Ласковый зверь.

Середина декабря наступила неожиданно. Как будто кто-то щёлкнул пальцами — и вместо серой промозглой осени пришла настоящая зима. Мороз ударил так, что стёкла в школе покрылись узорами, а дыхание на переменах вырывалось белыми клубами. Катя почти пришла в норму. Ходила на уроки, делала домашние задания, иногда гуляла с Ритой. Мать больше не била, отец приезжал чаще. Всё было… почти хорошо. Но где-то внутри, глубоко, как червь, сидело беспокойство. Ей казалось, что она должна что-то сделать. Что-то опасное. Что-то, что напомнит: она жива, она ещё чувствует, она не превратилась в овощ, который только учится и спит. Рита чувствовала это настроение и пыталась отвлечь: — Пошли в кино? — предлагала она почти каждый вечер. — Не хочу. — Пошли кофе пить? — Не хочу. — Кать, ты меня пугаешь. Ты не была на тусовках уже месяц. Катя пожимала плечами. Тусовки казались ей чем-то чужим, из прошлой жизни. Той жизни, где была Катя Барбина — дерзкая, пьющая, танцующая до утра. А теперь… теперь она не знала, кто она. И это было самое страшное.

***

В субботу вечером пришло сообщение в общий чат. «Тусовка у Анжелы. Всем быть. Адрес такой-то. Начало в девять». Катя прочитала и хотела удалить. Но пальцы замерли над экраном. Анжела. Та самая Анжела, из-за которой Егор убил режиссёра. Девушка, которую все хотели и никто не мог получить. У неё были огромная квартира, деньги, свободные родители. И, как говорили, лучшие тусовки в городе. Катя никогда у неё не была. — Рит, ты на тусу? — написала она. — Нет, у меня тётя приехала, не могу. А ты собираешься? — Не знаю. Думаю. — Одна не ходи. — Почему? — Потому что. Сама знаешь почему. Катя знала. Потому что там будет Кислов. Кислов, который не появлялся в школе уже неделю. Кислов, о котором она старалась не думать. — Я не маленькая, — ответила Катя. — Твоё дело. Но будь осторожна. Катя отложила телефон и посмотрела в окно. За стеклом кружился редкий снег, фонари светили жёлтым, и город казался каким-то нереальным, как декорация к старому фильму. «Пойду, — решила она вдруг. — Просто чтобы выйти из дома. Просто чтобы доказать себе, что я не боюсь». Она надела джинсы, свитер, натянула куртку. Мать спросила: «Куда?» — «Гулять», — ответила Катя. Мать не стала перечить.

***

Дом Анжелы оказался огромным особняком на окраине. Катя подошла к воротам, услышала музыку — гулкую, с басами, пробирающую до костей. Внутри было полно народу. Катя никого не знала — только лица, мелькающие в тусклом свете. Она прошла на кухню, взяла первый попавшийся стакан с чем-то крепким и выпила залпом. Напиток обжёг горло, и по телу разлилось тепло. — Всё правильно, — сказала она себе. — Ты пришла отдохнуть. Ты имеешь право. Она выпила ещё. Потом ещё. Алкоголь быстро ударил в голову — организм отвык за время болезни. Музыка стала громче, мир поплыл. Катя вышла в гостиную, где танцевали люди. Среди них она его и увидела. Кислов стоял в центре комнаты, рядом с высокой кудрявой девушкой. Волосы у неё были тёмные, кудряшки падали на плечи, платье короткое, почти неприличное. Она смеялась, запрокинув голову, и он смотрел на неё — так же, как когда-то смотрел на Катю. Они танцевали. Близко. Его руки лежали на её талии, она прижималась к нему, и он не отстранялся. Наоборот — скользил ладонями по её спине, наклонялся к уху, что-то шептал. И он улыбался. Кислов улыбался. Не той дежурной ухмылкой, которой он пугал всех вокруг, а настоящей, счастливой. Ему было хорошо. Катя смотрела на это и не чувствовала ничего. Ни боли. Ни ревности. Ни злости. Только пустоту. Огромную, холодную пустоту, которая разливалась внутри, как чёрная вода. — Привет, Барби, — кто-то тронул её за плечо. Она обернулась. Хенк. Смотрел тревожно, заметил, куда она смотрит. — Не надо, — сказал он тихо. — Не смотри на него. — А мне всё равно, — ответила Катя. Голос прозвучал ровно, даже слишком. — Не всё равно, — Хенк покачал головой. — Ты пьяна. Иди домой. — Я сама решу, когда идти. Она отвернулась, взяла ещё один стакан — кажется, виски — и выпила. Горечь обожгла губы, но она не поморщилась. Она не знала, сколько простояла так, у стены, глядя в одну точку. Может, час. Может, несколько минут. Люди вокруг двигались, смеялись, кто-то коснулся её плеча, спросил «ты в порядке?», но она отмахнулась. Потом она снова посмотрела на Кислова. Он уже стоял в углу с той же девушкой, они целовались. Не стесняясь, не прячась. Его руки сжимали её бёдра, она запустила пальцы в его кудри. Катя отвернулась. — Всё, — сказала она себе. — Хватит. Она вышла на улицу, не попрощавшись. Холод ударил в лицо, и её вырвало прямо в сугроб. Она постояла несколько секунд, вытирая рот рукавом, потом пошла в сторону набережной.

