tua maxima culpa

      — Ну, я ему сосал однажды, — невесело улыбается Глеб.       Обсуждение чужих хуев, конечно, не лучшая тема разговора за столом, но кого это волнует? Андрей смотрит недоверчиво, словно так тяжело поверить в то, что Серафим так не разу Викторова и не выебал. Глеб даже не знает, кого из них двоих этот факт оскорбляет сильнее: его самого или все же Сидорина.       — Ну, а он? — все же уточняет Федорович спустя полминуты молчания.       Похоже, реально не верит.       Глеб пожимает плечами, утыкается в стаканчик с говеной разбавленной колой со льдом. Идея поесть, конечно, была его, но кусок в горло натурально не лезет — медленно к нему возвращается память, и чем больше Викторов вспоминает, тем сильнее тошнит. Не хватало еще все вокруг заблевать из-за особенно нежной, как оказалось, психики.       — На самом деле, сам не знаю, почему я так цеплялся за него. Правда, не знаю. — невпопад отвечает Глеб.       Теперь уже очередь Андрея делать вид, что наггетсы в его руке самое интересное из всего, что он видел за жизнь.       Но и тут Викторов, на самом деле, лукавит. Он-то понимает, на что ведется, как легко сдается, стоит лишь слегка пригреть, создать даже не факт, а иллюзию заботы и тепла — но у них с Сидориным даже эта иллюзия была кривой и уродливой. Но ведь другой у Глеба не было вовсе. Ему некуда было возвращаться — из родительского дома он вылетел со скандалом, друзей в Питере так и не нашел. Так и получилось, что у него никого, кроме Серафима: и он боялся этого одиночества, когда некому даже позвонить, когда сам в дерьмо, когда ночью накатывает волной паника, и ты захлебываешься в ней, и вытащить тебя может лишь голос на другой стороне. Глеб боялся потерять хоть эту тонкую нить. Понимал подсознательно, что Серафиму он нужен лишь закрывать его не синдром даже, а комплекс спасателя; но цеплялся, цеплялся, как репей к собачей шерсти, наращивая вокруг себя колтуны обоюдоострой вины.       Глеб отодвигает от себя стаканчик. Колу так и не допивает — невозможно разбавленная дрянь продается в этом вашем Ростиксе.       Андрей поднимает на него глаза. Улыбается мягко, вкладывая в эту улыбку даже больше, чем простое «извини». Глебу только тошнее от этого становится.       — Мне жаль. За то, что так вышло.       Викторов кивает. Он понимает, что Андрей извиняется не за случайный секс, а за все сразу. Глеб не целомудренная дева, до конца жизни ждать, пока там Серафим соизволит, снизойдет до него, он, конечно же не стал. Глеб трахался с кем попало, цеплял в клубах и барах девушек с забитыми телами, кудрявых парней с чуть-чуть похожим тембром голоса: как мог, затыкал пустоту, черную дыру в сердце, которую раз за разом ковырял в нем Серафим. Он не чувствовал за это вину — и не должен был. Они с Сидориным не были парой, а эти случайные перепихоны, когда Глеб исчезал даже раньше, чем наступало утро даже не казались серьезными…       Но Андрей. С ним случилось что-то другое, Глеб сам не заметил, как позволил переступить ту незаметную, тонкую грань, стеклянную стену, которая прежде броней защищала Викторова и его чувства, держала на ногах, на твердой, пусть и слегка рыхлой почве.       Сейчас же у Глеба не осталось ни земли под ногами, ни «домика» в котором он, как в раковине, ощущал себя в безопасности.       Больно думать о том, что живешь, что дышишь неподходящим человеком — еще больнее знать это. Ощутить, что случайный знакомый, с которым они, вообще-то, ненавидели друг друга взаимно почти, оказался заботливее и участливее, чем… Серафим.       Это больно — и Глеб не справляется с этой болью ожидаемо, потому что теперь не к кому прийти, вывалить пугающе острые чувства, получить не утешение даже, а его пародию.       Викторову хватало и этого. Теперь не осталось ничего.       — Мне тоже… жаль.       — Ты же не будешь ждать сутки, верно?       Глеб улыбается, опуская лицо, чтобы рассмотреть потрескавшийся столик.       — Отвезу кота и еду. Сразу. Подальше отсюда, чтобы… не вспоминать.       У него все еще остались деньги за айфон Серафима — он купит билет и уберется подальше от Спб, как и хотел с самого начала.       Андрей клонит голову вбок. Слова Глеба действительно кажутся смешными: уехать, чтобы забыть, вот только сидит он не в своем пальто, а в ветровке Серафима.       — Ты же только с рюкзаком. Хоть бы сумку собрал, сколько шмоток…       — Я в Сочи поеду, к родителям. Там моей одежды — половина дома. Найду, что надеть.       Глеб и тут врет: он почти на сто процентов уверен, что как только он шагнул за порог, от его вещей тут же избавились, устроив великолепный костер на заднем дворе дачного дома.       Но Андрею не нужно об этом знать.       Андрей говорит, что напишет в случае чего. Глеб кивает, отвечает, что будет ждать — но оба знают, что это последняя их встреча. Андрей не напишет, даже если выберется. Глеб не поднимает трубки, даже если Андрей позвонит.       На том и расходятся.       Никто не заметил, как они пришли, не замечают и ухода; Глеб отправляется в сторону станции, Андрей — обратно на Бульвар Менделеева, в ебаную многоэтажку с сюрпризом в виде темной стороны в начинке.       