tua maxima culpa

      Глеб выглядит плохо — на скромный взгляд Андрея даже хуже, чем когда он нашел Викторова в ванной, с лихорадкой и бледными дрожащими губами. Сейчас же он лежит на больничной койке, бессмысленно пяля в потолок — Андрей сидит рядом, в ногах, просто наблюдая эту немую картину.       — Почему ты все еще здесь? — Глеб вдруг приподнимает голову. смотрит в его сторону, и Андрей ловит его взгляд: пустой, потерянный. Страшный, потому что смотреть так может разве что мертвец.       Федорович и сам не знает, почему, зачем все еще тратит время на этого человека? Ему нет дела до Глеба, Глеб — не его головная боль, не его ебанутая истеричка, не его ответственность. Это все счастье Серафима, но Сидорин уже набухан, набухан настолько, что никто не пустит его не то, что в палату, а даже в холл больницы — наверное, именно поэтому Андрей все еще здесь.       Потому что подозревает, как страшно оставаться в полупустой палате в одиночестве.       — Лучше бы не спасал, — продолжает Глеб на грани слышимости, и голос у него дрожит. — Разве так не было бы проще? Тебе, вам, никто не мешал.       Андрей не знает, что ответить. В его картине мира не нормально оставлять человека умирать из-за ревности, но Глебу такие вещи, кажется, не объяснить. Поэтому отвечать приходиться невпопад:       — Помиритесь еще. Не в первый раз же, — и только сказав это вслух, Андрей понимает, какую чушь сморозил на самом деле.       — Помиримся, — кивает Глеб, усмехаясь печально. Затем прикрывает глаза ладонью, Андрей следит, как неровно вздымается чужая грудная клетка под тонкой тканью больничной пижамы. — Потому что правда не в первый раз.       Когда Глеб убирает ладонь, и они встречаются взглядами, Андрей ясно читает в нем «вот бы этот — последний».       Глеб очень хорош. Он с яростной готовностью седлает Андрею бедра, сразу набирает какой-то дикий, невыносимый темп, в котором продержаться долго — еще постараться надо. Вешается, обнимает за шею, прячет лицо в изгибе, а затем снова лезет целоваться — больно, кусая губы, но тут же зализывая ранки. Андрей за этим безумием просто не успевает, сильнее стискивая талию, оставляя синяки на бедрах, перехватывая контроль и натягивая на себя парня, ловя чужие стоны.       Раньше он и не замечал, какой у Глеба на самом деле красивый голос; стонет до опизденения красиво.       Викторов толкает в грудь, Андрей доверчиво рушится на постель, Глеб упирается руками, снова двигается сам. Темп — рваный, но Андрею и этого хватает, ощущает, что уже близко, переносит одну руку с талии на на чужой член, ловя очередной протяжный стон. Надрачивает, подстраиваясь под ритм, чувствует, как Викторов разрывается между попытками толкаться в кулак и, напротив, насадиться. Еще пару движений, и по ладони разливается теплое.       Глеб останавливается, дышит тяжело — Андрей пользуется мгновением замешательства, выходит резко, также быстро переворачивает Викторова на спину. Получается жестче, чем хотелось бы — Глеб болезненно шипит, ударившись головой, и Андрей мягко целует, извиняясь.       Больше нежностей не следует — грубо втрахивает Глеба в измятые простыни, под рваные вдохи и болезненное шипение. Хватает ненадолго — кончает, на пару мгновений оставаясь в чужом теле, а затем отстраняется, стягивая и завязывая презерватив.       Откидывает куда-то в угол комнаты, его дальнейшая судьба Андрея уже не волнует.       Он падает на кровать рядом с Глебом, тот возится пару мгновений, прижимается, укладывает голову на плечо, все также не открывая глаз. Андрей кладет ладонь на затылок, вплетает пальцы в кудрявые волосы, думая о всякой фигне. Позволяет себе это: момент тишины и спокойствия, посреди творящегося вокруг пиздеца.       Хочется спросить, представлял ли Глеб Серафима? Потому что он сам точно нет.       Глеб вяло шевелится, поднимает голову, заглядывает в глаза, настороженно. Но все равно выглядит сейчас так доверчиво уязвимо, что щемит в груди. Потому что Андрей знает, что это — последний такой момент, от того и хочется продлить его, запечатлеть в памяти, сохранить. Потому что после уже будет поздно.       Глеб же не умеет читать мысли; но Андрей все равно отводит взгляд на всякий случай. Тварь сказала, что у Андрея не возникнет проблем, что он позволит им с Серафимом уйти, потому что оба они ему не нужны: вот только Серафим оказался заперт в тумане, откуда не выбраться и не забраться без желания той хтони, а сам Андрей… успел напоить ебаную хтонь собственной кровью.       И пусть та сохранила жизнь Глебу и любезно дала мерзкий обезбол в бутылке, до конца фогу все равно не верилось       Но Андрей все равно попробует вытащить Серафима; потому что Серафим на его месте обязательно попытался бы вытащить его самого. Но в то, что они вернуться вдвоем, целыми и прежними, Андрей, если честно, не верит вообще.       — Давай уедем? Из Питера. Далеко. На юг какой-нибудь.       Глеб не пытается поймать чужой взгляд, прикинуть, о чем там думает Федорович. Андрей понимает, что Глеб чувствует, что именно он задумал.       Пальцы в кудрявых волосах на мгновение замирают, чтобы после снова продолжить движение, но и этой заминки достаточно, чтобы Глеб приподнялся на локтях, вглядываясь в лицо.       