***

Ночь была морозной, звёздной. Море — чёрное, тяжёлое, шумящее вдалеке. Фонари на набережной горели тускло, половина перегорела, другая мигала, как будто подмигивала. Катя шла медленно, иногда останавливаясь, глядя на воду. В голове шумело, но мысли были удивительно ясными. «Зачем я пришла? — спрашивала она себя. — Чтобы убедиться, что ему хорошо без меня? Чтобы в очередной раз разбить себе сердце?» Ответа не было. Она свернула под мост — там было темно и безветренно. Местные мальчишки иногда жгли костры под этим мостом, но сегодня здесь было пусто. Или не пусто. — Барбина, собственной персоной, — раздался голос из темноты. Катя замерла. — Кто здесь? Из тени вышел силуэт. Высокий, широкоплечий. Она узнала его сразу — по походке, по этой ленивой, хищной грации. Рауль. Тот самый Рауль, с которым она танцевала на тусовке. Которого Кислов оттащил от неё. Который тогда отошёл, но не забыл. — Только ты и я, — сказал он, приближаясь. — И никакого Кислова рядом. Никого. — Уйди, — голос Кати дрогнул. — Я не хочу с тобой разговаривать. — А я хочу, — Рауль улыбнулся. В темноте его улыбка была страшной — белые зубы, хищный оскал. — Ты тогда меня так унизила. При всех. «Отвали», сказала. Пришлось уйти, как побитой собаке. — Я имела право. — А я имею право на ответ, — он шагнул ближе. — Ты думала, я забуду, да? Такие, как я, не забывают. Катя попыталась обойти его, но он преградил путь. — Пусти. — Не пущу. Она рванула в другую сторону — он схватил её за руку. Сильно, до хруста. — Отпусти! — крикнула она, но голос сорвался. Он не отпустил. Оттащил её вглубь под моста, в самую темноту, где даже луны не было видно. Она не кричала. Это было самое странное — она не кричала. Не звала на помощь, не вырывалась, не пыталась ударить. Просто стояла, глядя в темноту, и плакала. Слёзы текли беззвучно, горячие, обжигающие замерзшие щёки. — Плачешь? — Рауль усмехнулся, приблизившись вплотную. Его дыхание пахло перегаром и сигаретами. — Думаешь, слёзы тебя спасут? Он говорил грязные слова. О том, как она выглядит в его глазах. О том, что она шлюха, как и все. О том, что она думала, раз Кислов её трахнул, то теперь может хамить всем подряд. — Ты ничего не стоишь, — шипел он. — Ничего, поняла? Тряпка. Которую передают из рук в руки. Его руки сжимали её плечи, трясли, толкали к стене. Спина ударилась о бетон — больно, но Катя не вскрикнула. Она смотрела куда-то сквозь него, в пустоту. Рауль рвал её одежду — молнию на куртке, ворот свитера. Слышался треск ткани, холодный воздух касался кожи. Катя продолжала плакать. Она не сопротивлялась. Не потому что была пьяна или слаба. А потому что внутри неё что-то сломалось окончательно. «Пусть, — подумала она. — Всё равно. Мне всё равно». Он изнасиловал ее. Грубо, без всяких нежностей. Просто придавил к стене и изнасиловал. А потом просто ушел. Ушёл в темноту, быстро, не оглядываясь. Катя слышала, как его шаги удаляются, как хрустит снег под тяжёлыми ботинками, как хлопает калитка на выходе с набережной. А потом наступила тишина. Она стояла под мостом неизвестно сколько. Тело тряслось — от холода, от страха, от того, что всё только что произошло. Свитер был порван, куртка расстёгнута, волосы растрёпаны. Катя медленно, как робот, застегнула молнию. Поправила ворот. Вытерла лицо рукавом — там уже ничего не осталось, слёзы закончились. Она вышла из-под моста и пошла домой. Походка была ровной, почти спокойной. Как будто ничего не случилось. Как будто она просто гуляла и замёрзла. Прохожих не было — час ночи, мороз, никто не ходит по набережной. Лужи замёрзли, снег хрустел под ногами, и этот звук был единственным, что она слышала. Своих мыслей она не слышала. Потому что их не было.

