мы гордимся тобой

      Майка дергает, как за рыболовный крючок, стоит двери осторожно рвано скрипнуть. Как рыба он и хватает ртом воздух, всматриваясь в выражение лица Холли. Уилеры — не лицо, а открытая книга. У каждого, кроме, пожалуй, их отца. Может, поэтому вечно нахмуренная Холлс так беспокоит — это не маска, это ее искреннее, живое.       Ей плохо. И он понятия не имеет, почему.       — Ну… что?       Но сейчас брови сгладились, напряженная челюсть расслаблена, губы не поджаты. Но это — ничего. Не эмоции, а их отсутствие.       Полнейшая потерянность.       — Не… не знаю, — Холли неловко пожимает плечами, натягивается ткань блузки, прорезаемая тонкими косточками плеч. — Ну, я… все написала?       Она неловко мнется, и Майк, спохватываясь, дергается вперед, не касается, но — рядом. Ладонью поверх лопатки — поджатого нервно крыла.       Напоминает дни экзаменов — выпускники средней школы горстками сгоняются в аудитории, он, как ни в чем не бывало, ведет занятия, то и дело нервно поглядывая на часы — вот-вот освободятся первые. Келли, как консультант, обычно над ним посмеивается, но Майк знает — это ненадолго, и он будет отомщен.       Сейчас они все напишут и попрут к ней со своими результатами, тревогами и сомнениями. А с ними и родители! Период с ноября по декабрь всегда сумасшедший для него, но с января настает время консультантов.       Но не в этот раз. В этот раз — Холли.       — Думаю, все хорошо, — Майк успокаивающе улыбается, следя за тем, чтобы Холлс в этот момент направила все свое внимание на него. Осторожное движение вдоль лопатки — сейчас она уязвима, а потому забывает спрягаться в привычную колкую броню. Ломкая и нервная. Такая… Уилер. — Давай потребуем организовать нам экскурсию, а там и про даты результатов разузнаем? И как бы то ни было, потом заедем за мороженым. Уилл ждет нас с фильмами и пиццей.       — О, что будем смотреть? — оживляется Холли, позволяя ему тянуть себя в сторону директорского кабинета от класса, в который ее усадили писать тесты, а Майка — нервно вышагивать под дверью в ожидании. В этот раз она охотно прячется с ним в то будущее, которое случится независимо от результатов, — фильм, вредные снеки, неторопливые выходные, наполненные жизнью, их жизнью, яркой и пестрой. С недавнего времени Холли — неотъемлемая часть этого.       — У нас на выбор «Титаник» и «Люди в черном». Уилл прихватил в прокате в среду, не мог определиться. Посмотрим по настроению — мы хотим реветь или переместиться в очередную фантастическую вселенную?       — Мы пока не знаем, — хмыкает Холли почти весело, делая акцент на «мы» и едва заметно прислоняясь к его руке, придерживающей уже где-то в районе плеча. Выходит такое акварельное, невесомое, почти ненастоящее объятие — короткое и незаметное, Майк бы и внимание не обратил, привыкнув к яркому постоянному тактильному контакту с Уиллом, но это почти первый раз, когда Холлс — только с ним, и в этот раз между ними нет безопасного буфера в виде пестрого вечернего Бруклина.       Только уязвимость и — уязвимость.       — Мы разберемся в процессе, — Майк с кривой полуулыбкой подмигивает, на мгновение самостоятельно прислоняясь к спине Холли рукой — ответное акварельное объятие. — Самое страшное уже позади.       Во время экскурсии по «Бруклин Интернэшнл» эта неожиданная точка контакта вновь растворяется, Холли идет в паре футов от него, вяло вслушиваясь в речь выпускницы, вызвавшейся — наверняка за какие-нибудь баллы для поступления — познакомить новенькую со школой. Классы сменяют друг друга, акриловыми мазками — плакаты тут и там, рябят перед глазами, сквозь окошки — смирно сидящие школьники на уроках, но если присмотреться — как и в термодинамике, энтропия стремится к максимуму. Кто-то уже швыряется бумажками и шепчется, кто-то прячет мобильник под партой, кто-то умудряется красить ногти или болтать, и к звонку это состояние достигнет пика. Энергии некуда деться в закрытом кабинете, минуты тянутся напряженно, каждая секунда — как натянутая леска.       