Тогда, на той стороне, убеждая безымянную хтонь с лицом Серафима, Андрей убедительно врал, что у Глеба помимо Серафима еще дохера друзей, жизни, планов и далее по списку, но это была лишь красивая ложь, вранье во спасение, как ключ, как способ вернуться в реальность вдвоем, как доказательство, что оставшись на той стороне Глеб потеряет больше, чем одного человека. В реальности же, единственная причина, по которой Глеб так сильно цеплялся за Серафима, который что только себе не позволял, то, что кроме Сидорина у Глеба не было никого.       Пытаясь дружелюбно-успокаивающе улыбнуться, Андрей выдает себя с потрохами.       Глеб невесело усмехается. Он не дожидается ответа, его глаза как-то разом тухнут, как выключенные лампочки светильника по щелчку распределителя.       — Ясно.       Поднимается, торопится, путается, роясь в ящиках в поисках новой одежды — старую спасет разве что химчистка, да и то далеко не факт. Одевается нервно и торопливо, кривит лицо: Андрей не знает, о чем именно он думает, но все равно ощущает ужасающее желание оправдаться. Будто если он не скажет сейчас нужные слова, то потеряет навсегда что-то важное.       Внезапно он думает, что один Глеб не станет никуда уезжать: у него из всех хуевых ситуаций всегда один выход.       Андрей поднимается, не то, чтобы подкрадывается со спины, но все равно застает врасплох, прижимая к себе чужое разгоряченное тело. Глеб вырывается — Андрей держит крепче, пока Викторов не успокаивается совсем. Пока не сдается.       За плечи Андрей разворачивает его к себе, поднимает лицо за подбородок, вынуждая посмотреть на себя. Говорит:       — У меня осталось одно дело. Тут. Его нужно закончить, понимаешь? Потом мы уедем. Куда захочешь, хорошо?       Андрей сам чувствует, насколько неуклюжей выходит эта попытка. Глеб фальшь чувствует теперь еще острее, вырываясь, наконец, из хватки объятий, смотрит неприязненно.       — Та тварь тебе мозги запудрила и ты решил вернуться обратно? Прошлого раза не хватило? Или тебе понравилось? Андрей, перестань. Ты не сможешь вернуться назад. Ты…       — Но ведь в этот раз я вернулся. Вытащил тебя. Серафим…       — Серафим мертв, Андрей! И ты тоже умрешь, если сунешься туда, и… Бля-я, да делай ты что хочешь, мне нет никакого дела ни до тебя, ни до Сидорина!       Но от того, как напрягаются его плечи, становится понятно, что дело Глебу есть до обоих.       — Я вернусь, Глеб. Я обещаю, что вернусь. Дай мне сутки, потом хоть заживо хорони, ладно?       Андрей кладет ладонь на острое плечо, и Глеб не пытается скинуть, уйти от прикосновения. Позволяет снова приблизиться, обнять со спины, носом уткнуться в макушку.       — Сутки.       — Сутки, Глеб.       И целует в висок, хоть тянуться до него и неудобно.       — Но тебе на этой квартире находиться нельзя. Собери вещи, возьми кота, поедешь к Деле. Я позвоню, предупрежу. Потом уедем из города. Куда ты там хотел? На Юг?       Глеб оборачивается, поднимает голову, улыбаясь печально.       — Да. В Сочи.       Собираются молча. Глеб скидывает в рюкзак, кажется, случайные совершенно вещи, Андрей к себе — кошачьи консервы, фонарик, павербанк, найденные в столе электрические свечки, две бутылки с водой. Кладет телефон. Он не знает, чего там ждать, и какой прием ему окажут в этот раз: застегнуть получается рюкзак, даже если выходит не с первого раза, потому что пальцы трясутся, как у старика.       Глеб закидывает вещи себе на плечи, в руки берет переноску с недовольным Ра. Предлагает:       — Давай поедим? На дорожку. Тут Ростикс в паре минут.       Андрей кивает. В лифте стоят молча, каждый думает о своем, конкретно Андрей — о Глебе и ближайшем будущем. Он помнит, что ощутил, когда тварь коснулась его: безграничное могущество, скрытое существом, которое не ограничивается даже поддельной оболочкой Серафима. Эта тварь в своем Пространстве могла сделать что угодно: с ним, с Серафимом, с Глебом, с любым другим случайно попавшим на ту сторону человеком — не важно. Стоит ей лишь захотеть, достаточно и движения, чтобы от любого из них не осталось и мокрого места.       И сейчас, разглядывая Глеба, Андрей сам не замечает, как начинает злиться, медленно закипать, ведь это Глеб прикормил, пригрел себе хтонь, из-за которой все они на грани жизни и смерти сейчас. Даже если хтонь уверяла, что ей не нужна кровь, что ей нужен именно Глеб, его личность его эфемерная душа и что только не, но когда Андрей располосовал себе запястье, предлагая обмен, глаза твари загорелись таким голодом, что не потребовалось слов.       Глеб часто кормил тварь — осознанно или нет, не важно. Андрей не слепой, заметил сотни мелких шрамов на теле, едва заметных и в таких местах, куда обычно не догадаются смотреть, если уж совсем не разденут. Серафим не говорил никогда, что Глеб селфхармит, хотя не заметить следы, постоянно раздевая того невозможно. Может, молчал, не считая важным сказать? Или же они?..       Лифт останавливается на первом. Двери кабины разошлись с привычным безопасным шумом, открывая вид на привычную светлую парадную. Глеб замер на мгновение, а затем шагнул вперед.       Вслед за ним вышел и Андрей.