Ласковый зверь.

Пятнадцатое мая Катя ненавидела с детства. В Красноярске этот день всегда был серым, дождливым, будто сама природа грустила о том, что она появилась на свет. Мать чаще обычного срывалась, отец вечно был на вахте, а подарки дарили такие, словно выбирали на распродаже залежавшегося товара. В этом году она ничего не ждала. Рита с Егором пришли утром — принесли торт из «Вкусно — и точка», на котором кривыми буквами было выведено «С днюхой, Барби!» и смешную открытку с котом. Хенк появился через час с огромным букетом ирландских роз — красных, как кровь. И с коробкой, в которой лежал тёплый серый свитер, мягкий, как облако. — Чтобы ты помнила, что кто-то заботится о тебе, — сказал он. Катя обняла его, уткнулась носом в плечо и долго не отпускала. Не потому что хотела. А потому что боялась заплакать. Мать испекла пирог. Отец отпросился с работы и приехал к обеду. Всё было почти как у нормальных людей. Но внутри, в той самой дыре, что зияла ещё с зимы, что-то ныло. Напоминало. Требовало выхода. Днём она открыла шкаф, достала бутылку виски — отец привёз с вахты, забыл спрятать. Налила в кружку, выпила залпом, как воду. Вторую — медленнее. Третью — уже не чувствуя вкуса. В голове шумело, мысли путались, но одна из них была ясной, как выстрел. «Хочу его видеть». Она достала телефон, дрожащими пальцами набрала: «Ваня. Сегодня мне исполнилось семнадцать. Я пьяна. Хочу тебя увидеть. Гараж. Через час. Приходи, если хоть что-то значило». Отправила. Встала, шатаясь, прошла в ванную, посмотрела на себя в зеркало — растрёпанная, с красными глазами, в старых джинсах и свитере, который не снимала уже третий день. — Красавица, — усмехнулась она. — Он точно захочет такую. Ответ пришёл через минуту. «Не пей больше. Я буду». Катя выключила телефон, надела куртку и вышла, не сказав ни слова родителям.

***

В гараже было темно и холодно. Катя включила тусклую лампу над диваном, села, обхватила колени руками. Ждала. В голове пульсировало, мир казался зыбким, ненадёжным, как лёд под ногами весной. «Зачем я это сделала? — спрашивала она себя. — Зачем позвала его?» Ответ был прост: потому что больше не могла не позвать. Дверь скрипнула. На пороге стоял Кислов — в чёрной куртке, растрёпанный, с красными от бессонницы глазами. Он не видел её почти два месяца. И за это время она успела и похудеть ещё сильнее, и повзрослеть, и стать какой-то чужой, даже для самой себя. — Барби, — сказал он тихо, закрывая за собой дверь. — Ты пьяна. — Знаю. — Надо было не пить. — Знаю, — повторила она. — Но я не могла иначе. Он подошёл ближе, сел на диван, оставив между ними полметра. Смотрел на неё — на бледное лицо, на дрожащие губы, на руки, которые она без остановки теребила край свитера. — С днём рождения, — сказал он. — Спасибо. Повисла тишина. Тяжёлая, как мокрое одеяло. — Зачем ты меня позвала? — спросил Кислов. Катя подняла на него глаза — пустые, пьяные, но с какой-то отчаянной искрой внутри. — Потому что у меня внутри дыра, Ваня. Я думала, она затянется. Хенк любит меня, Рита рядом, Егор стал почти другом. Но дыра не затягивается. Она только растёт. И я поняла… — её голос дрогнул. — Я поняла, что дело не в них. И не в Рауле. И не в матери. Дело во мне. В том, что я так и не сказала тебе главного. Кислов молчал. Только смотрел, не моргая. — Я люблю тебя, — выдохнула Катя. — Ненавижу себя за это. Ненавижу тебя за то, что ты сделал. Но люблю. С самого начала. С первой твоей улыбки, с того момента, как ты назвал меня Барби и предложил трахнуться. Люблю, понимаешь? И не могу это остановить. Кислов дёрнулся, будто