***

Дома горел свет в коридоре — мать оставила, как всегда. Катя разулась, повесила куртку, прошла на кухню. Налила воды из фильтра, выпила. Зачем — не поняла. Просто сделала. Потом зашла в ванную, посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на неё смотрела чужая девочка. Красные глаза, распухшие губы, синяки на плечах — там, где Рауль сжимал. На шее — тонкие царапины. «Это я, — подумала Катя. — Это моё отражение». Она отвернулась, включила воду — горячую, почти кипяток — и встала под душ. Кожа покраснела, заболела, но она не убавила температуру. Ей казалось, что вода смывает всё — прикосновения, слова, эту пустоту внутри. Но не смывала. Она вышла из душа, насухо вытерлась, надела пижаму и легла в кровать. Чистую, холодную, пахнущую порошком. И тогда, почти без звука, начала плакать. Не как под мостом — молча, беззвучно. А громко, навзрыд, зажимая рот подушкой, чтобы мать не услышала. Плечи тряслись, тело выгибалось от спазмов, но она терпела, зажимала рот и плакала, плакала, плакала. Она плакала не о Кислове. Не о том, что он целовал другую. И даже не о Рауле. Она плакала о себе. О той Кате, которая была раньше — смелой, дерзкой, которая могла ответить на удар ударом. Которая не позволила бы прикоснуться к себе грязными руками. Которая закричала бы, позвала на помощь, укусила, расцарапала лицо. Та Катя умерла. Может быть, сегодня. Может быть, раньше — в больнице, когда сердце останавливалось. Или в гараже, когда она смотрела в потолок, и Кислов уходил через окно. А новая Катя — слабая, сломленная — не знала, что делать. Она просто лежала и плакала. И никто не пришёл её утешить. Утром она не вышла из комнаты. Мать стучала в дверь — «Катя, завтрак!», «Катя, ты проспишь школу!». Она не отвечала. Лежала лицом к стене и смотрела на обои. Коричневые цветы на бежевом фоне. Она их ненавидела. В школе никто не удивился — Барбина часто пропадала. Рита прислала сообщение: «Ты где? Я зашла за тобой, но ты не вышла». Катя не ответила. Она отключила телефон и сунула его под подушку. Ей хотелось исчезнуть. Стать невидимкой. Чтобы никто не трогал, не смотрел, не лез с вопросами. «Ничего не было, — повторяла она себе. — Ничего. Я просто гуляла и замёрзла». Но синяки на плечах желтели и болели. Царапины на шее чесались. Катя натянула водолазку, чтобы никто не увидел, но дома никто не смотрел. К вечеру она вышла на кухню, молча поела суп, который мать оставила в кастрюле, и вернулась в комнату. На сообщения не отвечала. На звонки не подходила. Когда в дверь позвонили — она не открыла. Мать открыла, но Катя не вышла. — К тебе Рита пришла, — сказала мать через дверь. — Скажи, я сплю. — Не спит она, — вмешалась Рита с порога. — Впусти меня, Кать. — Уходи, Рит. Не надо. Рита постояла, помолчала, потом ушла. Катя слышала её шаги в прихожей, щелчок входной двери. Ну и правильно. Так будет лучше. Так прошло три дня. Катя почти не ела, не выходила из комнаты, не разговаривала. Мать сначала злилась, потом испугалась, позвонила отцу. Отец приехал, постучался в дверь: — Кать, дочка, открой. — Не хочу. — Ты болеешь? — Нет. Устала. — Впусти меня. Поговорим. — Не о чем. Отец постоял, вздохнул, ушёл. Катя слышала, как шепчутся родители на кухне, как мать говорит «может, срыв», как отец отвечает «оставь её, сама придет, когда будет готова». Она не была готова. Она вообще не понимала, будет ли когда-нибудь готова. На четвёртый день Рита пришла снова. Не одна — привела Хенка. Катя слышала их голоса в коридоре: «Ты должна её увидеть», «Я пытался, не открывает», «Сделай что-нибудь, Боря, ты же умеешь». Хенк постучал. Легко, почти невесомо. — Кать, это я. Открой, пожалуйста. Она молчала. — Я не буду задавать вопросы. Просто проверю, что ты жива, и уйду. Повисла пауза. Потом Катя услышала, как он отошёл от двери. Шёпот Риты: «Ну что?» — «Молчит». — «Я же говорила, она не в себе». Катя закрыла глаза. «Я в себе, — подумала она. — Впервые за долгое время я в себе. Внутри меня — черная, замерзшая пустыня. И я не хочу никого туда пускать». На седьмой день она встала. Приняла душ, оделась, вышла на кухню. Мать, увидев её, охнула: — Боже, Катя, на кого ты похожа! Она похудела ещё сильнее, под глазами залегли тени, губы потрескались. Но взгляд был спокойным. Мёртво-спокойным. — Я не хочу в школу, — сказала она. — Я не хочу никуда. Я просто посижу дома. — Хорошо, — мать не спорила. — Чай будешь? — Буду. Они пили чай молча. Не глядя друг на друга. В окно светило зимнее солнце — белое, холодное, без тепла. Катя думала о том, что никто никогда не узнает. О том, что под мостом. О том, что она не кричала. О том, что не сопротивлялась. «Может, я этого заслужила? — подумала она. — За то, что спала с Кисловым? За то, что пила и курила? За то, что была доступной?» Ответа не было. И не будет. Она допила чай, поставила чашку в мойку и ушла в комнату. Включила ноутбук, открыла поисковик, набрала: «как пережить насилие». Несколько секунд смотрела на экран. Потом закрыла вкладку. «Не было никакого насилия, — сказала она себе. — Он просто напугал меня. И всё». Но внутри, где-то глубоко, она знала правду. И эта правда была страшнее любого передоза. Вечером пришло сообщение от Кислова. «Слышал, ты на тусовке была. Не видел тебя». Катя прочитала, удалила, заблокировала. Навсегда. Она поняла, что больше не хочет быть песчинкой в его ботинке. Не хочет ждать, когда заметит. Не хочет верить в то, что он может измениться. Кислов был частью старой жизни — той, где она пила, курила, теряла сознание в гаражах и ловила передозы. Частью боли, которую она решила оставить. Она не простила его. Не забыла. Просто поняла: он не стоит ни одной её слезы. Ни одной. — Ты не стоишь, — прошептала она в темноту своей комнаты. — Никто из вас не стоит. За окном медленно кружился снег. Белый, чистый, падающий на грязную землю. Как будто природа пыталась начать всё заново. Но Катя знала: некоторые вещи не смываются. Ни снегом, ни дождём, ни временем. Они остаются с тобой навсегда. — Навсегда, — повторила она, закрывая глаза. И уснула беспокойным, тяжёлым сном, полным чёрной воды и тихих слёз.