Ласковый зверь.

Неделя. Неделю она не выходила из комнаты. Неделю смотрела в стену и слушала, как внутри неё что-то умирает. Не постепенно — с каждым часом, с каждой минутой. Как будто кто-то перекрыл кислород, и она задыхалась, но не могла даже крикнуть. На восьмой день Катя проснулась с одной мыслью: хватит. Хватит быть жертвой. Хватит плакать по ночам и вздрагивать от каждого стука. Хватит ненавидеть себя за то, что не закричала, не укусила, не царапалась. Она встала, натянула джинсы, свитер с высоким воротом, чтобы скрыть синяки на шее. Волосы собрала в хвост. Посмотрела в зеркало — на неё смотрели чужие глаза. Пустые. Серые. В них не было страха. Не было боли. Была только тьма. — Я сделаю это, — сказала она своему отражению. — Я должна.

***

В школе шли уроки. Катя знала, что пацаны сейчас в классе, что в гараже никого нет. Она вышла через пожарную лестницу, как делала сотни раз до этого, и побежала. Ветер бил в лицо, снег хрустел под кроссовками, лёгкие горели — организм ещё не восстановился после больницы. Но она не останавливалась. Не могла. Гараж. Знакомая железная дверь, которую она открывала столько раз, что выучила, как надо нажать, чтобы замок поддался. Внутри темно, холодно, пахнет маслом и старыми сигаретами. Она включила свет. Огляделась. Гарнитуры. Где они? Кислов говорил, что Гена забрал их после ссоры, но потом вернул. Она обыскала шкаф, ящики, забралась на антресоли. И нашла. Маленький чёрный кейс, оббитый по углам металлом. Катя открыла — внутри лежали два пистолета. Тяжёлые, холодные, пахнущие маслом. Она взяла один, проверила магазин — патроны были на месте. Второй оставила в кейсе, закрыла и засунула обратно. "Один, — подумала она. — Мне нужен только один". Она нашла в ящике Хенка старую толстовку, замотала пистолет в неё и сунула в рюкзак. Проверила телефон — Рауль был в контактах Хенка. Она давно скинула себе его норме. Зачем? Она сама не знала. "Набережная, — написала она коротко. — У старого пирса. В четыре. Приходи один, иначе я уйду и ты меня больше никогда не увидишь. Хочу поговорить". Ответ пришёл через минуту: "Барбина? Чего тебе надо?" "Поговорить. О том, что было. Ты мне должен". Пауза. Катя сжимала телефон так, что побелели костяшки. "Ладно. Приду. Но если ты кого-то позвала..." "Никого. Я одна". Она выключила экран и выдохнула. Всё. Обратного пути нет.

