Ласковый зверь.

Январь растянулся бесконечной серой лентой. После новогодних праздников, которые Катя просидела дома, закутавшись в плед и делая вид, что смотрит телевизор, наступила обычная школьная жизнь. Уроки, перемены, домашние задания — всё это казалось фарсом, декорацией, за которой ничего не было. Но время шло. Незаметно, по капле, оно делало своё дело. Рауля искали. Неделю, другую, третью. Потом поиски свернули — отец его, влиятельный человек, похоронил сына в закрытом гробу, не дожидаясь результатов. Говорили, что Рауль уехал в другой город. Говорили, что его убили конкуренты. Говорили разное. Но тело так и не нашли. А те, кто знал правду, молчали. И будут молчать всегда. Катя не спала по ночам. Первое время — каждую ночь. Потом — через одну. Ещё через месяц — пару раз в неделю. Ей снилось одно и то же: чёрная вода, холод, его руки, выстрел. А потом — ничего. Пустота, в которой она падала и не могла остановиться. Хенк появился на второй день после того, как всё случилось. Он пришёл к ней домой, когда родителей не было, и сказал: — Я буду рядом. Не потому что должен. Потому что хочу. Катя тогда молча смотрела на него и не знала, что ответить. Сказать «спасибо» было слишком мало. Сказать «уйди» — жестоко. Она просто кивнула и впустила его. С тех пор Хенк приходил почти каждый день. Приносил еду, потому что она почти перестала есть. Проверял, приняла ли она душ. Садился рядом и рассказывал какие-то глупые истории про уроки, про учителей, про то, как Кислов на прошлой неделе разбил окно в школе, доказывая, что мяч пролетит. — Представляешь, — говорил он, размахивая руками, — мяч-то пролетел, а за ним и сам Киса. Прямо головой в раму. Рассек бровь, кровищи было… — И что? — спрашивала Катя без интереса. — А ничего. Сказал, что это он специально, чтобы красивее было. Катя не смеялась, но уголки губ чуть приподнимались. Хенк замечал это и радовался, как ребёнок. Они гуляли. Сначала просто вокруг дома — Катя боялась выходить на набережную, боялась темноты, боялась мест, где много народу. Потом пошли дальше, в парк, где днём было светло и безопасно. Хенк держал её за руку — не как парень, а как друг, как брат, который боится потерять. Она позволяла. Потому что его прикосновения были единственными, которые не вызывали дрожи.

***

— Кать, — сказал он однажды, сидя на лавке в парке. — Можно я скажу тебе кое-что? — Говори. — Я тебя люблю. Слова повисли в морозном воздухе. Катя замерла, не зная, что ответить. — Ты не обязана отвечать, — быстро добавил Хенк. — Я знаю, что ты не готова. И может, никогда не будешь готова ко мне. Но я хочу, чтобы ты знала. Кто-то должен говорить тебе это. Потому что ты заслуживаешь любви. Даже если сама в неё не веришь. Катя смотрела на снег, на свои замёрзшие пальцы, на его тёплую ладонь, которая лежала сверху. — Боря, — сказала она тихо. — Ты хороший. Самый хороший из всех, кого я знаю. Но я не могу. — Знаю. — Я не чувствую ничего. Внутри меня пусто. Понимаешь? Совсем. Как будто кто-то вынул всё, что там было, и оставил одну пустую оболочку. — Это пройдёт, — сказал он. — А если нет? — Тогда мы придумаем что-нибудь другое. Катя повернулась к нему. В глазах — ни слёз, ни боли, только усталость. — Зачем тебе это? — спросила она. — Зачем тебе девушка, которая не может тебя полюбить? Которая, может быть, никогда не сможет? — А я никуда не спешу, — улыбнулся Хенк. — У меня вся жизнь впереди. Она не ответила. Только сжала его пальцы чуть сильнее.

***

Прошёл февраль. Катя почти пришла в норму — если так можно было назвать состояние, когда она ходила в школу, отвечала на уроках, иногда улыбалась. Внешне — обычный подросток. Внутри — чёрная дыра, которую она научилась не замечать. Хенк был рядом каждый день. Иногда она думала, что если бы не он, она бы сошла с ума. Или сорвалась. Или сделала что-то, о чём пожалела бы. Он был её якорем, её точкой опоры, её тихой гаванью, в которую она могла вернуться после любого шторма. Но полюбить его она не могла. И это было самым жестоким — знать, что рядом с тобой человек, который готов на всё, который смотрит на тебя так, будто ты солнце, и понимать, что внутри нет ответной искры. Вообще никакой.

***

— Может, я сломана навсегда, — сказала она однажды Рите. — Не навсегда, — ответила подруга. — Просто не сейчас. — А когда? — Когда перестанешь ждать, что тебя снова спасут. И начнёшь спасать себя сама. Катя задумалась над этими словами. В них была правда — горькая, как тот самый чай, который она пила по утрам без сахара, чтобы хоть как-то чувствовать вкус.

***

Кислов почти не появлялся. В школе его видели редко — он то прогуливал, то приходил на пару уроков и снова исчезал. Однажды Катя столкнулась с ним в коридоре, и они просто посмотрели друг на друга. В его глазах не было прежней самоуверенности. Не было этой вечной ухмылки, которая раньше бесила. Была усталость. И что-то ещё, похожее на вину. — Привет, Барби, — сказал он тихо. — Привет, Киса. — Как ты? — Нормально. — Хенк говорит, вы гуляете. — Гуляем. Кислов кивнул, сунул руки в карманы, собираясь уходить, но остановился. — Я хотел… — начал он и замолчал. — Ладно. Неважно. — Что? — спросила Катя. — Ничего. Прости. Он ушёл, не оглядываясь. А Катя стояла и смотрела ему вслед, и внутри неё шевельнулось что-то — не боль, не любовь, не злость. Что-то другое. Может быть, прощение. Не сразу, не вдруг, но она перестала его ненавидеть. Она поняла, что Кислов — такой же сломанный, как она. Просто он ломал других, а она — только себя. — Ты не виноват, — прошептала она в пустоту. — И я не виновата. Мы просто дети, которые выросли слишком быстро.

