Во всем есть смысл

Я стояла у стены и беспомощно наблюдала, как он собирается. Как всегда идеален: светло‑русые волосы зачесаны назад с помощью геля, сегодня — темно‑серый костюм в тонкую, почти незаметную полоску, серая рубашка под цвет темнеющих от гнева глаз. На шее будто удавка - темный галстук, поблескивающий в темноте. Сверху он надел черное кашемировое пальто, а мне это показалось дурным знаком. Руки сами нашли кухонное полотенце на моем плече, которое я так и не вернула на место после мытья посуды. Сжимала ткань судорожно, до белых пятен на пальцах, боясь выдать голосом то, что рвалось наружу. «Только вернись. Вернись, пожалуйста», — мысленно повторяла я, словно заклинание, словно молитву. Он надел темные туфли, накинул шарф, задержался у двери. Поднял на меня глаза и, будто стесняясь проявления чувств, проговорил: — Ну, будь умницей, девочка моя. Я снова сжала несчастное полотенце, сделав шаг навстречу: — Я буду ждать тебя. — Займись пока делами. В гостиной у меня каталоги и договор. Порывисто прижал к себе, легко поцеловал, будто оставляя на мне свою печать — усилием воли я подавила рвущий душу всхлип. Вернись, я прошу тебя. Через минуту я уже тупо смотрела на хлопнувшую дверь. Услышала, как ключ пару раз повернулся в замке, отрезая меня от него, и кинулась в гостиную. Я не помнила, куда выходили его окна. Но мне повезло. Подойдя к окну, я увидела его черный БМВ, аккуратно припаркованный у клумбы. Через пару минут из подъезда вышел и он сам. Тяжело оперевшись рукой на подоконник я смотрела, как он садится в машину. Движения четкие, выверенные. Помедлив, он все-таки кинул взгляд на свои окна и, я знаю, увидев меня, поднял руку и отсалютовал. Дверь захлопнулась. Двигатель зарычал, колеса мягко зашуршали по асфальту, пока автомобиль не скрылся за поворотом. Тишина. Только теперь я позволила себе выдохнуть — рваный, прерывистый звук, будто я надолго задержала дыхание под водой. Полотенце выскользнуло из рук, упало на пол. Я опустилась на подоконник, прижалась лбом к холодному стеклу. «Вернись», — повторила я беззвучно. — «Пожалуйста». В гостиной на столе лежали каталоги и договор — дело, которое он велел мне сделать. Но сейчас это казалось максимально бессмысленным. Как и все остальное. Успокойся, Катерина, твою мать! Попыталась взять себя в руки представляя его за рулем: сосредоточенный, холодный, с этой складкой между бровей, которую я уже так хорошо знала. Невольно сжала кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах. Стрелка. Это слово билось в голове, как набат. Я прекрасно знала что он не из тех, кто лезет на рожон без расчета. Но знала и другое — мир, в который он меня втянул, не прощает ошибок. Чтобы не сойти с ума от ожидания, решила занять голову. Подняла упавшее полотенце, отнесла его на кухню, перетащила в спальню свою сумку и разревелась, вспоминая как Пчелкин забрал ее вчера у меня из рук одним движением. Переоделась в его вчерашнюю толстовку и натянула джинсы. Соберись, Катерина! Решительно прошла в гостиную и села на диван. Разложила перед собой бумаги и каталоги, включила торшер. Но буквы расплывались. Мысли возвращались к нему: как он заматывал шарф, как проверил что-то за спиной перед выходом, как задержал взгляд на мне. Отбросила документы. Пистолет! За спиной, заправленный в кобуру, у него был пистолет. Не могу сосредоточиться. Плюнув на все направляюсь на кухню. Бездумно курю, выпуская сигаретный дым в потолок, сдерживая готовые хлынуть слезы. Да что ты за тряпка, Катя?! Открываю холодильник машинально, без плана. Взгляд цепляется за яркие пятна: свекла, морковь, пучок зелени. И вдруг как вспышка. Борщ. Судорожно открываю морозилку и вижу кусок говядины. Это как ритуал. Как способ вернуть контроль. Пока руки режут, трут и помешивают, голова сможет не думать о худшем. Достаю кастрюлю, включаю воду, мою мясо. Засекаю час. Нарезаю круги по квартире, протирая пыль найденной под раковиной тряпкой, переставляю вещи. Опять курю, машинально подсчитывая количество накопившихся окурков в пепельнице. Бездумно нарезаю круги по кухне, беспорядочно распахивая шкафчики и стараясь запомнить что где находится. Просто так. Просто чтоб думать о чем угодно. Не о пистолете у него за спиной. Проходит час. Чищу свеклу — сок окрашивает пальцы в рубиновый. Яркие как кровь струйки легко стекают в белую мойку. Вернись, пожалуйста. Морковь трется легко, ее теплый оранжевый оттенок контрастирует с бордовым. Лук шинкуется тонко, почти нежно. Сковорода нагревается. Масло шипит, когда я бросаю лук. Потом морковь. Потом свекла — и кухня наполняется сладковато‑пряным ароматом. Добавляю