tua maxima culpa

      Это был Андрей.       Серафим узнает его по теплу, костлявому телу, которое так больно ударило его то ли локтем, то ли коленкой; по запаху глебовского геля для душа, который, похоже, пошел по рукам. И еще немного по едва уловимому аромату самого Глеба, но об этом Серафим старается не думать, это не важно.       В попытке зацепиться за реальность, убедиться, что теплый и живой Андрей здесь, рядом, существует, Серафим цепляется за него, затаскивает на колени, прижимает так, что Андрей произносит тихое: «Блять, раздавишь», и пытается выпутаться.       Серафим ослабляет хватку, ловит чужое лицо, пытается поцеловать — но Андрей уворачивается. Или так кажется; Серафим уже не может своим чувствам и ощущениям доверять полноценно. Просто держится за то, что кажется реальным: тяжелое теплое тело. В этой темноте, непроглядной просто, даже не выходит увидеть лица: даже очертания. Но и они Серафиму чудятся четкими, потому что он знает андрееву внешность слишком хорошо, до мельчайших деталей.       Андрей выпутывается окончательно. Садится прямо, и все, что Сидорину остается — держать руки на талии. Но и это лучше, чем совсем ничего.       Андрей скидывает с плеча рюкзак, пока Серафим думает, с чего начать и о чем спросить, отчасти боясь, что если нарушит эту осязаемую почти тишину, Федорович рассеется очередной галлюцинацией.       Ведь так уже было, а потом оказалось, что Серафим просто заснул.       Андрей роется в рюкзаке, шуршит и постукивает какими-то вещами, затем вытаскивает что-то, включает — обычный карманный фонарик. Его не покупал ни Серафим, ни Глеб: просто достался от старых хозяев, как часть мебели съемной квартиры.       Сидорин и не думал, что такая бесполезная, по сути, вещь, когда-нибудь пригодится.       Андрей освещает все свое лицо и немножко подвала, Серафим узнает его красную куртку, потертые джинсы, домашнюю футболку; все знакомое, и Сидорину кажется, что он вот-вот расплачется от этого. Лишь бы Андрей не рассеялся, Серафим готов молиться кому-угодно, даже умолять и плевать кого; лишь бы, лишь бы, лишь бы…       Следом Андрей достает несколько электрических свечек — тоже бесполезные вещи, но их любил Глеб, иногда включая в спальне вместо верхнего света. Сейчас они немного, но все же разгоняют тьму; полностью не справляются, конечно, слишком тяжелая здесь темная мгла, словно навес, но чуть-чуть — лучше, чем совсем ничего.       Андрей берет серафимово лицо в ладони, всматривается внимательно. Серафим подается чуть вперед на это движение, хочет поцеловать, как тогда в лифте. Только в кабине Сидорину казалось, что это последний раз, а теперь… Он умрет, если больше не сможет сделать это снова, снова, снова.       Но Андрей уворачивается снова, и это уже точно не кажется. Серафим напрягается, хочет спросить, но Андрей быстрее, Федорович еще помнит, как правильно открывать рот, чтобы из него вылетали слова:       — Ты есть хочешь?       Серафим качает головой автоматически.       — Так у вас в доме же не было еды, — это Серафим точно помнит, помнит, что воровать жратву пришлось у кота.       Андрей улыбается неловко, но смешливо.       — У меня есть консервы. Завтрак так себе, но я подумал, что лучше, чем ничего, да?       Серафим согласен. Он не знает, сколько прошло времени, но есть хотелось сильно. Может, от стресса, может от усталости; да и с андреевской руки он, по правде, готов был принять даже яд в любое время.       Андрей снова ныряет в рюкзак, достает консервы. Еще полминуты, чтобы их открыть с едва слышимым скрежетом. Протягивает банку и чайную ложку в зип-пакете: Глеб эти зипки по всему дому хранил, будто продавал наркоту, а не только употреблял.       При воспоминании о Викторове Серафим все же спрашивает, хоть и страшно услышать ответ:       — А Глеб, он…       — Где-то в поезде до Сочи, я думаю. — отвечает мгновенно Андрей и поднимает взгляд, внимательно всматриваясь в Серафима. — Я его вывел. И тебя, слышишь, тоже выведу.       Серафим выдыхает тяжело. Обычно это у него — вечный, неуемный синдром спасателя, даже пугает то, что он так не вовремя перекинулся Андрею.       А может и вовремя. Серафим на самом деле боится, когда спрашивает:       — Зачем? Если ты выбрался, зачем вернулся? Какой же ты идиот. — сказав вслух, закрывает на мгновение глаза. Кажется, что Андрей сейчас кивнет головой, ударит себя по коленке, включит мозг и уйдет. Растворится в той части темноты, которую так и не удалось осветить.       — Потому что здесь ты, идиот. И, извини конечно, но тупой из нас двоих — только ты.       