Ласковый зверь.

Вода была обжигающе горячей. Катя стояла под душем, прислонившись лбом к холодной кафельной плитке, и смотрела, как розоватые разводы — остатки его семени на её животе — смываются в сливное отверстие. Ей хотелось плакать. Или смеяться. Или умереть прямо здесь, чтобы не чувствовать этой пустоты, которая разрасталась в груди с каждым ударом сердца. Она провела ладонями по лицу, смывая слёзы, смешанные с водой. Горло саднило — там, глубоко, куда он входил жёстко и бескомпромиссно, заставляя давиться и задыхаться. И она хотела этого. Она хотела чувствовать его власть, его руки на своей шее, его хриплый шёпот… — Боже, Катя, что ты творишь, — прошептала она в пустоту. Пар клубился вокруг, делая мир мутным и нереальным. Она закрыла глаза и попыталась вспомнить его лицо в тот момент, когда он кончал ей в рот. Красивое. Злое. Напряжённое. С капельками пота на лбу и прядями кудрей, прилипшими к щекам. Ей показалось тогда на секунду, что он… её. Что между ними есть что-то настоящее. Не просто грязный секс, не спор, а что-то щемящее и уязвимое. — Дура, — сказала она себе. — Какая же ты наивная дура. Она выключила воду и несколько минут стояла, дрожа, подхватив полотенце. В ванной было тихо. Слишком тихо. Обычно после такого… Она ждала, что услышит его шаги, его голос, увидит его фигуру, прислонившуюся к дверному косяку. Он любил так делать — подкрадываться, смотреть, как она одевается, с этой его вечной полуулыбкой. Ничего не было. Только капли воды, падающие с крана. Катя накинула халат и, не вытирая волосы, вышла в коридор. Лампочка в прихожей перегорела ещё неделю назад, и тусклый свет из кухни падал полосами на пол. Она шагнула в свою комнату. Пусто. Окно на балкон было распахнуто настежь. Холодный осенний ветер колыхал занавески, поднимая их, как привидений. Плед, в котором они лежали, скомкан и брошен на пол. А на кровати — никого. Только вмятина от его тела ещё хранила тепло. Она подошла к окну, высунулась наружу. Внизу, у подъезда, никого. Только мокрый асфальт и жёлтые листья, прилипшие к лужам. Он ушёл. Просто ушёл. Не попрощавшись. Не оставив записки. Не поцеловав её в лоб, как тогда, в гараже. Как будто она была вещью, которую использовали и выбросили. — Ну конечно, — прошептала Катя, и её голос сорвался. — Спор. Всё это был спор. Она закрыла окно, задернула шторы и села на пол, привалившись спиной к кровати. Ноги подкосились, словно из них вынули кости. Она обхватила колени руками и уткнулась в них лицом, и только тогда слёзы потекли — не тихие и стыдливые, а громкие, рвущие грудь, с хрипами и всхлипами. — Зачем? — спросила она у пустой комнаты. — Зачем ты пришёл? Зачем делал вид? Зачем говорил эти слова? Она вспомнила, как он прижимал её к себе, как шептал на ухо: «Расслабься», «Ты хочешь меня», «Барби, ты такая мокрая»… И это казалось ей проявлением нежности. Но теперь, отстранённо перебирая воспоминания, она понимала: это была просто констатация факта. Возбуждение. Желание. Ни капли чувств. Он не сказал «ты мне нравишься». Не пообещал встретиться завтра. Не спросил, как она будет без него. Он просто кончил и ушёл через окно, пока она стояла под душем, наивно полагая, что после такого близкого контакта они станут ближе. — Конечно, — горько усмехнулась она. — С чего бы? Я же «очередная». Как сказал Егор. В памяти всплыли слова Бори: «Он поспорил на тебя». Гена подтвердил. А она всё равно поверила в сказку. Поверила, что сможет изменить