tua maxima culpa

      Андрей стоит еще немного на выходе из Ростикса. В Мурино даже Ростикс ощущается странным, чужеродным, неправильным. А еще кажется в моменте, что никто кроме Андрея не замечает уходящего Глеба: да и зачем? Он же просто случайный человек, один из толпы, из сотни, из тысячи таких же людей. Для всего мира Глеб просто один из многих. Для скольких же он на самом деле имеет значение?       Андрей знает точно лишь то, что для твари и Серафима он почему-то важен.       Еще мгновение Федорович не двигается даже после того, как знакомая фигура в ветровке не по погоде окончательно теряется из вида: он думает, размышляет, раскидывает мысленно, отчего на душе так удивительно тошно. Почти уверен в том, что Глебу также: мерзко, отчаянно и неправильно. Знает, что в этот раз это из-за него.       Иррацианально хочется бросить все и кинуться следом, и, если не поймать в метро, то встретить, подловить у квартиры: послать нахуй Серафима, нахуй хтоническую тварь, которой неосторожно дал обещание. Андрей уверен, что Глебу некуда ехать, что даже в родительском доме родного сына не ждут, да и вообще нигде его больше не ждут — иначе бы тот не цеплялся бы так за Серафима, ревностно охраняя, отдирая его от других.       Но Андрей не идет за Викторовым, а разворачивается в противоположную сторону — к неприветливой многоэтажке, на чужой съем.       Собирались быстро, в спешке, поэтому у подъезда Андрей обнаруживает, что ключей от парадной у него нет. Потом думает, что и не нужно, чтоб они были: не домой же идет. Федорович собирается в гости, и хозяин его впустит и без дурацкой прелюдией с домофоном.       Поэтому Андрей даже свои не прикладывает к датчику, как в прошлый раз: просто дергает дверь на себя. И та открывается, наплевав на магнитный замок, наплевав на правила привычного Андрею реального мира. Но Федорович не удивляется; просто молча принимает очередную мистическую условность, шагая в темный проем двери.       В этот раз его не встречает старый удручающий белый-синий предбанник: он сразу оказывается в знакомой квартире, но вместо евроремонта здесь желтеющие, кажется, еще с покупки рулонов, обои, покоцаный, застаревший линолеум и затхлый запах старой сырой дачи, на которой годами никто не жил.       Андрей неуверенно проходит в кухню, ориентируясь на слабое предчувствие: угадывает. На столешнице и правда сидит погрусневший кудрявый Серафим: когда Андрей входит, тот поднимает голову, и Федорович отчетливо видит цвет чужих глаз. Голубой и зеленый, гетерохромия прямо как у него самого.       Думает, что стоит, наверное, испугаться, но не получается. Даже волнение нагнать не выходит, уж очень жалко сейчас выглядит печальная хтонь, оседлавшая стол.       — А глаза почему разные? — все же нарушает молчание Андрей подходя ближе. В потусторонней квартире температура комнатная, поэтому он расстегивает куртку, оставляя руки в карманах — все равно не знает куда деть. Обстановка какая-то неловкая.       — Чтобы ты не запутался. Мне нет причины, чтобы ты думал, что я этот.       — Этот? — Андрей от такого пренебрежения невольно смеется. Что же сделал бедный Серафим этой твари, что та так его невзлюбила? — А вариант не залезать в шкуру Серафима не рассматривается?       Хтонь клонит голову на бок задумчиво.       — А чью тогда внешность брать? Твою? Или Глеба? Но Глеба точно не хочется.       — Да, Глеба точно не стоит.       Андрея при упоминании Викторова передергивает, хтонь же заметно грустнеет: так они и стоят-сидят в неловком печальном молчании, давящей на плечи почти осязаемой тишине.       — Так ты заберешь своего Серафима? Ты обещал.       — Заберу. Ты же тоже обещал отпустить.       Они смотрят друг другу в глаза секунду, две — потом хтонь кивает.       — Верно. Мне вас держать тут не зачем. Вы не нужны. Глеб был нужен, но вы забрали.       Хтонь спрыгивает со стола, кивает в сторону выхода и Андрей послушно подходит ближе. Протягивает ладонь — неСерафим смотрит на нее, словно не знает, что делать с такой удивительной частью пространства.       — Нам же нужно взяться за руки, нет? Ты же в прошлый раз меня как-то так протащил. — пытается объяснить Андрей. Хотя внутри поднимается волна возмущения: не он должен этой твари объяснять, как работает его же, чужой для Федоровича совершено, мир.       — А, это. Нет. Он ушел слишком далеко, боюсь, если мы пойдем сквозь, тебе будет плохо. Очень много раз.       — Боишься, что я тебе тут все заблюю?       — Скорее не знаю, что буду делать, когда ты выплюнешь желудок. Еду то еще можно засунуть назад, а вот органы…       Хтонь действительно задумывается, пока Андрей лишь нервно улыбается: вспоминается сразу Глеб с его внезапными приступами сожрать все, что видит, а потом обнимать унитаз. Страшно представить, как заботливая хтонь исключительно заботы ради наносила бы Викторову одну психологическую травму за другой.       По итогу они выходят из квартиры через входную дверь, все как у людей, как обычно: просто парадная чужая, незнакомая, но мало ли в мире незнакомых Андрею парадных? Наверное, все же достаточно, чтобы эта конкретная не казалась чем-то необычным.       Идут долго: иногда заходят в квартиры, которые ведут в другие квартиры или новые повороты и проходы парадной. Все это место похоже на лабиринт, и Андрей вспоминает, как о том же говорил Серафим, но только сейчас Федорович действительно прочувствовал эти слова. До этого треп про лабиринт из чужих уст оставался не больше, чем трепом.       Тишина, молчание возникшие между ними кажутся неприятными, поэтому через еще один переход между квартирами, Федорович вдруг начинает неловкий диалог:       — А ты вообще… ну, что такое?       Он помнит то всепоглощающее ощущение, когда хтоничсекий неСерафим коснулся его, пока они решали, что делать с разбитой глебовой башкой: момент, когда Андрей не просто понял, а пропитался тем могуществом и одновременной пустотностью существа рядом. Когда ощутил, что дрянь, с которой они все столкнулись на самом деле с одной стороны всеобъемлющее «все» и абсолютное, ничтожное «ничего» с другой.       Хтонь лишь пожимает плечами.       — Не знаю. Однажды я просто почувствовал, что существую. Не помню, что было до этого.       — Но ведь у тебя нет настоящего тела, да? То есть ты мог быть каким-то куском этого подъезда? Звонком от квартиры, например. Звонком, который внезапно обрел сознание.       НеСерафим вдруг останавливается, глядя на Андрея. Молчит, и пока длится это молчание, Федорович неловко переминается с ноги на ногу. Теперь вдруг становится по-настоящему неуютно: как во все те, предыдущие разы, когда тварь казалась тем, что она есть по сути — ебаной голодной хтонью, таскающей в свое пространтсво людей. Когда голова Андрея и его мысли не пытались хтонического собеседника очеловечить.       — Не знаю, — наконец говорит неСерафим и отворачивается. Идут дальше, минуют еще одну дверь — из одной части подъезда в другую. — Когда я пытаюсь вспомнить, в… внутри гудит. Наверное, у вас это называется «гудит в голове».       Федорович кивает такому простому ответу. С какой-то стороны даже умиляет, как хтонь пытается поддержать диалог, хоть собеседник из хрущевского монстра, мягко говоря, никудышный.       — А выбраться отсюда можно? — после пары минут молчания спрашивает Андрей.       — Думаю, да. Во всяком случае Пространство никого не держит. Я вижу других людей иногда, некоторых несколько раз, некоторых только однажды. Куда-то же они должны деваться, верно? И если их не держат, то, вероятно, они возвращаются назад, к себе.       Андрей хмурится. У него на этот счет совершенно другие мысли: он снова вспоминает Глеба, который мог бы умереть, если бы Андрей не пришел. Даже со всем могуществом. тварь бы не сделала ничего, просто долакала бы кровь, наблюдая, как Викторов умирает. Андрей готов поклясться, что так бы и было.       Он вспоминает и Серафима, который сейчас неизвестно где, в какой-то ловушке, откуда наверняка не может выбраться сам, иначе бы тварь не вела туда и Андрея; по сути, он даже за себя отвечать не может, ведь все, на что Федорович может опирться — обещание хтони его отпустить, но сколько правды в словах монстра? Можно ли полагаться на них, принимать на веру?       