Серафим усмехается. Нет сил даже на возмущение или смех. Ни на что нет сил, и, кажется, стоило Андрею лишь появиться, как они окончательно исчезли.       Ест Сидорин молча, пока Федорович оглядывается, сидя на коленях. Светит по сторонам фонариком, но тот слишком тусклый, кажется, скоро совсем отрубиться. Андрей снова лезет в рюкзак; морщится неприятно:       — Так и думал, что не взял батарейки. Вот же, сука, и почему назад, в квартиру не вернулся?       — Тут все равно не на что смотреть. Так что не переживай.       — Нужно найти выход. — Андрей поднимается, но Серафим хватает его за руку, тормозит, не позволяя встать. Кажется в моменте, что если отпустит, если перестанет чувствовать чужую близость, тепло тела, то потеряет навсегда. Серафиму что только не мерещилось, кажется, он сидел здесь годами или даже столетиями. Он очень боится, что этот Андрей — тоже создание его воспаленного воображения.       Федорович перехватывает серафимову ладонь и тянет того на себя за нее. Серафим встает сразу, оказываясь рядом. Андрей же прижимается ближе, обхватывает обе ладони своими, закинув фонарик в карман так, что тот освещает теперь боковую стену тюрьмы, в которой они оказались заперты.       — Нам нужно найти выход, Сим. — все также уверенно повторяет он.       Но это не Андрей долбился во все стены, обходя периметр по кругу раз за разом, раз за разом, ища если не дверь или люк, то хотя бы щель: но все, что здесь есть — лишь каменные стены, кое-где покрытые плесенью, и звук капающей воды. Здесь даже нет источника, откуда доносится этот раздражающий звук: и воды на полу, казалось, тоже нет. Только сырость и грязь.       И поэтому Серафим цепляется за Андрея, хватает за лицо грязными руками, заплетается пальцами в пережженные волосы. Шепчет:       — Отсюда нет выхода, Андрей.       — Есть. У меня договор с той мразью: мы должны сделать кое-что для него. Тогда выпустит.       — Ты веришь словам какой-то хтони? — Серафим сразу понимает, о ком речь. — Андрей, он…       — Я верю в то, что та хтонь тебя на дух не переносит и будет о-очень рада избавиться. Просто этот ублюдок хочет выжать всю выгоду из меня, из тебя. Он отпустил Глеба, Серафим. Он здесь как всесильный бог, ты думаешь, без его согласия я и Викторов твой смогли бы уйти?       Серафим неверяще качает головой. Не доверяет ни слову, просто знает, что Андрей добровольно, кажется, загнал себя в ловушку, вернувшись, долбаный идиот. Но вслух об этом не говорит. А Андрей и слушать, кажется, не хочет; молча берет за руку, тянет за собой, светит фонариком на стены.       Идут.       Слышен лишь шорох шагов и ебаные стуки капель о пол.       — Откуда вода? — вдруг спрашивает Андрей.       — Не знаю. Я все тут обошел, пока телефон не разрядился. Она просто капает, я не знаю…       Вдруг Андрей светит вниз. Матерится, потому что кед промок. Под ногами действительно лужа: темная, в отражении— их искаженные лица.       — Говоришь, нет воды?       Серафим машет головой.       — Ее здесь не было. Я…       Андрей качает головой, опускается на колени, затем сует в лужу палец, растирает между подушечками под свет фонаря: лужа не просто грязная. Лужа даже не из воды.       Андрей тянет палец в рот, Серафим матерится уже на него, но тот лишь качает головой, вытирая грязную руку о джинсы. Заключает то, что и так стало ясно, стоило лишь хорошо посветить:       — Это кровь, а не вода.       Молчит мгновение.       — Нужно найти источник.       Серафим не уверен, что хочет видеть чье-то освежеванное тело; но Андрей идет вперед, по следу крови, которой все больше, и тянет за собой Серафима. Тот переплетает их пальцы, сцепляет крепко ладони. С другой стороны, что может случиться с ними, что может быть страшнее, чем остаться в этой ебаной полной тишине темноте?       Лучше встретится с монстром, который не против тебя сожрать, чем снова потерять себя, медленно и необратимо сходя с ума без звука, света и времени.       Серафим медленно бредет по лестнице. В этот раз вниз, но, как и прежде, ничего не меняется. Отсчитывает пять этажей; выходит на лестничную клетку. Знает, что это также бесполезно, как и спускаться-подниматься, просто это хоть какая-то если не смена деятельности, то хотя бы окружения. Проходит мимо квартир; номера рандомные, еще ни разу не встретил одинаковую цепочку. Пока телефон не разрядился, пытался найти зависимость, записывал в заметки, но потом понял — бесполезно.       А потом сдох и сяоми.       