В начале хочется вызвать такси; но что-то останавливает. Поэтому Глеб спускается вниз, выходит на перрон, заходит в первую открывшуюся дверь поезда — конечка, все места пустые, и Викторов забивается в угол, ставя переноску на соседнее сидение, а себе на колени — рюкзак. Пока едет, взглядом отсчитывает станции — Деля живет почти на другом конце, зато без пересадок, красная ветка. И живет всего в нескольких минутах — хоть руки не отвалятся нести толстенного андреевского британца.       Глеб не знает, что будет делать после — купит билет? Или сначала позвонит родителям, предупредить, что едет? Или все же сначала купить, а потом позвонить, поставить перед фактом? Или ставить перед фактом тогда, когда дороги назад не будет, в самом Сочи?       Столько вариантов, но каждый кажется Глебу тошнотворным.       В метро никто не пытается его достать, не лезет в телефон, в котором Глеб бесцельно листает рилсы, ни одна ебнутая старушка или крикливая мамашка не сгоняет его с места — люди как будто бы не видят его, и лишь на мгновение, но Глеб замечает это. Не к месту вспоминается давний уже разговор с Андреем: «Странно, что если люди находятся, о них не говорят. Такое количество, почти население чьей-то деревни — не могут же они исчезнуть совсем без следа, верно?»       Глеб ежится. Сам виноват — ветровка уже не по погоде, а он и так мерзляк, каких поискать. Но не важно. В поезде, по дороге в Сочи все равно будет теплее, там теплые вещи не понадобятся, он знает.       Ну, или надеется.       На выходе из метро кто-то толкает его плечом: Глеб возмущается, но его слова не задевают человека, словно проходя мимо. Это кажется странным, но Викторов забивает: какое ему дело до незнакомцев в конце концов?       Квартира Андрея и правда недалеко, и Глеб надеется, что тот хотя бы предупредил своих соседок о госте; в домофон Викторов все равно не звонит — просто набирает код. Не уверен, что это вежливо: но на душе так тоскливо, что нет сил говорить с кем-то. Да и в целом ощущение, что сил нет ни на что. Только одно желание: оставить под дверью переноску с котом, как какой-нибудь курьер из самоката, и сбежать.       Звонит в звонок. Переноску все-таки ставит на пол: к этому моменту ручка от нее как-будто бы жжет руки. Ждет. Минута, две, собирается еще раз позвонить: вдруг не услышали? Но дверь открывается и в щель выглядывает Деля.       Ее Глеб запомнил; это она утром укладывала волосы в коридоре, пока Глеб после сна подглядывал за ней, за Андреем, за жизнью обычных людей.       Деля удивленно раскрывает дверь шире, щурится подозрительно, смотрит на переноску, на Котенка Ра в ней, потом с удивлением оглядывает и парадную, словно не замечая, что тут Глеб, стоит прямо перед ней, будто он для Дели — пустое место, не более.       Это уязвляет.       — Эй, я вам кота принес, — грубовато объявляет Глеб.       Деля оборачивается на него на мгновение, быстро мажет взглядом, будто не видит и оборачивается на другой голос, голос из квартиры.       В дверном проеме появляется еще одна андреева соседка, Глебу внимания она уделяет еще меньше, чем деля прежде. Спрашивает:       — Ты чего? А Ра откуда? — она опускается на корточки возле переноски, рассматривает внимательно спокойно сидящего в заточении кота.       — Не знаю… — Деля перевешивается через перила лестницы, вглядываясь вниз, словно ищет сбежавшего человека. — Андрей говорил, что его друг занесет. У него дела какие-то. Только где этот его друг? Словно испарился.       У Глеба от дурного предчувствия сердце пропускает удар. Он говорит, повышая голос:       — Э-эй, я тут! Ослепли, что ли, бля?       Но никто не обращает внимания на его слова. Вторая девчонка тоже подходит к перилам, вглядывается в пустоту на лестнице, и Глебу становится совсем не по себе. Кажется, еще немного и станет страшно.       Он тоже свешивается вниз — но там лишь переходы, ступени, кажущиеся бесконечные, ведь не второй этаж.       Девушки переглядываются друг с другом, и Глеб делает единственную вещь, которая приходит в голову: шлепает Делю по заднице.       Девушка не оборачивается, не морщится, не взвизгивает — нет даже звука удара. При этом у самого Глеба рука горит.       Девушки собираются уходить, Глеб кидается к ним, становится поперек пути, хватает за плечи, руки, грудь — ни возмущений, ни мата, ни реакций — они не замечают Глеба, не видят, не ощущают его касаний, даже если он бьет так, что собственные ладони болят.       Деля подхватывает переноску Ра и заходит в дом — вторая девушка, Алиса, закрывает за ней, последний раз взглянув в подъезд. Их взгляды встречаются на мгновение: но если Глеб ловит его, как последнее спасение, как спасательный круг в бушующем штормом море, то девушка лишь скользит, не замечая, не видя, не стараясь увидеть.       Дверь закрывается с тихим хлопком. С тихим стоном Глеб опускается вниз. «Еще не конец, может, они просто шутят, сговорились с Андреем, может, это ничего не значит — убеждает сам себя. — Ничего не потеряно, все хорошо. Пока хорошо…».       Но Викторов знает, что обманывает сам себя.       Он выходит на улицы, пристает к случайным прохожим, пугает прикормленных голубей, трогает соседского кота, который не бежит от него, не рычит, но и не мурлычет при прикосновении. Глеб тянет за ухо дворнягу, догрызающую поданный ей кусок мяса: собака не пытается откусить ему руку. Собака делает вид, что Глеба не существует.       Весь мир, кажется, сговорился, сошелся на мысли, что Глеба нет, что Глеб больше не его часть, что он… исчез.       Недавно они с Андреем выяснили, куда пропадают люди. Теперь же Глеб знает, почему никто из них не возвращается.