её слова ударили его. — Барби… — Не надо, — она замолчала, уставилась в пол, и по щекам потекли слёзы — тихие, солёные, бесконечные. — Не надо говорить, что я дура. Сама знаю. — Ты не дура, — его голос охрип. — Ты… самая сильная из всех, кого я знаю. — Сильная? — она горько усмехнулась. — Я каждый день хочу умереть, Ваня. Каждый день. И только Хенк меня держит. Потому что если я умру, он сломается. А он не заслужил. Кислов не выдержал. Придвинулся ближе, взял её за руку — холодную, тонкую, с выпирающими венами. — Не надо умирать, — сказал он. — Пожалуйста. — А зачем жить? — спросила Катя, глядя на его пальцы, переплетённые с её. — Ради школы? Ради мамы, которая наконец-то перестала бить? Ради этого города, который я ненавижу? — Ради себя. — Себя я уже не люблю. Тогда он сделал то, чего не делал никогда. Он наклонился и поцеловал её — не грубо, не жадно, а почти нежно, почти боясь сломать. Губами провёл по её губам, солёным от слёз, и замер, ожидая. Катя почувствовала, как внутри что-то щёлкает. Как стена, которую она строила месяцами, даёт трещину. А потом рушится. Она ответила. Жадно, отчаянно, как будто этой ночью должен был случиться конец света. Она вцепилась в его куртку, притянула к себе, впилась в его губы так, что почувствовала металлический привкус крови. Ей было всё равно. Она хотела его. Не как друга, не как бывшего. Как воздух. Как воду. Как единственное лекарство от этой проклятой пустоты. Кислов отстранился первым. Дышал тяжело, лоб блестел от пота, глаза потемнели. — Нет, — сказал он. — Так не должно быть. — Почему? — прошептала Катя, не отпуская его. — Потому что я сделал тебе больно. Потому что я мудак. Потому что ты заслуживаешь Хенка, а не меня. — Я не хочу Хенка! — она почти закричала, но голос сорвался на шёпот. — Я хочу тебя. Всегда хотела только тебя. С первого дня. И мне плевать, что ты делал. Плевать, с кем ты спал. Плевать, что было. — А мне не плевать, — он закрыл глаза, провёл рукой по лицу. — Барби, если я сейчас это сделаю… я не смогу тебя отпустить. Никогда. — А кто просит отпускать? Она посмотрела на него так, что его сердце пропустило удар. В её глазах была не только страсть — была решимость. Та самая, которая заставила её взять пистолет и пойти на берег. Кислов понял: спорить бесполезно. Он никогда не умел ей отказывать. — Я люблю тебя, — сказал он вдруг, и слова дались ему тяжело, будто он выталкивал их из груди камни. — Я никогда никому этого не говорил. Даже себе не признавался. Но ты… ты сломала меня, Барби. С первого взгляда. И я не знаю, как с этим жить. Катя замерла, не веря своим ушам. — Ты… — Люблю, — повторил он. — И ненавижу себя за это. Потому что я тебя недостоин. Потому что я псих, наркоман, убийца, не знаю кто. Но от этого ничего не меняется. Она не ответила. Просто прижалась к нему, спрятала лицо у него на шее, и её тело сотряслось от беззвучных рыданий. Не от боли. Не от счастья. От облегчения. Она начала целовать его шею — сначала легонько, почти невесомо, потом сильнее, впиваясь губами в кожу, оставляя влажные следы. Пальцами расстегнула его куртку, стянула с плеч, бросила на пол. Под ней оказалась тонкая футболка, через которую угадывались мышцы — напряжённые, твёрдые. Катя провела ладонями по его груди, сжала ткань, притянула к себе. — Я хочу тебя, — прошептала она. — Прямо сейчас. Здесь. — Барби… — Не называй меня так. Я Катя. Просто Катя. — Катя, — он произнёс её имя, как заклинание, медленно, пробуя на вкус. — Ты уверена? — Ни в чём я не уверена, — ответила она. — Кроме одного: если ты сейчас уйдёшь, я не переживу этого. Не потому