Майк хорошо знает это состояние — в средней школе оно настолько опасно, что иногда приходится принудительно выводить особо активных «подышать», иначе следующим шагом они травмируют или себя, или окружающих.       Он завистливо вздыхает — все же в подростках постарше есть своя прелесть. Они определенно спокойнее, гормоны немного утихают, давятся тревогой перед предстоящим поступлением, и с ними практически можно говорить. Ну, по-человечески, без цирковых представлений каждые десять-пятнадцать минут.       И все же… поступление.       Думает ли Холли о нем? Переживает ли уже? Хотя у нее еще год с небольшим, в Хоукинс-Хай наверняка уже выносили мозг баллами, выбором колледжа и оценками.       Сам Майк когда-то совсем не был озабочен этим вопросом — он переживал, — как он думал, — смерть своей, — как он себя убедил, — первой и единственной влюбленности. Вновь — та же самая травма, что в двенадцать-тринадцать-четырнадцать. Ноябрь в мае и июне.       Тотальное одиночество в толпе, ощущение покинутости, брошенности, собственной никчемности перед этим огромным равнодушным миром, его так легко и просто растоптавшим.       Потрясающие ощущения.       Не снег — изнаночный пепел. Все сырое и склизкое, что самое паршивое, не снаружи — внутри. Не вырвать и не выкорчевать. Куда уж тут переживаниям о поступлении.       Медленно и тяжело собирает воздух сквозь стиснутые зубы. Он уже давно не там. Прошлому — прошлое.       Майк едва ловит, как Холлс быстро отводит взгляд. Заметила его состояние?       Впрочем, мысли быстро идут врассыпную — экскурсия заканчивается, старшеклассница вежливо с ними прощается — подведенные глаза, темная помада на губах, но приличные блузка и юбка, будто бунт против системы этот — случайный и тоже контролируемый.       Майк криво улыбается.       Они выдерживают еще один разговор с директором — мистером Грейсоном, пора бы начать запоминать, результаты тестов обещают к понедельнику для распределения по классам, но Холлс уже официально зачислена — Майк обрабатывает эту мысль ровно тридцать секунд, чинно дожидается момента, когда им удастся вынырнуть за ворота подальше от любопытных глаз, и наконец дергает сестру, набрасываясь с самым настоящим — не акварельным, а четким, графическим — объятием.       — Эй, мы нагнули систему! Мы нагнули систему! Тебя приняли, Холли! — он восторженно тормошит ее, и та — вот уж сюрприз! — не замыкается, звенит и рассыпается на яркий теплый смех, подпрыгивает и взвизгивает вместе с ним, как под радио зимними вечерами в каникулы. Ему тогда было лет тринадцать, она — совсем еще крошка, маленькая звездочка, перед которой весь мир — как на ладони. Они отплясывали до румянца на щеках и, хохоча, валились на диван в гостиной. Отец хмурился, но ничего не говорил, явно втайне довольный тем, что его дети проводят время вместе.       И сейчас в ней прослеживается именно та искрящаяся звездочка, ее куцые цыплячьи хвостики, вздернутые домиком почти прозрачные брови, частично беззубая улыбка — начинают выпадать молочные зубы.       Сейчас — все коренные, и у Холли волосы — в строгий пучок, как вся их иллюзия нормальности, брови — тонкие, но подведенные карандашом, вся она — углы да сколы, но на впадинах щек — карминовый румянец.       — Мы нагнули систему! — смеется она.       Мир — снова искристая шипучка в газировке, а еще даже не выходные. Она колется пузырьками где-то под ребрами, щекочет изнутри, и радостная поддерживающая улыбка прикипает к лицу. У Холли.       Улыбается — она улыбается.       Майк улыбается в ответ.       К очередной «Бодеге» — иммигрантскому магазинчику на углу, почти в переулке — они идут пешком, не желая терять чудом отвоеванное место для парковки «Тойоты», Майк даже игнорирует возмутительно расстегнутую куртку и уже привычное отсутствие шапки на Холлс, позволяя ей, захваченной эйфорией от прыжков-объятий-смеха, идти по бордюру, выдерживая равновесие и периодически все же кренясь в сторону проезжей части.       Она забывает о привычке спрятаться в мобильник или скрыться за наушниками, напевает что-то из головы — мотив знакомый, и Майк подхватывает — «Нирвана»? Да уж, не хотелось бы повторить судьбу Курта и — совсем мимо настроения, их первой совместной победы, но он все равно вторит Холлс, отстукивая ритм по прихваченному из машины портфелю.       