Ласковый зверь.

Ноябрь в Коктебеле — это не чёрное море, штормящее так, что волны перехлёстывают через набережную. Это серое небо, которое давит на голову, и ветер, пробирающий до костей даже сквозь пуховик. Это люди, которые кутаются в шарфы и бегут по делам, низко опустив головы, чтобы дождь не хлестал в лицо. Катя ненавидела ноябрь. Но в этом ноябре было что-то другое. Какое-то странное, щемящее спокойствие. Как после долгой болезни, когда температура наконец спадает и ты лежишь с мокрыми волосами на подушке и понимаешь: самое страшное позади. Она выписалась из больницы в середине октября. Две недели просидела дома — не потому, что боялась выходить, а потому что мать попросила. Впервые не приказала, не заставила, а именно попросила: «Побудь дома, дочка, я за тобой присмотрю». Любовь Барбина изменилась. Не стала душкой и не превратилась в идеальную мать, но перестала бить. Перестала кричать. Иногда срывалась, вздыхала тяжело, сжимала кулаки, но уходила на кухню курить в форточку и возвращалась уже спокойнее. Отец списал это на стресс от Катиного передоза. Катя знала: мать просто испугалась по-настоящему. Впервые в жизни так, что собственное бессилие перевесило злость. — Я не буду идеальной, — сказала она однажды, когда они сидели на кухне и пили чай с бергамотом. — Но и умирать тебе не дам. Поняла? — Поняла, — кивнула Катя. И этого было достаточно.

***

Первые две недели после выписки она почти не видела друзей. Рита приходила каждый день — приносила фрукты, сплетни, бесконечные истории про школу, про учителей, про то, кто с кем встречается и кто кого бросил. Катя слушала вполуха, кивала, иногда улыбалась. Говорить не хотелось — внутри всё ещё болело, но не физически. Душа болела. Такая ноющая, тянущая боль, как будто там, в груди, вырвали кусок и оставили пустоту. Рита не спрашивала про Кислова. Вообще. Ни слова. И Катя была ей благодарна. Но в конце октября, когда дожди сменились первыми заморозками, Рита сказала: — Выходи из дома. Ты превращаешься в овощ. — Не хочу, — отмахнулась Катя. — А я тебя не спрашиваю. Завтра в два у школы. Не опоздай. И ушла, хлопнув дверью. Катя вздохнула и поняла, что спорить бесполезно.

***

Они встретились у крыльца. Рита была в ярко-красном пуховике, который делал её похожей на светофор, и в вязаной шапке с помпоном. Катя натянула чёрную парку, сунула руки в карманы и подошла. — Бледная какая, — констатировала Рита, оглядев подругу. — Ты хоть ешь? — Лучше не спрашивай. — Пойдём. Я знаю одно место. Они пошли в сторону набережной. Море в конце октября — злое, тёмное, с белыми барашками на гребнях волн. Набережная была пустой — только редкие собачники и пара мамочек с колясками, замотанных в шарфы до глаз. — Холодно же, — пробормотала Катя. — Погоди, сейчас согреешься. Рита привела её в маленькую кофейню на отшибе, где пахло корицей и свежей выпечкой. Внутри было тепло, играла тихая музыка, и никто не пялился на клиентов. — Здесь хорошо, — удивилась Катя, оглядываясь. — Знаю. Я сюда иногда прихожу, когда надо подумать. Они заказали по капучино и сели у окна. За стеклом медленно кружились первые снежинки — редкие, крупные, почти невесомые. — Снег, — тихо сказала Катя. — Первый в этом году. Они пили кофе, смотрели на снег и молчали. Минут десять Катя чувствовала себя странно — будто вернулась в свою старую жизнь, но не совсем. Как будто смотрела фильм про себя со стороны. — Рит, — спросила она наконец, — а тебе не жалко времени со мной? Я же. я никакая сейчас. Пустая. Рита отставила чашку, повернулась и посмотрела прямо в глаза. — Слушай сюда. Ты — моя подруга. Не потому, что ты весёлая или красивая. А потому что ты Катя. Со всей своей болью, дуростью и передозами. Поняла? Катя сглотнула ком в горле. — Поняла. — И не вздумай больше спрашивать. Деньги на кофе у тебя с собой есть? — Нет. — Тогда считай, я вложилась в твоё выздоровление. Они засмеялись. В первый раз за долгое время Катя засмеялась — не через силу, не из вежливости, а по-настоящему, так, что защипало в носу.