бабника, что он увидит в ней не просто тело, а душу. Бред. Сопливый девчачий бред. Катя поднялась на ватных ногах, прошла к комоду и открыла ящик, где под стопкой старых футболок лежал маленький пакетик. Гена дал его ей «на чёрный день», сказал: «Если станет совсем хреново — щепотку, не больше. И не вздумай мешать с алкоголем, дура». Она высыпала содержимое на крышку комода — белый кристаллический порошок. Соль. Та самая, что неделю назад подарила ей ощущение полёта, эйфории, свободы. Когда мир становился цветным, а боль — тупой и далёкой. — Один раз, — прошептала она, лихорадочно сооружая самокрутку из обрывка бумаги. — Просто чтобы не чувствовать. Чтобы забыть. Руки дрожали. Она рассыпала половину, но не обратила внимания. Главное — забить, затянуться, впустить в себя спасительное забытье. Первая затяжка обожгла горло, и Катя закашлялась, но не остановилась. Вторая — глубже, в лёгкие. Третья — мир поплыл, краски стали ярче, комната закружилась. — Да… — выдохнула она, откидываясь на кровать. — Вот оно. Она лежала на спине, глядя в потолок, который начал рябить, как старая телевизионная картинка. Сердце колотилось быстро-быстро, но это было приятно. Тело наполнилось неестественной лёгкостью, будто она превратилась в перышко. Мысли о Кислове отступили, растворились в этом сладком вакууме. Вместо них пришли образы — цветные, яркие, как в детстве: море, солнце, мама (какой она была до всей этой жести), папа, улыбающийся и треплющий её по голове. — Хорошо… — прошептала Катя, закрывая глаза. Она не заметила, как затянулась ещё раз. Потом ещё. И ещё. Самокрутка кончилась, но ей было мало — хотелось продлить это состояние вечности, где нет боли, нет предательства, нет «очередной». Она достала из ящика новую бумагу, высыпала остатки порошка — почти всё, что было в пакете. Свернула кривую, толстую сигарету, подожгла. — К чёрту всё, — сказала она вслух. — К чёрту споры, Кислова, школу, мать. Я устала. Я просто хочу… отдохнуть. Она курила и курила, уже не чувствуя вкуса. Голова гудела, сердце билось так, что, казалось, ещё немного — и выскочит из груди. Потом сердцебиение изменилось: стало рваным, странным. Сначала слишком быстро, потом как будто пропускало удары. Катя попыталась встать, но ноги не слушались. Они стали ватными, чужими. Она упала на четвереньки, и комнату повело в сторону. Яркость мира померкла, сменившись чёрными пятнами перед глазами. — Что… — прошептала она, и язык показался ей огромным и неуклюжим. — Что происходит… Тело начало трясти. Мелкая, жестокая дрожь, идущая изнутри. Её вырвало — прямо на пол, желчью и чем-то горьким. Она не могла контролировать мышцы. Руки свело судорогой, пальцы скрючились, как лапы мёртвого паука. — Помогите… — прохрипела она, но голос прозвучал еле слышно. Зрение затуманилось. Она видела только размытые очертания мебели, пол, на который падала, и вдруг — самое страшное: она перестала чувствовать своё тело. Ни рук, ни ног. Ничего. Только сознание, которое ещё цеплялось за реальность, и сердце, которое билось всё реже и хаотичнее. — Я умираю, — поняла она отстранённо. — Вот так просто. В своей комнате. Из-за дурацкой соли. Из-за Кислова. Из-за того, что не смогла справиться. Она попыталась крикнуть ещё раз, но из горла вырвался только булькающий хрип. Всё тело свело в дуге, она ударилась головой о ножку кровати, но боли не почувствовала — не было уже никаких чувств, кроме животного ужаса. А потом наступила тишина.