Андрей не знает, что будет делать, если эта тварь решит оставить его при себе.       — У нас полгорода, наверное, уже числится без вести пропавшими. И никто не возвращается. А если не возвращаются, значит, выбраться отсюда точно сами не могут. — мрачно говорит Андрей. Он не уверен, что может поднимать эту тему, что злить и нервировать вот так тварь — безопасно, но он не может не спросить.       Возможно, второго шанса «поговорить по душам» у него не будет.       — Не знаю. Может, просто о них не говорят? О тех, кто возвращается. Кто захочет говорить о том, что блуждал в бесконечных переходах Пространства, кто поверит рассказам этих людей? Все молчат, поэтому тихо. Думаешь, не так?       Андрей уверен, что не так. Что все далеко не так просто, но вслух не отвечает ничего.       Они продолжают идти. В этот раз молча весь остаток пути: Андрей думает о пропавших, о Глебе, которому удалось уйти, о Серафиме, которого предстоит вытащить. О себе не думает почти, чтобы лишний раз не бояться, не нагружать себя лишним волнением.       Внезапно хтонь останавливается. Андрей тоже — все это время они не шли по лестнице, но все равно казалось, что спускаются. бредут вниз по наклонной, хоть вроде и по одну этажу. Теперь же Федорович оглядывается вокруг — нет примелькавшихся квартир и выкрашенного в удручающщий белый-синий стен. Темно, сыро, краска где-то осыпается, капает вода. Цвета стен не видно, но он темный и сливается с окружающей темнотой. Перед ними дверь: стальная, не квартирная и не подъездная. Другая. Как будто от трансформаторной будки, но чуть больше. И надпись на ней тоже будочная: значок молнии и крупным шрифтом: «Не входить, убьет!».       Андрей хмурится.       — И… Что дальше? Куда теперь?       — Тебе — сюда. Там твой Серафим.       Андрей смотрит на хтонь как на придурка, молчит секунду, две, три, но тварь не собирается шутить. Хтонический неСерафим серьезно думает, то Андрей так легко поведется на очевидный капкан.       — Это ловушка. Мы договаривались не так, — на всякий случай уточняет Андрей.       — Это не ловушка. Серафим там.       — Хорошо, Серафим там. Я могу открыть эту дверь сам?       — Нет.       — Тогда, может быть, когда я войду, ты оставишь ее открытой?       — Нет?       — Из этой комнаты есть другой выход?       — Нет.       — Тогда это ловушка, — подытоживает Андрей.       — Нет, ведь Серафим там.       Андрей почти успевает открыть рот, чтобы объяснить по второму кругу очевидные вещи, но не успевает. Все происходит как-то быстро, смазанно, за половину секунды или того меньше.       Хтонь выдает внезапно:       — Ты слишком много болтаешь. От тебя болит то, что люди называют «мозг». Мое условие: услуга. Вы причинили боль важной мне вещи. Исправьте.       А затем просто вталкивает его в дверь.       Андрей падает.       Падает сквозь дверь, сквозь время, пространство и все мыслимые и немыслимые законы физики и гравитации, которые вдалбливали ему на парах; вспоминается, как также бесконечно падала Алиса в свою Страну чудес. Только вот Андрея никакая страна чудес не ждала. А что его ждало, там, внизу? Кажется, даже богам неизвестно.       А потом он вдруг сталкивается с чем-то твердо-тепло-мягким. И живым. И сталкивается с ними, не так, как если бы падал с высоты; скорее, как если бы бежал вперед и споткнулся на полной скорости, пропахав носом землю.       Федорович не шевелится несколько секунд, пытаясь собрать для себя пространство воедино. Тот, с кем он столкнулся не шевелится тоже.       А затем вдруг хватает за талию, грудную клетку, неудобно совершенно, но с их положения иначе и не выйдет.       И прижимает себе.       Андрей лишь устраивается удобнее, утыкаясь носом в изгиб шеи. От Серафима больше не тянет знакомым гелем для душа и кошачьей едой — весь он пропах затхлостью и влажным запахом плесени этого странного места. Но ничего. Даже без знакомых ароматов Андрей безошибочно определяет настоящесть Сидорина перед ним; а с остальным они разберутся чуть позже.       Совсем скоро.