tua maxima culpa

      Андрей стоит под дверями клуба. Мерзнет, несмотря на осень — пробирающий до костей ветер делает свое дело. В такие моменте Федорович даже скучает по теплому Красу; но не время предаваться воспоминаниям, время вытаскивать Серафима нахуй.       Сидорин с удивительным рвением игнорирует все десять звонков, и Андрей уже думает бросить это. Сказать самому себе, что Серафим сам виноват, самостоятельно все решил за них обоих, ведь поведения и отношения скотского совершенно должно быть достаточно, чтобы поставить точку, нет?       Но все равно звонит еще раз, и с одиннадцатой попытки Серафим берет трубку все же, ощутив, видимо, нависшую над ним тучу.       Федорович требует выйти, поговорить. В ответ предлагают ему наоборот зайти, пьяным заплетающимся языком. Но у Андрея нет настроения перекрикивать басы и вусмерть нажираться сегодня, а с Серафимом, кажется, и вовсе никогда больше.       Поэтому Андрей говорит вымученное, обдуманное и заготовленное еще в такси:       — Либо ты выходишь сейчас, либо мы перестаем общаться. Совсем.       Серафим молчит несколько секунд в трубку, словно пытается осмыслить слова. Потом отвечает:       — Что за чушь ты, блять, несешь?       Но Андрей не несет никакой чуши. Андрей просидел в больнице почти до закрытия, даже немного дольше, чем было разрешено, надавив на сентиментальную санитарку, наплетя ей слезливую историю о том, что Глеб — его друг детства, почти что брат, и вообще еще их бабки были подругами и ходили на один горшок в детском саду. Это Андрей, а не Серафим траил время, нервы, сидел, держал за руку, слушал бред, который выдавливал из себя совершенно неадекватный Глеб, а затем и просто сидел, слушая дыхание уснувшего Викторова и разбираясь в себе под его аккомпанемент.       Не он должен был заниматься этим: слушать невнятную речь, не он должен был прислушиваться к редкому дыханию, гадая, все ли сделали врачи, успели ли.       Не он.       Но когда Андрей звонил, чтобы сказать, в какой больнице сейчас Глеб, и что неплохо было бы Серафиму приехать тоже, тот, конечно же, не взял трубки. Не прочитал сообщения в тг. Последние прочитанное у них в диалоге андреевское: «Глеб жив, вызвал скорую».       Оно Сидорину, видимо, показалось достаточным поводом, чтобы махнуть рукой и поехать продолжать гулянку.       И это так внезапно разозлило Андрея, словно в больнице оказался не Глеб, а сам Федорович.       Серафим всегда казался ему почти святым: подобрал себе обиженного жизнью запойного наркошу, катает его по психитарам, психологам, токсчикам-наркологичкам теперь, оплачивает хотелки, ну чем не герой? Ставит на ноги, спасает. Ну а то, что с таким спонсорством, на собственные, полученные от родителей деньги, Глеб снова покупает дозу и бутылки чего покрепче запить, так это неважно. Андрей никогда не обращал на это внимание, даже если иногда бухло Глебу покупал сам Серафим.       Викторов же всегда истеричка: Андрей выслушивал нытье о каждом закатанном концерте, обнимал, жалея Сидорина, обещал, что все наладиться, будет хорошо и далее, и далее. Федорович никогда не задумывался о том, почему Глеб так часто психует. Ведь тот априори нестабильная, не видящая добра сука, верно? Андрей всегда так думал, не пытался даже считать иначе.       Серафим всегда казался спасателем; Глеб тварью, портящей ему жизнь.       Такой жалкой подобранной от одного только сочувствия псиной, что Андрей даже не ревновал к нему, не принимал всерьез постоянное «Глеб то, Глеб все, мне так тяжело, я так мучаюсь с ним», потому что жалость не может стать прочным фундаментом для любви и серьезных отношений.       Андрей не считал Викторова чем-то серьезным. Серафим же был стойким и терпеливым, достойным уважения, Андрей бы слился уже на первом передозе — и не важно даже, способ это был умереть или неаккуратная попытка отлететь в трип.       