что умру. А потому что внутри станет совсем пусто. Кислов больше не колебался. Он подхватил её под бёдра, посадил к себе на колени. Их губы встретились снова — грубо, жадно, почти больно. Он целовал её так, будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, как сон на рассвете. Руками сжал её талию, притянул ближе, вжал в себя так сильно, что она охнула. — Тише, — его голос был хриплым, прерывистым. — Тихо, Катя. Она запустила пальцы в его волосы — в эти проклятые кудри, о которых думала каждую ночь, — и откинула голову назад, когда его губы скользнули к её шее. Он целовал её нежно — совсем не так, как в прошлые разы. Без грубости, без поспешности. С каким-то новым, почти благоговейным трепетом. Водил губами по ключицам, по ложбинке между грудями, спускаясь всё ниже. Расстегнул пуговицы на её кофте — пальцы дрожали, и Катя улыбнулась сквозь слёзы, потому что видела: он тоже боится. Не её. А того, что она может исчезнуть. Она помогла ему, стянула кофту через голову, отбросила в сторону. Осталась в тонком лифчике и джинсах, с расстёгнутой ширинкой. Холодный воздух гаража коснулся кожи, но ей было жарко. Так жарко, что кружилась голова. Кислов провёл ладонями по её животу, по рёбрам, остановился на груди. Ловко расстегнул застёжку, и кружево упало, открывая её розовые соски, напряжённые, чуткие. — Красивая, — сказал он, глядя на неё, и в его голосе не было привычной насмешки. Только правда. Голая, как она сама сейчас. Катя покраснела. Даже после всего, что между ними было, даже после того, как он уже видел её обнажённой, она чувствовала себя уязвимой. Но не хотела прятаться. — Пожалуйста, — прошептала она. — Не останавливайся. Он наклонился, взял её сосок в рот — сначала один, потом другой. Катя запрокинула голову, застонала — тихо, почти беззвучно, чтобы никто не услышал. Язык Кислова был горячим, влажным, он водил им по кругу, посасывал, покусывал, и она вцепилась в его плечи так сильно, что, наверное, оставила синяки. — Ваня… — простонала она. Он поднял голову, посмотрел ей в глаза — тёмные, расширенные, с влажными ресницами. — Я здесь, — сказал он. — Я никуда не уйду. Обещаю. Она развязала шнурки на его штанах, стащила вместе с бельём. Его член был уже твёрдым, пульсирующим, с влажной головкой. Катя провела по нему пальцами, чувствуя, как он вздрагивает, как под её прикосновениями напрягаются мышцы живота. — Не дразни, — попросил он, и в голосе — мольба, которую она никогда от него не слышала. — А я хочу, — ответила она, сжимая его сильнее, двигая рукой сверху вниз. Кислов застонал — глухо, с матом, откинулся на диван, закрыл глаза. Катя наклонилась, провела языком по головке, взяла в рот, насколько могла. Он был большим, и ей пришлось напрячься, чтобы не задеть зубами. Она сосала, двигала головой, помогала рукой, и он еле сдерживался, чтобы не кончить прямо сейчас. — Катя, — выдохнул он, и это имя в его устах звучало как самое грязное ругательство и как самое нежное признание одновременно. — Ещё… пожалуйста… Она ускорилась, заглатывая глубже, чувствуя, как член упирается в горло. Слёзы навернулись на глаза, но она не остановилась. Хотела дать ему всё. Всё, что не дала тогда, когда он ушёл через окно. Но Кислов не выдержал. Отстранил её, приподнял за плечи, усадил на диван. — Если ты продолжишь, — сказал он, тяжело дыша, — я кончу. А я хочу кончить внутри тебя. Катя кивнула, и он расстегнул её джинсы, стянул вместе с трусиками — мокрыми, она чувствовала это влажным холодком на бёдрах. Он развёл её ноги, провёл пальцами по промежности, смоченной её соком. — Такая мокрая, — прошептал