***

Ноябрь Время тянулось медленно. Катя почти не выходила из дома, но уже не лежала пластом. Начала делать уроки — сперва через силу, потом вошла во вкус. Учителя удивились, но не придирались. Мать перестала требовать отличных оценок — была рада, что дочь вообще жива. Иногда Катя думала о Кислове. Меньше, чем раньше. Не каждый день, не каждый час. Просто иногда — когда проходила мимо гаража, когда кто-то в школе произносил его имя, когда натыкалась в телефоне на старые сообщения (она их не удалила, но и не перечитывала). Она не знала, что он приходил в больницу ночью. Рита не сказала, а сама Катя не спрашивала. Ей казалось, что та встреча — последняя — расставила всё по местам. Он ушёл через окно. Она чуть не умерла. Точка. Но внутри, где-то глубоко, болело. Заживало, но болело. Как перелом, который сросся неправильно — ноет перед дождём.

***

Первое декабря — Кать, пошли сегодня гулять, — позвонила Рита в субботу утром. — Куда? — Да куда глаза глядят. Надоело сидеть. Катя согласилась. За последний месяц она привыкла доверять Рите — та знала, когда надо отвлечь, а когда оставить в покое. Они встретились на центральной улице. Город украсили к Новому году — гирлянды на столбах, искусственная ёлка на площади, какие-то смешные фигурки оленей из пластика. Всё это выглядело дешёво и по-советски убого, но почему-то грело душу. — Смотри, — Рита ткнула пальцем в витрину магазина подарков. — Там твои любимые фигурки. Катя засмеялась. Раньше она коллекционировала маленьких керамических зверей — смешных и неуклюжих. После переезда коллекция пылилась в коробке где-то на антресолях. — Дома посмотрю, что с ними стало. — Посмотри обязательно. Они купили по стаканчику горячего шоколада — настоящего, густого, сбитого со сливками — и пошли в сторону парка. Деревья стояли голые, ветки тянулись к небу, как протестующие руки. На земле — прошлогодняя листва, перемешанная с первым снегом. — Красиво, — сказала Катя, останавливаясь. — Что именно? — Не знаю. Просто… красиво. Я раньше не замечала. Рита посмотрела на неё внимательно: — Выздоравливаешь? — Наверное. — Это хорошо. Они гуляли часа два, пока пальцы не начали коченеть даже в перчатках. Зашли в книжный — Катя купила два детектива, Рита — какой-то любовный роман с дурацкой обложкой. Посмеялись над аннотацией, где «богатый красавец-миллионер» был описан настолько картонно, что даже его имя звучало как пароль от почты. — Идиоты, — резюмировала Рита. — Пишут одно и то же сто лет. Мужик с деньгами, девушка без комплексов, препятствия, секс, хэппи-энд. — А ты что, не веришь в хэппи-энд? — спросила Катя. — Верю. Но не с такими, как Кислов. Имя упало между ними, как камень в воду. Рита тут же прикусила язык — видно, что не хотела это произносить. Катя помолчала, потом сказала ровно: — С такими, как Кислов, не бывает хэппи-энда. Бывает только передоз в шестнадцать лет. — Кать, прости, я не хотела… — Нормально. Я сама о нём думаю. Реже, чем раньше, но думаю. Привычка, наверное. Или зависимость. Рита взяла её под руку: — Пройдёт. Всё проходит. — Знаю.