Но сегодня Глеб и правда чуть не умер — на скорой сказали, что, приди Андрей позже, некого было бы спасать. В больнице узнал, конечно, что это — слегка преувеличено; но ведь если бы Федорович забил, отмахнулся, решив, что взаимная дрочка с Серафимом лучше смутного предчувствия, Викторов умер бы в той ебаной ванной. Серафим бы никуда не поехал, Андрею бы пришлось думать, что сказать чужим родителям и ментам. Сидорин же съебал бы запивать горе, считая, что имеет право, вероятно, сразу после того, как обнаружил бы труп недопередруга по возвращению домой.       Как сейчас прямо.       Серафим все же выходит из клуба, когда Андрей уже в шаге от того, чтобы вызвать такси до дома. Сидорин пьян, его шатает, ему жарко от алкоголя — вышел даже без верхней одежды на ебаный пронизывающй холод, но не то,чтобы заметил по ощущениям.       Андрей вглядывается в его лицо пока тот ищет его расфокусированным взглядом, спрятанного в тени. Смотрит и никак не может ощутить ни жалости, ни сочувствия.       Только омерзение.       Это так странно; за все знакомство, они, кажется, даже не ругались — да и из-за чего? Как глупо, что первый, и, возможно, последний их серьезный разговор случится из-за Глеба, которого Андрей никогда не принимал в расчет.       — Андрей, бля, ты чего спрятался? И что за хуйню ты мне сказал ща?       — Глеб в больнице, — игнорируя все сказанное повторяет новость Андрей.       Хочется взглянуть на реакцию, но Серафим лишь щурится, будто не понимает проблему.       — Ну он же жив?       Андрей кивает.       — Да. Я просидел с ним, пока тот не заснул.       Не отрываясь, Федорович смотрит в чужое лицо. Даже в тенях, он считывает с него каждую блядскую эмоцию. Но там ни страха, ни сожаления, только непонимание, будто бухой, Серафим действительно не осознает, в чем, сука, проблема.       — Тебе не кажется, что там должен быть не я? — уточняет, на всякий, Андрей.       — Ты мне за эту хуйню предъявить хочешь? За Глеба? Серьезно?       Федорович качает головой. Думает, что на месте Глеба мог оказаться он сам. Думает, насколько мразотен на самом деле Серафим. Впервые за все это время готов оправдать и встать на сторону Викторова.       — Да, Сим, за Глеба. Ты правда не понимаешь?       Но Серафим лишь разводит руками. Подходит ближе, пытаясь то ли просто ухватиться, то ли поймать, чтобы прижать ближе — Андрей в любом случае отступает на шаг, два, три, но Сидорин готов подходить до победного.       И тогда Андрей разворачивается.       Уходит.       Серафим хватает его за запястье, но Федорович грубо выворачивается, разворачивается резко на сто восемьдесят, заносит руку — и останавливает ее в сантиметре от щеки Серафима.       Он знает, что пожалеет, и это так больно-тупо-дурацки, что, в конце концов, он снова напишет, позвонит или просто ответит на звонок — потому что где-то внутри уже слишком привязался, слишком склеился.       И поэтому простит уже на утро, постарается забыть, замять. Знает себя, к сожалению.       — Поговорим, когда протрезвеешь.       Конечно же, они никогда больше об этом не говорят. Андрей верит Серафиму, матерью своей клянувшемуся, что раньше здесь не было никакого прохода. Думает, что эта узкая дорожка ведет к выходу, понимает, что такая роскошь Сидорину недоступна. Уж слишком взъелся на него ебаный фог, чтобы выпустить легко, даже если и мечтает раз и навсегда от него избавиться.       С потолка больше не капает — видимо, этот звук существовал лишь для привлечения внимания, и когда с задачей справился, то сразу же исчез. Андрей совсем не удивлен — Андрей все еще под впечатлением от того, какой безграничной властью здесь обладает хтонь.       