***

Сначала была тьма. Не просто темнота, а густая, вязкая, как смола. Она чувствовала, что лежит, но не понимала где. Потом появились звуки: противный писк, ритмичный, назойливый. Голоса. Женский голос, испуганный: «Дыши, дочка, дыши!». Мужской, резкий: «Давление семьдесят на сорок, вводите дофамин!» А потом — вспышка. Яркий свет резанул по глазам, даже сквозь закрытые веки. Катя попыталась открыть их, но веки казались свинцовыми. — Она приходит в себя, — сказал кто-то незнакомый, устало. — Екатерина, вы меня слышите? Сделайте глубокий вдох. Она послушалась. Вдох получился хриплым, с присвистом, и лёгкие обожгло. — Хорошо. Медсестра, давление. — Сто на семьдесят. — Пока стабилизировалась. Катя наконец разлепила глаза. Белый потолок. Белый свет. Резкий запах лекарств и хлорки. Она попыталась повернуть голову и почувствовала острую боль в шее — из неё торчала толстая трубочка, вклеенная в вену. — Не двигайтесь резко, — строго сказал врач — высокий мужчина в очках и шапочке. — У вас катетер в яремной вене. — Что… — голос у Кати был чужим, сиплым, как у старой старухи. — Где я? — В реанимации, — ответил он, что-то записывая в карту. — У вас была передозировка психостимуляторами. Вы впали в судорожный приступ, остановка дыхания. Скорая приехала вовремя, слава богу. — Скорая… — повторила она, не понимая. — Кто вызвал? — Ваш отец. Он пришёл домой, нашёл вас без сознания в луже рвоты. Если бы не он… — врач не договорил, но Катя и так поняла. Отец. Папа. Который должен был быть в гостях, но почему-то вернулся. — Он сильно испугался, — добавил врач мягче. — Сейчас он в коридоре, ждёт. Но я советую дать вам ещё отдохнуть. Вы потеряли много жидкости, сердечный ритм до сих пор нестабилен. — Можно я его увижу? — спросила Катя, и в горле встал ком. — Не сегодня. Сегодня вы остаётесь в реанимации. Завтра, если анализы будут хорошими, переведёте в обычную палату. Врач ушёл, и Катя осталась одна. Вокруг стояли мониторы, пищали капельницы, мерцали лампы. Она взглянула на свою руку — бледную, с синяками от уколов, с трубочкой, входящей в вену на локтевом сгибе. На другой руке — окровавленные ссадины. — Я чуть не умерла, — прошептала она, и это осознание ударило её резче любой пощёчины. — Я была готова умереть. Из-за… из-за него. Нет. Не из-за него. Из-за себя. Из-за своей слабости. Из-за того, что снова потянулась к спасительной лжи, как тогда, в Красноярске. Она давала себе слово — никогда больше. И снова сломалась. Катя закрыла глаза, и по щекам потекли слёзы — не истеричные, не громкие, а тихие, горькие, смывающие многолетнюю грязь. «Что я делаю со своей жизнью? — спросила она себя. — Зачем я трачу её на наркотики, на пьянство, на мужика, который видит во мне только игрушку?» Она вспомнила мать. Не ту, которая била её ремнём, а ту, которая сидела у больничной койки, когда она в первый раз чуть не умерла. Которая плакала и молилась. Которая после того случая стала чуть мягче. — Мама… — прошептала Катя, и ей стало невыносимо стыдно. Она лежала и думала. О Кислове. О том, как он ушёл через окно. О том, что он, возможно, и не узнает никогда, что она сегодня была на волоске от смерти. А если бы умерла? Он бы пришёл на похороны? Или просто махнул рукой: «Очередная дура, не умеет вовремя тормозить»? Нет. Не ему решать. И не ради него она должна меняться. Ради себя. Ради того человека, которым она когда-то была — до всего этого ужаса. — Я больше не буду, — пообещала она себе, и голос прозвучал твёрдо. — Клянусь. Но тут же внутренний голос, циничный и уставший, спросил: «Сколько раз ты уже клялась? И где ты сейчас?» И Катя не знала, что ответить.