***

Рита идёт в гараж Это случилось на следующий день. Катя осталась дома — у неё поднялась температура (обычная простуда, ничего страшного), и она сидела под одеялом с книгой. Рита проведала её утром, принесла апельсины и сказала, что вечером забежит проведать. — Ты куда сейчас? — спросила Катя. — Гулять. Надо проветрить голову. Но она пошла не гулять. Она пошла в гараж. Знала, что Кислов и Хенк там почти каждый день. Знала, что сейчас они, скорее всего, на месте. И знала, что захочет им сказать. Рита шла быстрым шагом, лицо раскраснелось от холода и злости. Она не предупреждала — звонок Кислову сбросила, на сообщения Хенка не отвечала. Хотела застать их врасплох. Дверь в гараж была приоткрыта — из щели тянуло дымом и слышались голоса. Она толкнула дверь и вошла. Кислов сидел на диване, чинил зажигалку. Хенк возился с мотоциклом — руки в масле, на лбу полоса грязи. Увидев Риту, оба замерли. — О, гостья, — Кислов усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Чего пришла, блондинка? Рита не ответила. Она прошла в центр комнаты, остановилась, чтобы они оба её видели, и начала. — Ты, — она ткнула пальцем в Кислова. — И ты, — палец переместился на Хенка. — Я чего? — хмыкнул Киса. — Заткнись и слушай. Хенк отложил ключ, вытер руки тряпкой. В глазах — удивление и лёгкая тревога. Рита никогда не была тихой, но такой он её ещё не видел. — Вы два мудака, — сказала она чётко и громко. — Я пришла не сплетничать, не обсуждать, кто с кем спит и кто кого кинул. Я пришла сказать вам правду в лицо. Кислов попытался вставить слово, но она его перебила: — Нет, Ваня, ты помолчишь сейчас. Ты и так слишком много наговорил за эти месяцы. И слишком мало сделал. Она перевела дух. — Катя в больнице лежала. Две недели. С катетером в шее. Сердце останавливалось. Ты знаешь об этом? Ты вообще приходил к ней? — она посмотрела на Кислова в упор. Он молчал. — Приходил, — неожиданно ответил за него Хенк. — В первую же ночь, когда узнал. — Молчи, Боря, — Рита перевела взгляд на Хенка. — Ты не лучше. Ты знал, что Гена её подсадил. Знал — и ничего не сказал. Молчал, как рыба об лёд. А потом Катя чуть не умерла, и ты такой: «ой, ребята, всё плохо». Ты друг? Ну-ну. Она же нравилась тебе? Или все прошло, как у Кисы? Хенк покраснел, но возражать не стал. Рита снова повернулась к Кислову: — Ты. Самый главный «герой» нашей истории. Поспорил на неё, да? Выиграл. Долг простили. Поздравляю. — Рита… — начал он. — Не перебивай! Она подошла ближе — так близко, что он мог разглядеть дорожки от слёз на её щеках. Рита плакала, но голос не дрожал. — Знаешь, в чём главная проблема, Кислов? Не в том, что ты бабник. Не в том, что ты грубый и жестокий. А в том, что ты боишься. Боишься быть человеком. Боишься чувствовать. Боишься признать, что она тебе не безразлична. И поэтому ты делаешь больно всем вокруг — ей, себе, даже мне сейчас. Она замолчала на секунду. — Катя чуть не умерла. Ты понимаешь это? Не «почти умерла», не «была на волоске». А реально — остановка сердца. Если бы отец пришёл на десять минут позже, её бы не было. Совсем. Кислов смотрел в пол, не поднимая головы. Пальцы, которые чинили зажигалку, замерли. — И ты, — Рита перевела взгляд на Хенка, — ты знал про Гену. Знал. Катя сама сказала, что ты признался ей, когда вы встречались у родителей. Что ж ты молчал? Считал, что это не твоё дело? — Я думал… — начал Хенк. — А вот не надо думать, ладно? Вы оба не умеете думать. Киса думает членом, ты — задницей. Извините за прямоту. Она вытерла нос рукавом пуховика. — Я не хочу больше видеть, как вы делаете вид, что всё нормально. Катя неделями не выходит из дома. Не потому, что она не хочет. А потому что она боится. Боится встретить вас. Боится увидеть Кислова и снова захотеть — из-за чего? Из-за привычки? Из-за того, что он единственный, кто показал ей хоть какое-то подобие заботы? Рита перевела дыхание. — Вы не знаете, каково это — быть Катей. У неё мать — ебанутая на всю голову, которая её била. Отец — вечно на вахте. Друзей — ноль, пока я не появилась. И тут появляется такой красавчик с большими глазами и обещаниями, которые он не даёт, но она слышит. И она верит. Потому что ей безумно хочется верить, что есть кто-то, кому она не безразлична. — Я не обещал… — глухо сказал Кислов. — Именно! Ты не обещал, но вёл себя так, будто всё вот-вот начнётся. Ты давал ей надежду, даже не замечая этого. Твои шутки, твои прикосновения, твой чёртов взгляд — всё это для неё было сигналом: «Я здесь, я рядом, я могу полюбить». А ты просто поспорил и хотел выиграть. В гараже стало тихо. Хенк сидел на табурете, опустив голову. Кислов так и замер с зажигалкой в руке. Рита села на стул, обессиленная. — Я не знаю, что у вас там было в последнюю ночь. Не знаю, что ты ей сказал и как ушёл. Но я знаю, что на утро Катя лежала в луже собственной рвоты, и никто из вас не был рядом. Ни Гена, который соль ей дал. Ни ты, Киса, который удрал через окно. Ни ты, Хенк, который знал, но молчал. Она помолчала несколько секунд, собираясь с мыслями. — Я пришла не требовать, чтобы вы изменились. Это бесполезно. Вы оба — эгоисты. Вы думаете только о себе и о своих дурацких принципах. Киса думает: «Я должен быть крутым, чтобы никто меня не обидел». Хенк думает: «Я должен быть добрым, чтобы все меня любили». А в результате страдают те, кто рядом. Рита встала, подошла к двери и обернулась: — Можете приходить в больницу, писать сообщения, пытаться загладить вину. Можете не приходить. Мне всё равно. Просто запомните: следующий раз, когда у Кати случится приступ или она ловит передоз, я ни за что не дам её вам. Ни за что. Поняли? Кислов поднял голову. В его глазах была не злость. Не обида. Что-то другое, похожее на усталость. — Понял, — сказал он. — Ты? — Рита повернулась к Хенку. — Да, — кивнул Боря. — Извини. — Не мне извинения. Кате. Рита вышла и громко хлопнула дверью.