Обойдя по кругу клетку, доходит до лифта, створки кабины закрываются громко, когда заходит. Жмет заветное «197» — номер их с Глебом квартиры. Потом на кнопку вызова и замирает на секунду, как замирал каждый раз, когда вбивал сюда случайные и неслучайные номера. Серафим словно ждет, что кто-то ответит, может Глеб, может здешний жилец квартиры или хотя бы диспетчер — но в ответ лишь звук движущегося лифта.       Ни разу не удалось понять, вверх кабина едет или вниз.       Выходит; на этаже находится нужная квартира, и Серафим толкает дверь — ничего знакомого. Ни беленького новомодного евроремонта, ни пугающих пожелтевших обоев. Только запах затхлости — но здесь он повсюду.       Серафим все равно заходит, потому что нет разницы, куда идти. Обходит квартиру: обычная брошенка, из которой, кажется, уезжали в спешке. Местами осталась мебель, по ней видно — пользовались когда-то. В гостиной даже ламповый телевизор есть; но Серафим не решается его включать, нарушать тишину — везде тут так тихо, что даже звук собственных шагов пугает не на шутку. Хотя, иногда Сидорину кажется что если бы не было слышно даже их — точно бы съехал кукухой от страха.       Обходит еще комнаты. В них есть окна, но в них нет вида, только дневной свет: так, словно ленивый инди-разработчик не захотел постараться чуть больше, накидав хотя бы ассеты пейзажей, оставив просто светлые пятна без очертаний.       В одной комнате окна нет, поэтому там царит темнота — в нее Серафим не суется, остается на пороге. Идет на кухню, в желании порыться в холодильнике, но в там пусто. Когда разворачивается, чтобы продолжить исследовать квартиру в дверном проеме больше нет комнаты; снова неприятный полутемный белый-синий подъезд.       Серафим шагает в него, потом входит в еще несколько квартир, меняет пролеты, двери, может быть — он не уверен до конца — этажи тоже разные.       Он не знает, сколько ходит так, совершенно бесцельно, бессмысленно, кажется, уже просто, чтобы не стоять на месте, а двигаться, двигаться, двигаться. На месте он бы просто сошел с ума.       Но остановиться приходиться. От долгой ходьбы болят ноги, а Серафим даже не знает, сколько намотал метров бродя туда-сюда. Времени тоже больше нет. Его эпл-вотч остановились, как только он попал сюда.       Иногда Сидорину кажется, что он умер, и это его такой личный ад. А может и не личный; может, после смерти все люди попадали в подобное место. Никто же не возвращался с того света, чтобы рассказать.       Серафима уже тошнило от этих пролетов, квартир, переходов. Он не выдерживает, закуривает, спасибо привычке хранить пачки в заднем кармане; чиркает зажигалкой, высекая свет.       Смотрит на перила: деревянные, с облезшей краской, и улыбается впервые за долгое время. Он не выберется отсюда. Он никогда отсюда не выйдет; внезапно его охватывает такая злость от этой мысли. Злость от ужаса, от беспомощности, от всего сразу.       Если Серафиму остаток жизни придется ходить по этому месту, в ожидании, когда он сдохнет от голода или совсем выбившись из сил, если все, что остается — ждать смерти, медленно, медленно умирая, почему не закончить все сейчас?       В момент хочется сжечь все к чертовой матери, чтобы это место подохло вместе с ним; странное, глупое желание, но Серафиму так хочется причинить боль в ответ — за отчаяние, за болящий желудок, за уставшие от ходьбы ноги. И если ни одной живой души нет здесь, он отдаст всю свою злость бездушному чертовому пролету между этажами, даже если бетон и дерево не смогут ощутить ровным счетом ничего.       Серафим поднимается. У него нет горючего, чтобы зажглось получше, а если попробовать рукой перила ощущаются они слегка влажными. Долбанная сырость; из-за нее могло и не загореться.       Но Сидорин все равно пробует. Подносит зажигалку к облезшей лакированной древесине; и та вдруг воспламеняется так, словно перед этим он и правда облил ее бензином.       Огонь перекидывается на металлические прутья быстро, бескомпромиссно; вспыхивает бетон под ногами, и Серафим в ужасе бежит вниз. Останавливается на лестничной клетке, но пламя как будто рвется за ним, следует дальше неотступно; он толкает первую попавшуюся дверь, плотно запирает и медленно-медленно-медленно попятится назад, в глубь незнакомой квартиры.       Это иллюзия, понимает Серафим. Это долбанная иллюзия, ведь он точно знает, что ни металл, ни бетон не могли так вспыхнуть; просто невозможно. Ему кажется. Просто… кажется.       Но он все равно оседает у стены, пялится на дверь пристально. За первой попавшейся дверью же в этой ебаной квартире при попытке исследования Серафим находит выход домой, в чертову реальную реальность, а затем слышит голос Глеба с той стороны.