томатную пасту, чуть сахара, каплю уксуса чтобы цвет был ярким, как закат. Как венозная кровь. Трясу головой, отбрасывая мысли прочь. Соберись, Катя! Пока зажарка томится, чищу картофель, шинкую капусту. Вода в кастрюле закипает — бросаю картошку, потом капусту. Все по порядку, все как положено. Правильно. В этот момент я не девушка, которая ждет мужчину с чертовой «стрелки». Я — хозяйка. Я — та, кто создает уют. Я — та, кто может хотя бы на пару часов притвориться, что мир за окном не опасен. Запах борща заполняет квартиру. Он густой, насыщенный, домашний. Я приоткрываю крышку, помешиваю, пробую. Соли в меру, легкая кислинка. Вкус как из детства, когда бабушка говорила: «Еда лечит душу». Ставлю на стол тарелку, кладу ложку, хлебницу. Завариваю чай — черный и крепкий. И жду. Время тянется медленно. Каждая минута как час, каждый час как вечность. Я то подхожу к окну, то возвращаюсь к столу, то проверяю борщ — не остыл ли. Беспомощно закуриваю еще одну сигарету. Он вернется. Должен вернуться. Как взорвавшаяся бомба, как фейерверк, как запущенное дефибриллятором сердце хлопает входная дверь и я замираю, не в силах пошевелиться. Слышу звук шагов. Пчелкин неторопливо заходит на кухню, поправляет расстегнутый пиджак. Полумрак кухни рассекает узкая полоска света из коридора — я забыла включить свет. Сидя на табуретке у окна, поджав одну ногу под себя держу в пальцах сигарету, дым от которой лениво вьется к приоткрытому окну. На плите — кастрюля, от которой поднимается ароматный запах. Я оглядываю его и молчу, будто не верю, что он вернулся. Потом резко встаю, тушу сигарету в пепельнице и делаю шаг навстречу. — Ты… — начинаю я, но слова словно застревают в горле. — Все в порядке, — перебивает он, улыбаясь уголком рта, - Олег нас больше не побеспокоит. Я бросаюсь к нему, обхватываю руками, прижимаясь всем телом. Но через мгновение отстраняюсь — он бережет руку, отодвигая ее от меня. — Что?.. — мой взгляд мечется по его лицу, потом опускается ниже. — Царапина, — говорит он спокойно, но я чувствую, как внутри все сжимается от страха, - это пустяк. - Покажи, - мой голос тверд как гранитная плита у входа в медакадемию. На автомате помогаю ему снять пиджак и вижу как по серой рубашке растекается красно-бурое пятно. — Пустяк?! — мой голос дрожит, - ты в крови! Я уже тяну его к столу, заставляю сесть, торопливо достаю из шкафчика несколько часов назад подмеченную аптечку. Пальцы чуть подрагивают, но движения четкие, собранные. При виде крови из глубинной памяти всплывают образы не раз оказываемой помощи в приемнике. — Снимай одежду, — командую я. Он молча расстегивает пуговицы, снимает рубашку. Я помогаю — аккуратно, стараясь не задевать рану, осторожно помогаю снять ткань с плеча. Под рубашкой — импровизированный бинт, уже пропитанный кровью. Я глубоко вдыхаю, пытаюсь унять дрожь в пальцах, беру ножницы. — Сейчас размотаю, — предупреждаю, глядя ему в глаза, — но будет весьма неприятно. Он кивает. Ни слова, ни намека на боль — только уже давно подмеченные легкие морщины на лбу. Медленно снимаю бинт. Кровь уже свернулась по краям, но в центре рана еще сочится. Я прищуриваюсь, вглядываюсь внимательнее. Края неровные, глубина… достаточная чтоб увидеть на дне волокна мышц. — Нужно почистить и зашить, — заключаю я, стараясь говорить ровно, без паники, представив что это просто пациент, — иначе будет плохо заживать. Может присоединиться инфекция. — Зашьешь? — пытается пошутить он, но я вижу: он понимает, насколько все серьезно. — Нет, — отвечаю твердо, — нужна стерильность, инструменты, освещение. Я могу обработать и перевязать, но зашивать — только в больнице. Мои пальцы ловко, почти машинально, промокают рану стерильной салфеткой. Я стараюсь не смотреть ему в лицо — боюсь увидеть там раздражение или недовольство. Но когда все же поднимаю глаза, он просто смотрит на меня. Спокойно. Доверчиво. — Поедем к Доктору в клинику, — говорю я, уже завязывая чистый бинт, — сегодня. Немедленно. — Кать… — Никаких «Кать», — перебиваю я. — Ты думаешь, я буду сидеть тут и ждать, пока ты сам решишь, что пора? Нет. Ты ранен. Это не царапина. Это огнестрельное ранение. Мой голос дрожит на последней фразе. Я закусываю губу, затягиваю узел чуть сильнее, чем нужно. Он берет мою руку и слегка прикасается к ней губами. — Я дома, — повторяет он тихо. — И я никуда не собираюсь исчезать. Обещаю. Я смотрю на него долго, не отрываясь. Потом киваю — коротко, будто подтверждая что‑то для себя. — Дома, — шепчу я. — Но сначала — зашить рану. Потом — борщ. Потом — все остальное. Он улыбается. И я наконец позволяю себе выдохнуть.