Щеки колет морозом, но в воздухе — ни снежинки. Он сухой, острый, как наждачка или лезвие бритвы, и Майк с удовольствием им режется-режется-режется, продлевая это чувство легкого опьянения.       Они нагнули систему!       В этом проклятом городе ему нечасто такое удается.       В «Бодеге» Холлс сметает с полок чипсы, мармеладки, «Эм-энд-Эмс», «Старберст», и Майк, помедлив мгновение, подхватывает пару упаковок «Рисиз Писиз», до сих пор любимых Уиллом — как бы тот не ворчал про тонны сахара, насмотревшись с Джейком документальных фильмов о правильном питании. К коле, упавшей в корзину благодаря Холли, добавляются несколько банок «Гиннеса». С учетом пиццы — не совсем в их постпраздничный бюджет, но Уилл хватается за заказы для журналов, да и у них есть небольшие сбережения… а вечер кино никогда не повредит.       К тому же, это первый раз на его памяти, когда Холли выбирает еду сама и с интересом рассматривает полки.       «Титаник» остается ждать своего часа до вечера воскресенья — в понедельник Уилл сдаст кассеты обратно в прокат, чтобы не платить штраф за просрочку, и Томми Ли Джонс с Уиллом Смитом на экране делают их вечер. Майк сворачивается в мягкие объятия как в клубок, а Холлс под боком опирается на диванную подушку, хрустя чипсами.       Размеренное сердцебиение Уилла под ухом, медленно вздымающаяся грудная клетка — и Майк довольно растворяется в этом мгновении, иногда поглядывая на сестру, хватающую всякий раз новые снеки. Она выглядит… расслабленной?       Впервые за все эти дни, проведенные бок о бок, — умиротворенной.       Будто их прыжки-объятия-смех дернули в ней какой-то спусковой крючок, расправили поджатую пружину, успокоили — как бы то ни было, им позволено веселиться и ни о чем не переживать.       У них стартуют выходные — яркие и пестрые. В них нет нужды притворяться.       Майк в домашней футболке с растянутым воротом, на ней — потрескавшийся Гарфилд, Уилл — массирующие затылок нежные пальцы.

* * *

      Через пару часов эти пальцы — с не меньшей нежностью — массируют кое-что другое. Растягивают и — натягивают, плавят и растворяют Майка в этом горячем, почти обжигающем мгновении.       Он задыхается, хватается слепо то за плечи, то за короткие взъерошенные волосы, то за напряженный член. Уилл шипит и тяжело дышит, но от своего занятия не прерывается, подготавливая его со всей тщательностью. Пальцы — один, два, три, — чуть разведенные в стороны, выходят из него медленно, тягуче, осторожно. Майк едва не скулит на каждые полдюйма, выгибает спину — почти надломом, почти умирая и воскресая одновременно, пока свободная рука Уилла заботливо скользит от подвздошных костей выше, к прорезающим кожу ребрам, к взбухшим от частых касаний соскам.       Майк обвивает его ногами, бедра слегка сводит судорогой, но эта боль — как приятная неожиданность, хорошо разбавляющая раскаленные мышцы. Он тянется за ладонью, не желая терять контакт с Уиллом, смаргивает пот и слезы — эмоции, сдерживаемые всю неделю, прорываются сквозь плотину от уязвимости, находит губы почти наощупь — сегодня окна целомудренно зашторены, но не его стараниями.       Уилл знает, что завтра Майк будет спать до победного, отсыпаясь за всю неделю разом, а потому еще до его возвращения из душа прячет стыдливый уличный свет фонарей тяжелой тканью, оставляет только прикроватный ночник — всегда наготове в случае кошмаров. Майка или его собственных — в зависимости от месяца или недели.       Поцелуй выходит смазанным и рваным, но ему все равно удается прихватить и оттянуть зубами нижнюю губу Уилла, скуля его имя прямо в заботливо распахнутый рот.       — Тш-ш, Холли, — напоминает Уилл, призывая чуть умерить пыл. Майк недовольно хнычет, поскольку пальцы снова в нем — все три — тянутся вверх, нащупывая узелок нервов, чуть надавливая и массируя.       