***

Она шла по улице и плакала. Не от жалости — от бессилия. От того, что ничего не может изменить. Холодный ветер бил в лицо, но она почти не чувствовала. В голове крутились обрывки фраз — её собственных и тех, что она хотела сказать, но не успела. «Почему они такие? Почему им всё равно?» Но внутри она знала: не всё равно. Кислову было не всё равно. Иначе он не пришёл бы в больницу той ночью. Иначе он не молчал бы сейчас, когда она его отчитывала. Иначе он не выглядел бы так, будто его ударили. Но Рита не хотела ему сочувствовать. Она хотела, чтобы Катя наконец начала жить. Чтобы встала с кровати, вышла из дома, пошла в школу, смеялась, как раньше. Чтобы забыла Кислова. Чтобы перестала вздрагивать, когда слышит его имя. «Не перестанет, — сказала она себе. — Ещё долго не перестанет». Она зашла в булочную, купила горячий чай в пластиковом стаканчике и пошла к Кате. Катя открыла дверь в пижаме, растрёпанная, с градусником под мышкой. — Ты чего плачешь? — удивилась она, увидев красное лицо подруги. — Ветер, — сказала Рита. — Сильный. И слёзы от холода. — Врёшь. — Вру. Но не спрашивай. Катя не стала спрашивать. Она взяла Риту за руку, завела в квартиру, налила ей чаю и укрыла пледом. Они сидели на кухне, смотрели на падающий снег и молчали. — Рит, — сказала Катя через полчаса. — М? — Спасибо тебе. — За что? — За то, что ты есть. Рита улыбнулась, шмыгнула носом и кивнула. — Ни за что. Мы же подруги. За окном медленно кружился первый настоящий снегопад. Снег ложился на подоконники, на крыши машин, на голые ветки деревьев. Белый, чистый, словно обещание того, что всё может начаться заново. И Катя впервые за долгое время поверила: может. Когда-нибудь.

***

Несколько дней спустя Она вернулась в школу в понедельник. Не героически, не с помпой — просто вошла в класс, села за парту и достала тетрадь. Одноклассники косились, но привыкли — Катя и раньше пропадала надолго. Учительница сказала: «Барбина, дневник принесёшь» — и на этом инцидент был исчерпан. Кислова в школе не было. Хенк сидел на своём месте, но не подходил. Только кивнул, когда она вошла, и снова уткнулся в телефон. Рита, как всегда, подбежала на перемене: — Ну как ты? — Нормально. — Голова не кружится? — Рит, я простужена, а не при смерти. — Всё равно. Будешь плохо себя чувствовать — говори. — Буду. Они пошли в столовую, купили по пирожку и сели у окна. Катя ела без аппетита, но ела. Рита комментировала наряды одноклассников, смеялась над тем, как учитель биологии запутался в голосеменных, и рассказывала какую-то бесконечную историю про свою соседку по парте. Катя слушала, кивала, улыбалась. И вдруг поняла: ей хорошо. Не весело, не радостно, а просто хорошо. Спокойно. Без этого вечного напряжения в груди, без страха, что сейчас придёт сообщение от Кислова и всё начнётся заново. Она не боялась его больше. Не ждала. Не надеялась. Просто отпустила. Не до конца — ещё болело внутри, ещё снились его глаза, ещё иногда хотелось позвонить и услышать «Барби, ты где?». Но это было уже не таким острым. Как старая ссадина — не болит, но шрам остался. — Что-то я устала, — сказала Катя, допивая чай. — Пойдём домой? — спросила Рита. — Пойдём. Они вышли из школы, и холодный ветер ударил в лицо. Катя глубоко вздохнула — до боли в лёгких — и улыбнулась. Первый снег растаял, но город всё равно был белым.