он, и это прозвучало не как констатация, а как комплимент. — Для меня. — Только для тебя, — ответила она. Он вошёл — медленно, почти нежно, дюйм за дюймом. Катя выгнулась, вцепилась в его плечи, закусила губу, чтобы не закричать. Он заполнил её всю — так, как она мечтала. До краёв. До боли. До слёз. — Ваня… — прошептала она, и он замер. — Больно? — его голос был встревоженным. — Нет. Хорошо. Так хорошо, что страшно. Он начал двигаться — сначала медленно, раскачиваясь, давая ей привыкнуть. Катя прикрыла глаза, отдаваясь ощущениям: его горячая кожа, его дыхание у виска, его руки, которые сжимали её бёдра, направляя, придерживая, лаская. — Посмотри на меня, — попросил он. Она открыла глаза. Его лицо было близко — брови сведены, губы приоткрыты, глаза блестят в тусклом свете лампы. Катя провела пальцами по его щеке — по скуле, по родинке у губ. — Ты красивый, — сказала она. — А ты у меня самая красивая, — ответил он. — И самая упрямая. И самая… любимая. Он ускорился. Толчки стали глубже, ритмичнее, и Катя уже не могла сдерживать стоны — они вырывались из груди вместе с дыханием, вместе с каждым движением. Он входил в неё так, будто хотел забыть всё — всех девчонок, все ссоры, всю боль, которая была между ними. Будто хотел заново родиться внутри неё. — Быстрее, — попросила она, и он послушался. Диван скрипел, двигался по бетонному полу, где-то в углу упала пустая банка — но им было всё равно. Существовали только они. Только этот момент. Только кожа к коже, дыхание во рту, её ноги, обхватившие его талию, его член, пульсирующий внутри. Кислов перевернул её на живот, приподнял бёдра, вошёл сзади — глубже, резче, почти грубо. Катя уткнулась лицом в плед, который пах пылью и табаком — и им, его запахом, от которого голова шла кругом. Она вцепилась в край дивана, подалась навстречу, и он зарычал — тихо, по-звериному, вцепился пальцами в её бёдра, наверняка оставляя синяки. Но она не боялась. Не эту боль. С этой она хотела жить. — Я сейчас… — прохрипел он. — Внутри, — попросила она. — Пожалуйста, внутри. Он кончил с глухим стоном, вжимаясь в неё до конца, до последнего миллиметра. Катя почувствовала, как её накрывает волна — тёплая, пульсирующая, горячая. Оргазм пришёл неожиданно, выгнул её спину, выжал из горла долгий, хриплый крик. Она упала лицом в плед, обессиленная, счастливая, разбитая. Кислов накрыл её сверху, тяжело дыша, уткнулся носом в её затылок. — Катя, — прошептал он. — Катя. Катя. Она не отвечала. Просто лежала и чувствовала, как внутри неё, в той самой дыре, начинает прорастать что-то новое. Не любовь. Она была всегда. А что-то другое. Надежда.

***

Они лежали, переплетённые, на узком продавленном диване. Свет от лампы мигал, отбрасывая тени на стены. За стенами — ночной город, в котором они оба потеряли себя и, кажется, нашли друг друга. — Не уходи, — сказала Катя. — Не уходи через окно, как в прошлый раз. — Не уйду, — ответил Кислов, целуя её в плечо. — Обещаю. В этот раз — не уйду. Она повернулась к нему, посмотрела в глаза. — Я боюсь тебе верить. — Правильно боишься. Я пока не заслужил доверия. — А ты сможешь заслужить? Кислов долго молчал. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. Только теперь в ней не было насмешки. Она была тёплой, почти детской, почти беззащитной. — Постараюсь, — сказал он. — Для тебя — постараюсь. Катя закрыла глаза. Внутри дыра не затянулась — и не могла затянуться за одну ночь. Но ей показалось, что она стала чуть меньше. Как будто кто-то бросил туда маленький камешек, и эхо от него разнеслось по всем углам, наполнило пустоту звуком. Жизнью.