Сквозь облака красной пыли

В один из рутинных дней, после интенсивной тренировки на тренажёрах, Чан отправился в душевой отсек — небольшие кабинки с влагоотталкивающей завесой вместо двери, где можно было быстро обтереться салфетками и сменить одежду, использование воды было очень экономным. Он начал раздеваться и расстёгивать комбинезон, но молния наглухо заела где-то в районе солнечного сплетения. Чан потянул сильнее — безуспешно. Замок не поддавался, плотно зажав ткань. — Чёрт, — пробормотал он, раздражённо дёргая непослушную собачку. В этот момент снаружи послышался шум, и из-за завесы показался Хёнджин, тоже направлявшийся очиститься после тренировки. — Хён? Всё в порядке? — спросил Хёнджин, заметив его скрюченную позу и напряжённое лицо. — Молния. Заклинило, — сквозь зубы процедил Чан, снова пытаясь её рвануть. — Дай я попробую, — предложил Хёнджин. Чан, слегка откинув голову, чтобы дать ему доступ, кивнул. Хёнджин осторожно взял собачку молнии. Их пальцы соприкоснулись. Он потянул вниз, стараясь аккуратно высвободить ткань. Молния сдвинулась на пару сантиметров и снова встала намертво, теперь уже ниже, на уровне живота Чана. — Кажется, там ткань зажевало сильно, — констатировал Хёнджин, склонившись ближе, чтобы рассмотреть. Его дыхание касалось кожи Чана у ключицы. — Мне, наверное, надо просунуть руку внутрь, попробовать её оттуда вытащить. Чан лишь хрипло выдохнул в ответ. Мысль о том, что рука Хёнджина сейчас окажется под комбинезоном, в непосредственной близости от его тела, заставила кровь с шумом ударить в виски. Хёнджин, сосредоточенный на задаче, медленно, стараясь не задеть кожу, просунул пальцы под упрямый край. Теснота отсека заставляла их стоять почти вплотную. Он нащупал складку вшитой подкладки, аккуратно потянул её, пытаясь освободить молнию. Его движения были осторожными, но от каждого прикосновения к обнажённой коже Чана по его телу пробегали мурашки. Именно в этот момент, когда Хёнджин, пытаясь добраться до самой глубокой части замятия, продвинул руку чуть дальше, его костяшки скользнули по чему-то твёрдому, горячему и однозначно не являющемуся частью комбинезона. Он замер. Его пальцы инстинктивно обхватили это место — непроизвольно, от неожиданности. Под тонкой тканью белья он ощутил твёрдый, отчётливый силуэт, пульсирующий от прикосновения. Чан вздрогнул всем телом, как от удара током. Тихий стон вырвался из его горла. Он не отстранился. Напротив, его тело, казалось, на мгновение потянулось навстречу этому нечаянному, обжигающему касанию. В душевом отсеке повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь гудением вентиляции и их сбившимся дыханием. Рука Хёнджина всё ещё лежала там. Хёнджин медленно поднял взгляд. — Я… прости, — прошептал Хёнджин, но не убирал руку. Его собственное тело отзывалось на эту близость горячей волной. — Не… — голос Чана был низким, хриплым, почти неузнаваемым. — Не извиняйся. Хёнджин, движимый смесью страха, дерзости и непреодолимого влечения, осторожно пошевелил пальцами. Лёгкое движение, почти неуловимое. Ответной реакцией было резкое, судорожное вздрагивание Чана, он подался бедрами вперед, но законы физики, напомнили о себе, оттолкнув Хёнджина к противоположной стене. Рука младшего, застрявшая в комбинезоне Чана, дёрнулась, причинив тому одновременно и боль и пронзительное удовольствие. — А-а! Чёрт! — вырвалось у Чана, и он инстинктивно схватил Хёнджина за талию, чтобы притянуть обратно. Но рывок Чана притянул Хёнджина, но отправил его самого спиной в стенку с глухим стуком. Они на секунду оказались растянутыми, как на пружине. Хёнджин, пытаясь помочь, неуклюже оттолкнулся ногой от стены. Он вернулся к Чану, но с перелетом, врезавшись в него грудью и снова заставив того откатиться на полметра. В этот раз его ладонь, всё ещё засунутая внутрь, прижалась к животу Чана всей площадью, и пальцы ненароком снова скользнули ниже, по самому чувствительному краю. — Просто… замри, — сдавленно выдавил Чан, закрыв глаза. Он осторожно, используя лишь силу мышц пресса и бёдер, подтянул себя вдоль руки Хёнджина обратно, пока они снова не оказались в опасной близости, дыша друг другу в лицо. Каждое микро-движение заставляло ткань тереться о возбуждённую плоть, доводя Чана до исступления. — Руку… не убирай. Просто… не двигайся. В этот момент Хёнджин, отчаявшись и опьянённый близостью, наклонился и поймал его губы в поцелуй. Это был жадный, влажный, полный отчаяния и голода поцелуй. И он снова нарушил хрупкое равновесие. Ладонь полностью обхватила напряжённую плоть через ткань. От импульса они закрутились, медленно