Они идут вдоль красной, но уже не лужи, просто густой и широкой цепочки крови. Больше похоже на ручей, только течения нет.       Федорович полностью погружен в свои мысли, пусть по большей части они и бессвязные. Неопределенно разрозненные. Серафим же молча плетется следом, но стискивает руку так, будто вот-вот размозжит кость — уже давно больно, но Андрей не вырывает руку. Вспоминает, как сам метался по этим одинаковым проходам тогда, в одиночестве, и как у самого него крыша почти не отъехала.       Но там хотя бы можно было ходить; спускаться вверх-вниз, хоть как-то передвигаться, меняя одно одинаковое окружение на другое. Как это: сидеть в полной темноте в пространстве по ощущениям метр на метр, Федорович даже знать не хотел.       Вероятно, достаточно гадко.       Внезапно, с потолка снова начинает сочиться — Андрей не замечает вовремя и пара капель падает на макушку, лицо, когда тот задирает голову, чтобы что-то разглядеть. Сидорин отдергивает его, заставляя шагнуть назад, чтобы он весь не оказался в ебаной крови.       Андрей светит вверх, и тусклый свет фонаря выхватывает сначала лестничный пролет, потом, впереди, очертания лестницы, перил. Она ведет куда-то вверх, и сначала кажется, что на ней застыло что-то кровоточащее. Только прищурившись и подойдя ближе, Андрей замечает, что местами лестница обвалилась, и эти дыры, обрушенные места, покрыты гарью и копотью вперемешку с кровью и гноем, и почему-то кажется, что все это похоже на застаревшие раны реальной человеческой плоти. Андрей смотрит на это прищурившись. Вверху дверь; он не сомневается даже, что за ней — выход. Еще уверен в том, что лестница — та самая услуга.       Вспоминает расплывчатое объяснение хтони, про то, что он — часть Пространства, его естественное продолжение. По факту, у него не было никакого настоящего тела, может ли быть, что он и есть эта реальность целиком? Может быть так, что не обладая телом, фог получает раны, когда ранят окружение здесь?       Андрей оборачивается на Серафима, чтобы сказать сразу обо всем, но затыкается, стоит лишь увидеть его лицо; не сразу понятно, с ужасом тот смотрит или просто в ахуе, но язык у него явно оказывается быстрее тела.       — Из-за долбанной лестницы? Серьезно?! Боже, бля…       Круто, что Сидорин понял все, как только увидел. Не круто, что Андрей так ничего и не догнал.       — Ты знаешь, что это?       Но Серафим лишь смотрит, нахмурив брови, осторожно выглядывая из-за плеча Федоровича. Андрей понимает, что тянуть информацию придется по слову клещами, ведь признаваться Серафим желанием не горит.       Вспоминается почему-то давно услышанное: «Без лифта между этажами больше не переместиться».       И про сломанную лестницу вспоминается тоже.       Может быть, ранить лестницу, все равно, что отрезать хтони руку или ногу? Тогда его обида и злость на Серафима понятна. Но глупо не проверить, можно ли забыть об условностях и подняться прямо сейчас: поэтому Андрей заносит ногу ставит ее на уцелевший кусок бетона.       Ничего не происходит, и Федорович приставляет и вторую, но, едва подошва кеда касается бетона, как он почти что улетает в образовавшийся провал прямо под ним: успевает только заметить, что внизу — ничего, пустота, и Андрей уверен, что и падать в эту пустоту будет вечно, и даже умереть не сможет никогда.       Серафим успевает, грубо дергает его на себя: провалиться успели только ноги, но лодыжки все равно больно царапает бетон, оставшийся на месте. Федорович вообще бы свалился, завалившись на спину, может, проломил бы себе божку, как Глеб, только вот бесконечно всесильная тварь явно не пришла бы его спасать.       Так бы и сдох, но он не падает, оказываясь в объятиях Серафима, прижимается к нему спиной, криво улыбаясь.       — Ладно, было глупо надеяться, что все будет так легко, верно?