Член жмется к животу, уже мокрому от пота и капель предэякулята, но Уилл предусмотрительно обходит его стороной, давая Майку возможность дойти до грани, точки кипения, вытащить из себя все, за неделю сброшенное в одну общую коробку, разобрать и собрать заново, вывернуться — ха, наизнанку.       Свободная рука перестает мучить соски, вновь — на юг, а потом — немного западнее, чтобы сжать напряженное правое бедро, не давая соскользнуть вниз. Майка размазывает от каждого прикосновения, каждого нежного — и яростного одновременно — поцелуя, он пытается не раствориться совсем, как капля акварели в банке с водой, и дать хотя бы что-то в ответ.       — Ха, Уи-Уилл, я…       Проходится ладонями по напряженной спине, заботливо двигаясь зигзагами от родинки к родинке, от шрама к шраму, от татуировки к татуировке — их тонкие ребристые линии угадываются тут и там, выученные наизусть, как и весь Уилл. Одну, не удержавшись, трогает губами, сбивая Уилла с ритма. Она — в ямке над ключицей, конечно же, левой, его любимая — щит с гербом в виде сердца, совсем маленькая и детская, и они тогда были — маленькие и детские, когда этот символ стал — их — символом.       Не на груди, потому что слишком очевидно и пошло, и не на видном месте — только для знающего взгляда Майка, которому ничего не стоит оттянуть ворот футболки, рубашки или свитера и припасть к татуировке нежным поцелуем, в котором все — его прошлое, настоящее и будущее, весь он, весь — для Уилла.       Уилла, что опять мучительно долго растягивает его растопыренными пальцами, выходит, потому что Майк, не в силах собрать себя и слова во что-то связное — вот уж учитель литературы — предупреждающе хватает его за напряженный бок — все, я — все, я сейчас!..       — Уилл!..       И Уилл отступает, как и всегда прислушивающийся к любой его просьбе — пусть и не всегда выполняющий в точности, ха, — нежно сцеловывает влагу с ресниц, мило чмокает в нос, опять к губам — в захватывающий нежный и одновременно яростный поцелуй. Наконец отрывается, между ними — растянувшаяся нить слюны, и Майк прицельно сбивает ее языком, с ухмылкой облизываясь.       — Я думаю, пока что это «Б с плюсом». Что нужно сделать на твердую «А», мм, Уильям?       — Мистер Байерс, тогда уж, — фыркает Уилл, отстраняясь в поисках брошенной где-то под одеяло ленты презервативов. Майк съезжает по подушке вниз, чувствуя, как тюбик «Астроглайда» упирается куда-то в ягодицу. — Здесь я ставлю оценки. Ты забываешься, Майкл, — продолжает он чопорным учительским тоном, который был так популярен у учителей в их время. Сейчас же сам Майк общается с учениками куда более просто и неформально, давая безопасное пространство во время уроков для высказывания своих мыслей и — даже самых дурацких — вопросов.       — О, вы нажалуетесь моей маме, мистер Байерс?       — Пф-ф, Майк, — весело фыркает Уилл, мгновенно выбиваясь из образа. — Боюсь, Карен не очень понравится слушать о таких твоих достижениях.       — Эй, она вполне открыта ко всему новому! — смеется он в ответ. — Думаешь, меня что-то спасло от лекции о безопасном сексе в четырнадцать? И вообще-то, она говорила не только о Джейн!       — Хорошо, что мы с Джонатаном обошлись неловким вступлением и походом в библиотеку, — качает головой Уилл, разрывая фольгированную упаковку.       — «Радость гей-секса»? — одна из первых книг, обнаруженная Майком в «Центре». Он тогда даже не знал, что Уилл имеет какое-то отношение к этому конкретному кризисному центру, просто выбрал наобум самый крупный, к тому же, для подростков. Майк сам тогда чувствовал себя абсолютным подростком, только открывшим для себя — себя. Настоящего, без масок и выдуманных им, рассказчиком, образов.       — Это было уже в колледже, в мои четырнадцать мы еще делали вид, что меня хоть сколько-то привлекают девушки, — Уилл раскатывает презерватив от головки, и Майк прищуривается, внимательно вглядываясь, будто не может написать целый роман о члене Уилла даже с закрытыми глазами и завязанными руками. — Полагаю, тогда я бы позорно сбежал, хотя бы намекни он о чем-то подобном.       — О, а я распсиховался и ни с кем не говорил бы примерно до выпускного.       — О, а разве было иначе? — не удерживается Уилл от шпильки — легкой издевки, которая давно не задевает Майка. Лишь отголосок прошлого и вполне заслуженный — в четырнадцать он был отвратительным, ладно?       И еще долго после.       Возможно, тогда его родителям тоже не помешал бы «Прозак». Или «Глок» — но со вторым уже в карантин не было никакой проблемы. Разлетались, как горячие пирожки.       — Погоди, — замирает Майк, и Уилл — в ответ, хмурясь и наверняка предполагая, что ему стало больно или еще что. Напрягается, отклоняется, опирается локтями на кровать, давая пространство. Всегда внимательный и заботливый. Как же Майк его любит! — Книжки о половом воспитании в нашей библиотеке? В Хоукинсе?       Уилл тут же расслабляется, почти беззвучно усмехаясь. Придвигается обратно, почти нависает. Майк с восторгом ловит его дыхание своим.       — В Кали. И не сбивай меня, а то точно получишь «Б», причем с минусом, Майкл!       Майк чувствует головку, прижавшуюся ко входу едва-едва, но уже идет мурашками от предвкушения. Он цепляется за плечи Уилла и сам с готовностью насаживается, беря на себя контроль за ситуацией. Его приятно распирает, за последние сумасшедшие недели у них не было ничего с проникновением, и, кажется, Майк немного отвык, но привыкать к Уиллу снова и снова — всегда приятно.       До рваных выдохов и скулящих стонов.       Майк медленно опускается, насаживаясь до самых яиц, чувствует под пальцами легкую приятную дрожь, жмется ближе, меняя угол, к груди, к губам, ближе, ближе, ближе — вцепиться-врасти-вмазаться в Уилла целиком и полностью. Он делает первое неторопливое движение вверх, чувствует напряжение в мышцах рук — все-таки тренажерный зал является неплохой идеей, мир разбивается на хаотичные осколки, и не понять — где и что, уже нет ориентиров в виде сторон света, родинок, шрамов и татуировок, есть только Уилл — сразу весь.       Момент, когда Майк вновь опускается, нависая и прижимаясь поцелуем к влажным искусанным губам, — та самая невозвратная точка, единственный важный ориентир, они — одно целое, растворенное в темноте спальни.       Уилл под его пальцами — напряженный и одновременно расплавленный где-то по краям, срочно на обжиг — и он перестает осторожничать, двигается увереннее, быстрее, набирает темп. Живет от поцелуя к поцелую в нижней точке траектории.       Все те же нежные пальцы теперь вычерчивают рваные фигуры на его спине, ребрах, ключицах, напряженных плечах — куда только успевают дотянуться, спешно ухватиться, пока Майк двигается все быстрее и быстрее, чувствуя, как напрягаются мышцы ног — все сильнее и сильнее.       И вот — совсем неприличные шлепки, спутанное дыхание — одно на двоих, с силой стискивающие его ягодицы пальцы, и вот — вот дерьмо!..       — Погоди, погоди, — быстро выдыхает Майк, приподнимается, утягивая Уилла вверх, на себя.       — Судорога? — понятливо спрашивает тот.       — Судорога, — кивает Майк, и Уилл тут же берет дело в свои руки — буквально. Заваливает Майка на спину, подхватывая оставленную без внимания подушку, подкладывает ее ему под задницу и вновь возвращает в первоначальное положение. Раздвинутые до неприличия ноги, нежные пальцы, дрожащий от возбуждения Майк.       — Какая?..       — Правая, — недовольно выдыхает Майк, морщась, когда Уилл с силой разминает затекшие мышцы — от бедра до голени. Нежно растирает и надавливает, и под его уверенными пальцами — даже для лечебного массажа — не удается не поплыть. Одновременно с тем Уилл входит, давая пару минут на привыкание и расслабление. Спазм сходит волнами, и Майк нетерпеливо ерзает по подушке.       Когда такое произошло в первый раз, они сначала перепугались — оба, а потом хохотали до слез — возраст дает о себе знать, вот уж спасибо!       Сейчас — это лишь неприятная помеха, которая решается быстро и знакомо, и Уилл быстро возвращает тот интенсивный темп, который задал Майк. Вновь — неприличные шлепки яиц о задницу, рваные прикосновения, совсем растерявшие упорядоченность, выдохи прямо в смазанные поцелуи.       — Ох, М-Майк, Майк… какой же ты… хорошо, — бессвязно шепчет Уилл между короткими глотками кислорода, прижимаясь к нему всем телом.       