вращаясь вокруг общей оси, которой, казалось, была эта проклятая молния. Чан, теряя остатки самообладания, ответил с той же яростью, его руки впились в бока Хёнджина, безуспешно пытаясь стабилизировать их вращение. — Джини… — его имя сорвалось с губ Чана хриплым стоном, когда очередной виток прижал Хёнджина к нему всем телом. — Здесь… нельзя, — выдохнул Чан, но его слова противоречили тому, как его бёдра непроизвольно двигались навстречу ладони Хёнджина. — Знаю, — прошептал в ответ Хёнджин. — Но я не могу остановиться. Он скользнул под белье и обхватал член и медленно, мучительно медленно начал двигать ладонью вверх и вниз, обводя головку пальцем. Командир зарылся лицом в его шею, подавляя рвущиеся наружу стоны, его пальцы впивались в спину Хёнджина, оставляя отметины. Это было безумие. Они стояли в душевой, когда в любой момент кто-то мог войти. Но остановиться было невозможно. Это было падение в пропасть, на которое они оба сознательно решились, и теперь летели вниз, сплетённые воедино этим нелепым, пылающим, прекрасным моментом. И когда дыхание Чана стало совсем прерывистым, а его тело напряглось как струна, Хёнджин понял, что сейчас произойдёт. Он ускорил движение и почувствовал в своей руке выплеснувшуюся горячую влагу. Он не отпускал. Наоборот, его пальцы сомкнулись чуть нежнее, принимая эту отдачу. Он чувствовал, как дрожь постепенно покидает тело Чана, сменяясь тяжёлой расслабленностью. Влажное тепло быстро остывало на его коже под тканью, становясь свидетельством того, что только что произошло. Чан не двигался, и тогда Хёнджин, всё ещё держась одной рукой за что-то на стене, а другая лежала там, внизу, медленно выдохнул ему в самое ухо одно-единственное слово, пропитанное всей нежностью, на которую был способен в этот момент: «Всё...» — Придется утилизировать, — отдышавшись прошептал Чан. Хёнджин сначала не понял, затем до него дошло, и с его губ сорвался сдавленный смешок. Чан смотрел на него, нежно улыбаясь. — Теперь у меня на один комбез меньше. И ты за это ответишь. — Как? — спросил Хёнджин, всё ещё хитро улыбаясь. Чан притянул его обратно, уже без спешки. Их лбы соприкоснулись. — Придёшь ко мне сегодня? Когда все уснут. Обсудим… возмещение ущерба. *** Размеренная жизнь на корабле скоро должна была смениться новой фазой. Хёнджин продолжал свои эфиры, но их характер изменился. Теперь он чаще вёл их один, стоя у большого иллюминатора, на фоне которого медленно поворачивался огромный, испещрённый кратерами лик Марса. — Мы называем это «фазой тихого приближения», — говорил он, его голос стал спокойнее, глубже. — Сейчас работают компьютеры, навигаторы и… наше терпение. Мы сверяем каждый шаг. Потому что второго шанса не будет. Иногда он ненадолго приглашал кого-то из экипажа. Чонин появлялся, чтобы с юмором объяснить, как системы корабля «не парятся» перед посадкой. Сынмин, всегда с графиком или схемой в руках, на три минуты выдавал сухие, но впечатляющие цифры о составе марсианской атмосферы. Минхо, сияя, рассказывал о посадочном модуле как о самом дорогом своём детище. Чан появлялся в эфире реже всего, и его выступления длились не больше минуты. Он стоял рядом с Хёнджином, прямой и собранный, отдавая чёткие, обнадёживающие репортажи о готовности экипажа. Шипперинг в соцсетях, набравший невероятные обороты после их совместных, «неловко-милых» эфиров, стал чем-то вроде фонового шума миссии — неизбежным и даже где-то полезным для рейтингов. Чонин, конечно, не мог удержаться и периодически, уже при всех, читал вслух самые эпичные фанатские теории. — О, слушайте! — кричал он за завтраком. — «Капитан Бан явно страдает от неразделённой любви, и только лучик света Хван Хёнджин может растопить лёд в его сердце!» По-моему, это уже уровень дорамы выходного дня. Чан в ответ лишь спокойно отпивал свой кофе. — Их энергию на фантазии, да в правильное русло бы. Вон пусть лучше направят её на изучение темы терраформирования. Будет больше пользы. Но в его тоне не было прежней резкости. Было скорее усталое принятие. Он, как и все, был поглощён главным — Марсом. Гигантская, ржавая планета теперь заполняла собой всё. Её вид давил и манил одновременно. Атмосфера на корабле стала странной смесью предвкушения и сосредоточенной тревоги. Шутки стали тише, разговоры — конкретнее. Они по десять раз проговаривали протоколы посадки, мысленно проигрывая каждый вариант развития событий. Даже невесомость, ставшая уже привычным состоянием, теперь ощущалась как временная нестабильность, преддверие того момента, когда гравитация — чужая, слабая, но гравитация! — снова прижмёт их к поверхности.