***

Рита и Егор — это было неожиданностью для всех, включая их самих. Она пришла к нему после уроков, села рядом и сказала: — Слушай, хватит уже страдать по Анжеле. Она тебя не достойна. Егор поднял на неё удивлённые глаза — обычно Рита не лезла в чужие дела. — Ты о чём? — спросил он. — О том, что ты хороший парень, Егор. И заслуживаешь кого-то, кто будет с тобой рядом. А не той, которая спит с режиссёрами за рекламу. — Ты жестока, — усмехнулся он. — Реалистична. Они начали разговаривать. Потом гулять. Потом держаться за руки. А через месяц Рита уже сидела у него на коленях в гараже, пока Хенк делал вид, что ничего не замечает, а Кислов курил на улице, потому что не мог смотреть на чужое счастье. Катя узнала об этой паре от самой Риты. — Мы теперь встречаемся, — сказала подруга, заходя к ней в комнату. — Я поняла, — Катя улыбнулась. — Это серьёзно? — Не знаю. Но мне хорошо с ним. Понимаешь? Когда он рядом, я не боюсь. Даже если вокруг ад. Катя кивнула. Она понимала. Сама недавно узнала, что это такое — чувствовать себя в безопасности рядом с человеком. — Я рада за тебя, Рит. — Спасибо. А ты? Как вы с Хенком? — Мы — друзья. — Он тебя любит. — Знаю. — А ты его? Катя помолчала. — Не так, как он хочет. Может быть, когда-нибудь научусь. А может, и нет. Рита обняла её, ничего не сказав. Потому что иногда лучший ответ — это молчание и тепло чужого тела.

***

Жизнь шла. Дни сменяли друг друга, складываясь в недели, недели — в месяцы. Март стучал капелью, апрель обещал солнце, а Катя всё ещё не знала, как заполнить ту дыру, которая зияла у неё в груди. Она перестала плакать по ночам. Перестала вздрагивать от резких звуков. Перестала проверять, заперта ли дверь, по десять раз. Но дыра оставалась. Иногда, в хорошие дни, она почти забывала о ней — когда Хенк рассказывал глупые шутки, когда Рита строила планы на лето, когда Егор садился за гитару (она и не знала, что он умеет играть) и они все вместе пели старые песни. В такие моменты Катя почти чувствовала себя нормальной. Но потом наступала ночь, и дыра напоминала о себе. Она была всегда. И ни Хенк, ни её любовь, ни забота друзей не могли её залатать. «Может, так и должно быть, — думала Катя. — Может, я буду жить с ней всегда. Как с шрамом. Как с памятью».

***

В апреле, когда снег почти растаял и город залило водой, Хенк пришёл к ней с букетом каких-то жалких полевых цветов — видимо, нарвал где-то на пустыре. — С первым днём весны, — сказал он. — Точнее, ей уже почти конец, но я проспал. Катя взяла цветы, понюхала. Они пахли землёй и чем-то свежим, молодым. — Спасибо, Боря. — Кать, — он посмотрел на неё серьёзно. — Я не буду больше говорить про любовь. Не буду давить. Но хочу, чтобы ты знала: я рядом. Сколько понадобится. Даже если всегда. Она поставила цветы в банку, повернулась к нему. — Ты слишком хороший для меня, — сказала она. — Это мне решать. — Ладно, — она слегка улыбнулась. — Тогда договорились: ты рядом, я пытаюсь жить. — Идёт. Они обнялись — крепко, по-дружески, без намёка на поцелуй. И Катя впервые за долгое время почувствовала что-то, похожее на успокоение. Не счастье. Не радость. Просто — что она не одна. Иногда этого достаточно.

***

Однажды вечером, сидя на подоконнике и глядя на тающий снег, Катя написала Кислову. Не длинное сообщение. Не признание. Просто: «Я больше не злюсь на тебя». Ответ пришёл через час: «А зря. Я бы на себя злился». «Не хочу тратить на это силы», — ответила она. «Понимаю. Ты как?» «Живу». «Это хорошо». И больше они не переписывались. Но Катя знала: где-то там, в этом городе, есть человек, который тоже несёт свою ношу. И, может быть, когда-нибудь они встретятся и улыбнутся друг другу, вспоминая всё, что было. Без боли. Без обиды. Просто как люди, которые выжили.

***

Май пришёл неожиданно. Тёплый, зелёный, с цветущими деревьями и долгожданным солнцем. Катя сидела на крыльце школы, ждала Риту с последнего урока. Хенк стоял рядом, опираясь плечом о колонну, и что-то рассказывал про летние планы. — А ты? — спросил он. — Чего хочешь? Катя посмотрела на небо — яркое, голубое, без единого облачка. Подумала. — Не знаю, — сказала она честно. — Хочу… чтобы стало легче. Когда-нибудь. — Станет, — уверенно ответил Хенк. — Ты в это веришь? — Я в тебя верю. Она не ответила. Но внутри, там, где была дыра, что-то чуть-чуть сдвинулось. Может быть, надежда. Может быть, просто весна. Она не знала. Но впервые за долгое время ей захотелось узнать.