Ты... — Что? — Нико уже изучал следующую полку, абсолютно невозмутимый, будто обсуждал погоду. — У тебя есть? — Нет, но... — Кейн сглотнул. — Нико, я не... — Не что? Не собираешься? — Нико повернулся, посмотрел на него с усмешкой, мягкой, но упрямой. — Кейн, ты только что сказал, что хочешь не облажаться. Так вот — это базовая подготовка. Чтобы не облажаться. Он забрал у него первую упаковку, сунул обратно на полку. Взял другую, с синей полоской на черном глянцевом фоне. — Эту бери. С силиконовой смазкой. Удобнее. Кейн сжал коробку до хруста картона. Чувствовал, как горит лицо. Хотелось провалиться сквозь пол этой чертовой аптеки. Нико уже ушел дальше по ряду. — Лубрикант, — объявил он, изучая тюбики на полке, как солдат изучает карту местности. — На водной основе. Без запаха. Гипоаллергенный, — Взял один, проверил состав. — Этот подойдет. Сунул Кейну в другую руку. Кейн стоял с презервативами в одной руке и лубрикантом в другой, и единственное, о чем он мог думать — насколько унизительно ему будет стоять на кассе перед усталой женщиной с мертвым взглядом. — Нико, мне это не... — Крем универсальный, — продолжал Нико, не слушая, уже у соседнего стеллажа. — От раздражений. Пригодится. — Мне не нужен крем от... — Нужен. Поверь мне, — Нико взял небольшой тюбик, повернулся к нему, посмотрел серьезно. — И вообще, перестань психовать. Это нормальные вещи. Взрослые люди их покупают каждый день. — Взрослые люди обычно сами знают, что им нужно, — процедил Кейн сквозь зубы. — Ага, — Нико усмехнулся, сунул крем ему прямо в карман куртки. — А ты стоял бы дома и гуглил три часа подряд, читал бы отзывы на форумах вместо того, чтобы просто прийти и купить. Так что молчи и благодари. Позади послышался дверной колокольчик, еще один ночной покупатель зашел в аптеку. Нико продолжил говорить чуть тише: — Я в свое время тоже проходил это. Только без наставника. Купил сперва луб со вкусом клубники. Ошибка, брат. Не повторяй моих ошибок. Кейн выдохнул резко, сжал челюсти. Нико уже двинулся к следующему ряду. — О, и леденцы, — Он взял пачку мятных, яркую зеленую упаковку. — Для свежести дыхания. Это важно. — Я чищу зубы, — сухо сказал Кейн. — Ну а мятные леденцы — дополнительный бонус. Приятная мелочь, — Нико бросил пачку к остальному в его руки. — Все. Пошли на кассу. Кейн посмотрел на свои руки, забитые этим чертовым набором. Потом на Нико. Потом снова на руки. — Ты понимаешь, что я сейчас пойду к кассе со всем этим? — Понимаю, — Нико развернулся к нему, абсолютно серьезно. — Кейн, ты военный. Ты прыгал с парашютом на высоте двух тысяч метров. Ты разбирал автомат с закрытыми глазами. Ты переживешь покупку презервативов в ночной аптеке. Поверь мне на слово. Кейн молчал. Стоял, чувствуя, как упаковки давят на пальцы, как сердце стучит где-то в горле. Потом медленно, очень медленно пошел к кассе. Дежурная подняла голову, когда они подошли. Женщина лет пятидесяти с усталым лицом и равнодушным взглядом человека, видевшего в жизни всякое. Начала пробивать товары методично, даже не глядя на них. Пип. Пип. Пип. — Двадцать пять фунтов, — монотонно. Кейн полез за кошельком. Пальцы задели молнию. Нико его остановил, положил руку на запястье, протянул свою карту: — Я оплачу. — Не надо... — Считай подарком, — Нико приложил карту к терминалу. Писк одобрения. Забрал чек, сунул в карман. — С началом новой жизни. Двадцать пять фунтов. Примерно столько стоит потерять контроль над своей жизнью, — устало подумал Кейн. Кассирша