***

Утром её перевели в обычную палату — маленькую, на две койки, вторая была пуста. За окном серел октябрьский рассвет, моросил дождь. Она сидела на кровати, натянув больничную рубашку на колени, и смотрела на капельницу, которая медленно капала в её вену физраствор. В палату вошёл отец. Он выглядел ужасно: красные глаза, щетина, серая кожа. Он никогда не был красавцем, но сейчас казался стариком. Увидев дочь, он икнул, сжал губы и подошёл. — Папа… — начала Катя, но он обнял её так крепко, что она охнула от боли в затекшей руке. — Дура, — прошептал он ей в макушку, и голос его дрожал. — Какая же ты дура, Катя. Я думал… я думал, ты умрёшь. Ты знаешь, каково это — найти свою дочь в луже на полу, синюю, не дышащую? Она всхлипнула, уткнувшись ему в плечо. Тёплое, родное, пахнущее табаком и потом. — Прости меня, — бормотала она. — Прости, пап. Я больше не буду. — Ты говорила это в прошлый раз, — отстранился он, заглядывая в её глаза. — Что случилось? Кто тебя подсадил? Этот… Кислов? Я убью его, Катя, я выбью этому наркоману все зубы. — Нет, — Катя мотнула головой. — Не он. Другой. Но это не важно. Я сама. Я сама выбрала. — Ты выбрала чуть не сдохнуть? — вскрикнул он, и в голосе его прорезалась злость. — Ты выбрала оставить нас? Мать, между прочим, в истерике, она два дня сидела в коридоре реанимации, не спала, не ела. Ты бы видела её! И ты говоришь «сама выбрала»? Катя замолчала. Мать? Мать, которая била её, унижала, называла никчёмной? Но ведь она же пришла. Опять. Как тогда, в Красноярске. Пришла, когда дочери было хуже всего. — Где мама? — тихо спросила Катя. — Дома. Я решил сначала сам… поговорить. Она боится, что ты не захочешь её видеть. — Я хочу. Позови её, пап. Отец кивнул, вышел и через минут двадцать вернулся с матерью. Любовь Барбина выглядела не лучше мужа: опухшее лицо, круги под глазами, наспех заколотые волосы. В руках она держала большой пакет и термос. Увидев Катю, она не бросилась обниматься, как муж, а остановилась в дверях и долго смотрела. В её глазах были слёзы, но она старалась держаться. — Принесла бульон, — сказала она наконец сухо. — Врач сказал, можно жидкое. — Мам… — Катя протянула руку. — Прости меня. — Ты всегда будешь меня просить прощения, — мать подошла ближе, поставила пакет и села на край кровати. — А я всегда буду тебя бить? Или ты перестанешь давать мне поводы? Она помолчала, потом взяла дочь за руку, ту, что не была в капельнице. — Я не знаю, как мы дошли до такой жизни, — сказала тихо. — Я не знаю, почему я такая. Но когда мне позвонил отец и сказал, что ты не дышишь… я всё поняла. Кать, если ты умрёшь, я не прощу себе. Ни одного удара. Ни одного битья. Я… я думала, ты сильная. Думала, что ты справишься. А ты просто… ломалась. А я ломала дальше. Мать заплакала — впервые не зло, не истерично, а горько и стыдливо. — Прости меня, дочка. И это было страшнее всего. Потому что Катя привыкла ненавидеть мать, привыкла защищаться, привыкла считать её монстром. А сейчас монстр сидел напротив и плакал, и искал прощения. Катя заплакала тоже, и они сидели так, держась за руки, и молчали. Отец стоял в углу и сморкался. А потом пришла медсестра, попросила посетителей выйти, и Катя осталась одна. Но уже не одна. Потому что внутри неё, в той самой пустоте, которую она пыталась заполнить наркотиками и Кисловым, начало появляться что-то другое. Слабое, хрупкое, похожее на первый луч солнца после долгой ночи. Надежда. Или, может быть, просто усталость быть сломленной.

***

Через три дня ей разрешили пользоваться телефоном. Экран засветился десятками пропущенных вызовов и сообщений. Рита: «Катя, ты где?», «Умоляю, ответь», «Я знаю, ты в больнице, я приду». Хенк: «Держись, Барби». Егор: молчание, но она не ждала. И Кислов. Три пропущенных. И одно сообщение: «Ты жива?» Всего три слова. Не «я переживал», не «как ты», не «прости, что ушёл». Просто «ты жива?». Катя долго смотрела на экран, потом нажала «удалить». И заплакала снова, но уже легче. Она поняла, что проиграла спор сама себе. И что этот проигрыш — её спасение. Потому что больше не нужно доказывать Кислову, что она чего-то стоит. Нужно доказать это себе. — Я справлюсь, — сказала она тихо, в пустоту палаты. — Я не умру. Я буду жить. И впервые за долгое время она почти поверила в это. — Как же я устала, — прошептала она, нажимая имя Риты. — Как же я устала быть слабой. Набросала сообщение: «Приходи завтра, если можешь. Очень нужно». Ответ пришёл мгновенно: «Конечно, дурочка». Катя улыбнулась сквозь слёзы и отключила телефон. За окном перестал идти дождь, и сквозь серые облака пробился солнечный луч. Она посмотрела на него, и на душе стало чуть теплее.