***

Берег. Там, где когда-то убили Игоря и режиссёра. Катя знала это место — дикое, пустынное, куда никто не ходит в декабре. Холодное море, чёрные скалы, снег, который тут же тает, падая в воду. Она пришла за час до назначенного времени. Села на камень, положила рюкзак на колени. Пистолет был внутри — тяжёлый, реальный. Катя достала его, повертела в руках. "Страшно? — спросила она себя. — Должно быть страшно". Но страха не было. Было только чувство правильности. Одной единственной правоты, которую она не могла объяснить словами. Она вспомнила его руки. Грязные слова, которые он шептал ей в лицо. Потом, как он рвал одежду. Как она не кричала, потому что внутри уже всё умерло. "Я не позволю тебе сделать это с кем-то ещё, — подумала она. — Никогда". В четыре часа он пришёл. Рауль шёл по берегу, прищурившись — солнце било в глаза, отражаясь от воды. Увидел её, усмехнулся, ускорил шаг. — Барбина, — сказал он, подходя ближе. — Ну чего ты хотела? Извинений? Денег? Или ты типа меня запугать решила? Он остановился в нескольких шагах, сунул руки в карманы куртки. Катя поднялась с камня. Встала прямо, глядя ему в глаза. Рюкзак оставила на земле. — Ты помнишь тот вечер? — спросила она. Голос был ровным, почти спокойным. — Какой? — Рауль притворялся, что не понимает. — Мы с тобой много где пересекались. — Под мостом. На набережной. Ты меня изнасиловал. Слова прозвучали громко, резко, как пощёчина. Рауль дёрнулся, огляделся по сторонам — вдруг кто-то слышал. — Ты чё, с ума сошла? — зашипел он. — Никого я не насиловал. Ты сама хотела. — Я не хотела. — Ну не закричала же, — он усмехнулся, но усмешка была нервной. — Если б не хотела — кричала бы. Сопротивлялась бы. А ты просто стояла и молчала. Это согласие, детка. Катя смотрела на него и не верила своим ушам. Он правда так думал? Правда считал, что молчание — это "да"? — Это не согласие, — сказала она. — Это был ужас. Ты сломал меня. — Ой, да ладно, — Рауль махнул рукой. — Все вы, бабы, одинаковые. Сначала ноги раздвигаете, а потом "меня изнасиловали". Кому ты расскажешь? Менты поверят тебе, шлюхе наркоманской? Или мне, сыну мэра? Катя медленно опустила руку в рюкзак. Рауль не заметил. Он стоял, развалившись, уверенный в своей безнаказанности. — Слушай, Барбина, если ты хотела поговорить — поговорили. Я пошёл. Он повернулся, сделал шаг. — Стой. Голос Кати изменился. Стал твёрдым, как закалённая сталь. Рауль остановился, обернулся. Она стояла перед ним с пистолетом в руке. Дуло смотрело ему в грудь. — Ты чё, — он попятился. — Ты чё, сдурела совсем? Это же игрушка, да? — Это не игрушка, — сказала Катя. — Семьдесят пять процентов энергии пули сохраняется на дистанции до пятидесяти метров. Я стреляю с десяти. У тебя нет шансов. — Барбина, давай поговорим спокойно... — Ты говорил со мной спокойно? — голос дрогнул, но только на секунду. — Ты говорил со мной, когда рвал одежду? Когда называл шлюхой? Когда сжимал мои плечи так, что остались синяки? Когда трахал меня? Рауль побелел. Пот заструился по лбу, несмотря на холод. — Я заплачу, — забормотал он. — Хочешь денег? У меня есть. Отец даст. — Мне не нужны твои деньги. — А что тебе нужно? Катя посмотрела в его глаза — испуганные, бегающие, мелкие. И поняла: нет в них ничего. Ни раскаяния, ни страха за неё. Только страх за свою шкуру. — Мне нужно, чтобы ты больше никогда не прикасался ни к одной девушке, — сказала она. — Я не буду! Клянусь! — заверещал он. — Никогда больше, Барбина, клянусь мамой, клянусь... — Ты клялся уже. Тому, кто был до меня. И тому, кто будет после. Она взвела курок. Рауль упал на колени. Глаза мокрые, губы трясутся. — Пожалуйста, — прошептал он. — Не надо. Я тебя умоляю. Я всё что хочешь сделаю. Я уеду из города. Я больше никогда... никому... Катя смотрела на него и не чувствовала жалости. Внутри неё было пусто. Абсолютно. Как будто слёзы выплаканы, боль выжжена, страх уничтожен. Осталось только одно — знание того, что это надо сделать. Не для мести. Не для справедливости. А для того, чтобы спасти следующую. Ту, которая не сможет защитить себя. — Извини, — сказала Катя. — Я не могу тебе поверить. Она выстрелила. Один раз. В голову. Без лишних слов. Звук выстрела разнёсся над морем, отразился от скал, утонул в шуме волн. Рауль упал лицом в снег, даже не вскрикнув. Тело дёрнулось один раз и замерло. Кровь потекла по белому насту — яркая, алая, сразу заметная. Катя стояла, опустив руки. Пистолет всё ещё был в её ладони. Она смотрела на тело и не верила, что это сделала она. Потом её вырвало. Прямо в снег, рядом с лужей крови. Она упала на колени, потом на четвереньки, зажимая рот рукой. В глазах защипало, и из горла вырвался звук — не плач, не крик, не стон. Что-то животное, первобытное, отчаянное. — Прости, — прошептала она в пустоту. — Прости. Прости. Прости. Кому — не знала. Себе? Ему? Богу, в которого не верила? Слёзы потекли ручьём. Катя плакала громко, навзрыд, не скрываясь, не зажимая рот. Плечи тряслись, по лицу текла тушь, нос заложило. — Я не хотела, — всхлипывала она. — Я не хотела. Но он заставил меня. Он заставил. Она не знала, сколько прошло времени. Минута, десять, час. Наконец, немного успокоившись, достала дрожащими руками телефон. Нашла Хенка. "Боря. Я убила человека. Рауля. На берегу, где вы убили Игоря. Пожалуйста, приди. Помоги. Одна не справлюсь. Пожалуйста, Боря. Прошу тебя". Отправила. Через секунду — второй звонок. Она не взяла. Написала: "Не звони. Приезжай. И никому не говори". Ответ пришёл через минуту: "Еду. Не делай ничего. Я скоро". Катя выключила телефон, села на камень, обхватила колени руками и стала ждать. Хенк приехал не один. С ним были Егор и Кислов. Катя увидела их троих, когда они вышли из машины, и внутри что-то оборвалось. Она не хотела его видеть. Не сейчас. Никогда. — Нет, — прошептала она, отступая на шаг. — Нет, нет, нет. Только не он. Кислов шёл первым. Увидел тело, увидел пистолет в её руках, увидел её лицо — и замер. — Барби... — Не подходи! — закричала Катя. Голос сорвался, стал тонким, почти детским. — Не подходи ко мне, Ваня. Я тебя ненавижу. Это ты во всём виноват. Если бы не ты... Если бы ты не бросил меня тогда... ничего бы не было. — Кать, успокойся, — Хенк двинулся к ней, медленно, как к дикому зверю. — Положи пистолет. Всё хорошо. Мы поможем. — Не хорошо, — она плакала, но пистолет не опускала. — Ничего не хорошо. Я убила человека. Я теперь убийца. Как вы. — Она посмотрела на Кислова. — Как ты. — Это не так, — сказал Егор тихо. — Мы не убивали просто так. Только по правилам. Дуэль. Это другое. — А я, значит, просто так? — Катя засмеялась — страшным, истеричным смехом. — Он меня изнасиловал. Я хотела поговорить. А он... он смеялся. Сказал, что я сама хотела. Что молчала — значит, согласилась. Кислов побелел. Хенк переглянулся с Егором. — Из... — начал Боря. — Катя, что значит изнасиловал? Она не ответила. Смотрела на Кислова, и в её глазах была такая боль, что он не выдержал — сделал шаг вперёд. — Не подходи! — она снова вскинула пистолет. Дуло смотрело прямо на него. — Я выстрелю. Я сейчас выстрелю в тебя, Ваня. Я не хочу тебя видеть. Ты пришёл на её тусовку. Ты танцевал с ней. Ты целовал её, пока я... пока он... Рука дрожала. Палец на спусковом крючке. Кислов смотрел на неё — и медленно, очень медленно поднял руки, показывая, что безоружен. — Хорошо, — сказал он тихо. — Я не подхожу. Но пистолет ты отдашь не мне. Отдашь Хенку. Хорошо? Боря, иди сюда. Хенк подошёл, осторожно, мягко. Катя смотрела на него сквозь слёзы, и пистолет в её руке начал опускаться. — Боря... — всхлипнула она. — Боря, прости меня. Я не знаю, что делаю. Я испугалась. — Знаю, — он подошёл ближе, накрыл её руки своими. — Отдай, Кать. Всё кончено. Она разжала пальцы. Пистолет перекочевал к Хенку. Он быстро сунул его в карман, прижал девушку к себе. — Всё, — прошептал он ей в волосы. — Всё, маленькая. Теперь мы справимся. Катя уткнулась ему в плечо и заплакала снова — тихо, без сил, уже не истерично, а просто выплакивая остатки души. Кислов стоял в стороне, смотрел на неё и не знал, что делать. Внутри разрывалось что-то, какое-то давно похороненное чувство. Но он не имел права подходить. Не после того, что сделал. Не после того, что не заметил её боли, когда она была рядом. Егор молча подошёл к телу, накрыл лицо курткой, чтобы не смотреть. Достал телефон. — Надо убирать отсюда, — сказал он. — Пока никто не пришёл. — Я знаю, — кивнул Хенк, всё ещё обнимая Катю. — Но сначала — её надо увести. — Уведи, — сказал Кислов. — Мы тут сами. Хенк кивнул, подхватил Катю под руку и повёл к машине. Она шла, спотыкаясь, почти невидящим взглядом. Егор и Кислов быстро и молча упаковали тело в брезент, который нашли в багажнике, погрузили и поехали вслед.