сунула все в белый пластиковый пакет, протянула ему. Посмотрела в глаза — спокойно, без намека на осуждение или насмешку. Просто устало, как смотрят на сотого покупателя за ночь. — Хорошего вечера, — голос механический. — Спасибо, — выдавил Кейн и быстро развернулся к выходу, пакет зашуршал в руке. На улице он выдохнул — долго, шумно, будто задерживал дыхание все это время. Холодный воздух ударил в легкие, отрезвил. Нико шел рядом с довольной ухмылкой на лице. — Видишь? Пережил. Кейн посмотрел на пакет в руке, на белый пластик, просвечивающий яркими упаковками внутри. Потом на Нико. Плечи затряслись — как от холода, но лицо горело. — Ты больной ублюдок. — Зато ты готов, — невозмутимо ответил Нико, засунув руки в карманы худи. — Ко всему. Кейн покачал головой, но губы дрогнули. Улыбка. Впервые за весь вечер — настоящая, не вымученная. — Спасибо, — тихо. — Не за что, — Нико хлопнул его по плечу, сжал крепко. — Только не забудь потом рассказать, как все прошло. — Иди нахуй. — Вот теперь я тебя узнаю, — Нико засмеялся, коротко и тепло. — Пошли, провожу до дома. Они пошли по пустым улицам. Пакет болтался в руке Кейна, шуршал на каждом шагу, и теперь это уже не казалось таким страшным. Просто пакет. Просто вещи. Возле подъезда они остановились. Нико повернулся, посмотрел на него внимательно — изучающе, как смотрят на солдата перед важной миссией. — Ты справишься. Не вопрос. Утверждение. Железобетонная уверенность. Кейн кивнул. Коротко, но твердо. — Спасибо. За все. — Не за что, — Нико хлопнул его по плечу еще раз, задержал руку на секунду. — Позвонишь? — Позвоню. Нико усмехнулся, развернулся и пошел через дорогу размашистой походкой. Кейн смотрел, как он пересекает улицу, поднимает руку в прощальном жесте, не оборачиваясь, и исчезает за углом. Тень растворилась в темноте. Тишина опустилась, как одеяло. Пустая улица. Фонари мигали желтым светом. Кейн достал сигарету, прикурил. Затянулся глубоко — дым обжег легкие, заполнил грудь теплом. Выдохнул в холодный воздух. Пакет из аптеки оттягивал карман куртки, упирался в бедро. Он достал телефон. Разблокировал — лицо подсветилось экраном. Вверху экрана мигала иконка сторис. Маленький кружок с радужным ободком. Реми. Новая — выложена пятнадцать минут назад. Кейн замер. Палец завис над экраном. Сердце дернулось — один удар, резкий, как толчок. Он сглотнул, провел языком по пересохшим губам. Нажал. Фото. Реми у окна. Утренний свет падает сбоку: мягкий, почти молочный, размывает контуры. На нем простая белая майка, ворот сполз с одного плеча, обнажая ключицу и линию шеи. Кожа золотистая, как будто светится изнутри. Он смотрит в сторону, не в камеру: подбородок чуть приподнят, профиль четкий, губы чуть приоткрыты. Волосы растрепаны, падают на лоб. Выглядит только что проснувшимся. Или не спавшим вовсе. Подпись поверх кадра, белыми буквами: Хорошо бы... повторить. Кейн выдохнул. Не заметил, что задержал дыхание. В животе что-то сжалось — горячо, тупо, настойчиво. Он сжал телефон сильнее, экран чуть потускнел от давления пальца. Сторис сменилась автоматически. Видео. Крупный план лица Реми. Совсем близко — видно каждую деталь. Темные глаза смотрят прямо в камеру, прямо на него, сквозь экран. Взгляд серьезный. Почти вызывающий. Реми медленно подносит пальцы ко рту. Указательный и средний. Раздвигает нижнюю губу — осторожно, но достаточно, чтобы было видно. Там все еще ранка. И след от их поцелуя. От зубов Кейна. Он держит палец там секунду. Две. Три. Не отводит взгляд от камеры. Потом улыбается — быстро, почти мимолетно, уголки губ дергаются вверх. И убирает руку. Надписи нет. Только это. У Кейна перехватило дыхание. Жар разлился по груди, спустился ниже: острый, почти болезненный. Пальцы задрожали. Он переключил вес с ноги на ногу, прислонился плечом к холодной кирпичной стене. Сторис сменилась снова. Черный экран. Ничего, кроме текста. Белые буквы по центру: Ну и да. Я все еще думаю о том поцелуе. Точка в конце. Финальный удар. Кейн уставился на экран. Сторис закончилась, вернулась на главную. Он провел рукой по лицу — ладонь горячая, липкая от пота. Выдохнул сквозь зубы — долго, с усилием, будто выталкивал что-то наружу. В висках стучало. Пульс гулкий, быстрый. Он прислонился затылком к стене, посмотрел вверх — старый фонарь, черное небо, ни одной звезды. Сосчитал до пяти. Не помогло. Опустил взгляд обратно на телефон. Экран погас. Он разблокировал снова — лицо подсветилось холодным светом. Контакты. Прокрутил вниз. Медленно, пальцем по экрану. Имена мелькали — знакомые, рабочие, семья. Остановился. Внизу списка. Недавно добавленный номер. Просто цифры. Без имени. Без фото. Просто +44 и десять цифр. Номер с чека из кофейни, который он вбил еще позавчера вечером, сидя на краю кровати в темноте. Вбил и сохранил. Но так и не решился набрать. Кейн смотрел на цифры. Большой палец завис над экраном. Сердце колотилось в груди — гулко, настойчиво, как перед прыжком с вышки. Сейчас пальцы двигались быстрее мыслей. Открыл сообщения. Начал печатать. Пальцы чуть дрожали — не от холода. От того, что он, блядь, реально это делает. По-настоящему. Без права на отступление. Завтра в шесть. Линтен-роуд, 74. Не опаздывай. Палец завис над кнопкой отправки. Секунда, когда еще можно было стереть все к чертям и вернуться к безопасному молчанию. Две секунды. Это не сомнение. Это страх, замаскированный под здравый смысл. А он устал делать вид, что не боится. Нажал. Сообщение ушло — серая галочка сменилась синей. Кейн уставился на экран, затянулся снова. Сердце колотилось в груди быстрее, чем после пробежки. Он даже не успел выдохнуть дым, как внизу появилось: Прочитано. Три точки замигали. Реми печатает. Это свидание? Кейн выдохнул дым медленно. Посмотрел на вопрос. Мог написать что-то уклончивое — «увидишь» или «а как ты думаешь?». Мог отшутиться, оставить пространство для маневра. Мог сохранить лицо, сыграть в игру. Но на этот раз — не хотел увиливать. Хватит тумана. Хватит «а вдруг». Хватит этой чертовой неопределенности, которая душила последние дни. Если уж идти — то по-честному. До конца. Набрал: Да. Подумал секунду. Пальцы зависли над клавиатурой. Добавил: Оденься удобно. Отправил и быстро спрятал телефон в карман, будто боялся увидеть ответ. Или передумать. Или осознать, что только что сделал. Стоял, докуривая сигарету. Смотрел в темноту улицы — на пустой асфальт, на редкие огни в окнах, на редких прохожих. Холод обжигал щеки, но внутри разливалось что-то теплое, почти горячее. На губах медленно расползалась улыбка — непривычная, кривая, но настоящая. Внутри что-то распрямилось. Узел, который держал все на месте, развязался. Ощущение, которого не было долго. Очень, очень долго. Наконец-то. Он затушил сигарету о стену, смахнул пепел с пальцев, поднял воротник куртки и зашел в подъезд. Лестница скрипнула под ботинками. Пакет из аптеки все еще оттягивал карман, шуршал при каждом шаге. Но теперь это казалось правильным. Все казалось правильным.