***

В гараже было тепло. Хенк усадил Катю на диван, закутал в плед, сунул в руки кружку с горячим чаем — она не пила, просто грела ладони, глядя в одну точку. Приехали Кислов с Егором. Молча переглянулись — всё сделано. На время забыто. Катя даже не спросила куда. Хенк сел напротив неё на корточки, заглянул в глаза. — Рассказывай, — сказал он. — Всё с начала. Катя подняла на него пустой взгляд. — Ты уверен, что хочешь знать? — Уверен. — И вы? — она перевела взгляд на Егора и Кислова. Егор кивнул. Кислов ничего не сказал — просто сел на стул у стены, положил руки на колени и замер, как изваяние. Катя глубоко вдохнула. — В тот вечер. На тусовке у Анжелы. Я напилась. Увидела, как Ваня танцует с какой-то кудрявой... и ушла. Пошла на набережную. Просто гулять, дышать. А потом... он появился из-под моста. Рауль. Я сразу поняла, кто это. Он говорил гадости. Что я шлюха, что Кислов меня трахнул и бросил, что я теперь ни на что не гожусь. А потом... — её голос дрогнул, но она продолжила, глядя в стену. — Потом он схватил меня за руки, оттащил под мост, где никого нет. Рвал одежду. Сжимал плечи так, что остались синяки. Я не кричала. Не знаю почему. Просто не могла. Внутри всё умерло, понимаете? Я стояла и плакала, а он делал своё дело. И говорил, говорил... всякие грязные вещи. А потом ушёл. Она замолчала. В гараже было тихо — только потрескивали старые обогреватели. — Ты никому не сказала? — спросил Егор. — Кому? Матери? Она бы сказала, что я сама виновата. Рите? Она бы побежала к нему и он бы её тоже... — Катя запнулась. — А потом я лежала дома несколько дней. Думала. А потом поняла, что не могу. Не могу жить с этим. И если никто его не остановит, он сделает это с кем-то ещё. Следующей. И она тоже не закричит. Потому что страх парализует, понимаете? Вы, мужики, этого не понимаете. Когда ты не можешь пошевелиться, потому что если пошевелишься — станет только хуже. Хенк опустил голову. — Я мог бы... — начал Кислов, но Катя перебила. — Не надо. Не говори ничего. Ты не виноват. И виноват. Но сейчас не важно. Я сделала это сама. И я не жалею. Впервые за долгое время я не жалею. Она посмотрела на свои руки — белые, тонкие, с синими прожилками вен. — Пусть я теперь убийца. Но я защитила себя. И, может быть, кого-то ещё. — Ты не убийца, — тихо сказал Хенк. — Ты жертва, которая дала сдачи. — Какая разница? — Большая, — сказал Егор. Ему ли не знать. —Когда ты убиваешь в ярости или по правилам — одно. Когда защищаешь свою жизнь — другое. Но то, что ты сделала... — он покачал головой. — Это не дуэль. Это казнь. — Я знаю. — Он заслужил, — неожиданно сказал Кислов. — Рауль — мразь. Я знаю, что он делал с девчонками в районе. Все молчали, потому что боялись отца. А ты... ты сделала то, на что никто не решался. Катя подняла на него свои пустые глаза. — Мне не легче, — сказала она. — Я убила человека. И теперь я такая же, как вы. Как Гена, который убил Игоря. Как Егор, который убил режиссёра. Как ты, который никого не убивал, но стоял рядом и смотрел. Кислов дёрнулся, будто его ударили. — Я не... — Ты не. Ты просто трахал меня, пока шёл спор. А когда выиграл — ушёл через окно, даже не попрощавшись. Ты не убивал. Ты просто ломал людей по-другому. Хенк положил руку на плечо Кислову, но тот стряхнул. — Она права, — сказал он хрипло. — Я был мудаком. — Был? — Катя усмехнулась. — Ты до сих пор мудак, Ваня. Просто теперь я не хочу иметь с тобой ничего общего. Ничего. Кислов встал, подошёл к ней, опустился на корточки, как Хенк до этого. Посмотрел в глаза. — Знаешь, — сказал он тихо. — Я правда не знал. Про Рауля. Про то, что он сделал. Если бы знал... — Что? — перебила Катя. — Застрелил бы его? Сам? Или опять поспорил бы на кого-нибудь? Он замолчал. — Вот и я о том же, — она отвернулась. — Уйдите все. Я хочу побыть одна. — Катя... — начал Хенк. — Пожалуйста. Хенк вздохнул, поднялся. Подошёл к Кислову, поднял его за плечо. — Пойдём, — сказал он. — Ей надо прийти в себя. Кислов не сопротивлялся. На пороге он обернулся: — Я не оставлю тебя, Барби. Что бы ты ни говорила. — Оставь, — прошептала она, глядя в стену. — Ты уже оставил. В тот вечер. Когда уходил через окно, пока я мылась в душе. Дверь закрылась. Катя осталась одна в гараже. Чай давно остыл, плед сполз на пол. Она сидела на диване, обхватив колени, и смотрела на пустую стену. Внутри неё было пусто. Абсолютно. Но где-то на самом дне, в той самой черноте, которую она считала бездонной, что-то теплилось. Маленькое, слабое, почти неживое. Может быть, это была надежда. Может быть — желание жить дальше. Может быть — просто усталость умереть. — Я справлюсь, — прошептала Катя в пустоту. — Я должна. Снег за окном гаража падал всё гуще, заметая следы. Чёрное море шумело где-то там, за скалами, равнодушное к человеческой боли. А она сидела и ждала, когда внутри неё перестанет болеть. Но боль не уходила. Она просто становилась частью её, как шрам, который никогда не заживёт до конца. И это было страшнее, чем любой выстрел.