Майк скользит пальцами по затылку Уилла и слышит слишком громкий — с учетом Холли, огороженной от них лишь несколькими стенами, — стон, но не желает его прерывать. Это Уилл, его уязвимость, самая триггерная зона, и мурашки-мурашки-мурашки, но теперь всегда — только приятные.       К черту Изнанку.       Уилл размашисто облизывает ладонь, находит пальцами его член и старается задать синхронный ритм. Майка разбивает, рассыпает — на осколки, атомы и кварки.       — Я люблю тебя, — выдыхает Уилл, поцелуем — в мокрый от пота висок, и сердце колотится, как безумное, весь Майк — одно сплошное безумие.       — Я… т-тоже, — почти стонет Майк в его шею, не удержавшись, чуть прикусывая. Она соленая и влажная, такая идеальная, такая… Уиллова. Вся идет мурашками, и их тоже хочется облизать, но тут Уилл дергается, тяжело выдыхает, щекоча дыханием кожу и сбивается с ритма, замирая.       Майк сильнее стискивает его плечи, насаживается до упора и — Уилл снова стонет, тоже просто потрясающе разбивается и рассыпается. Дрожит под его пальцами, переживая оргазм, тянется следом за нежными поцелуями, усеивающими его шею, подбородок, острую кромку челюсти, щеки, губы — всюду, куда удается дотянуться. Потом делает еще пару почти ленивых движений, доводя до края и его — и Майк падает.       — Люблю, — лихорадочно шепчет он, вцепляясь-вжимаясь-врастая. Майку хочется застрять в этом мгновении как можно дольше, но неизбежно приходится шевелиться. Уилл распутывает клубок их тел, заботливо укрывает Майка скомканным одеялом, после, возвращаясь из душа, весь мокрый и взъерошенный, нежно обтирает его влажным полотенцем, и ресницы вновь склеивает слезами — эмоции окончательно выбиваются из тела, потому что эта забота — слаще всего процесса, это — ты человек, мой любимый человек, и я хочу позаботиться о тебе.       Внутри остается блаженная пустота, ни мыслей, ни застрявших непрожитых чувств.       Они засыпают, свернувшись все в тот же цельный клубок. Майк проваливается в сон, как в яму, но — с удовольствием. Он точно планирует проспать до самого обеда, все равно запланированный поход в тренажерный зал только вечером, а в холодильнике лежит недоеденная пицца.       Губы Уилла мягко касаются его виска, пальцы — осторожно перебирают спутанные отросшие волосы. Майк счастливо зарывается в это уютное объятие, предвкушая долгий и — впервые за последнюю неделю — спокойный сон.       До обеда — никак не раньше!

* * *

      Если в будни его сны — всепоглощающая чернота, из которой по утрам приходится с усилием выныривать, то в выходные они полнятся яркими красками. Масло, пастель и акрил из запасов Уилла. Как пятна, что появляются перед глазами, если долго смотреть на солнце.       В этот раз ему снится школа. Выпускные классы, ощущение холода и полнейшей потерянности, исчезающие только на собраниях партии или редких встречах с Уиллом. Они отдаляются друг от друга со стремительной скоростью — антигравитация, и даже причины этих встреч — не личная инициатива, а горькая необходимость. После апокалипсиса их мамы активно общаются, Джойс выспрашивает об учебе Нэнси, а Карен передает через Майка гостинцы в виде пирогов или лазаньи, поскольку будущая семья Хоппер-Байерс полностью занята фиктивными — о чем ему заботливо никто не сообщил тогда, как, впрочем, и Уиллу — похоронами девочки-цифры, восстановлением документов Хопа и сотней-другой проблем.       Видимо, Уилл тоже предпочитает их не грузить — и ни Карен, ни Джойс не знают о том, что они практически не разговаривают, если не считать общих посиделок.       Холод, потерянность и пустота — его вечные спутники.       И вина, вина-вина-вина.       Пожирающая все на своем пути.       Ему снится вечеринка, на которой он растерянно отвечает на пьяный поцелуй Бетти из художественного класса Уилла, а через пару дней — уже его девушки.       Эл-Джейн с фотографии пялится укоризненно.       Вина, вина-вина-вина.       Пялится укоризненно и Уилл, когда Майк приходит забрать Бетти после урока, и та приветствует его слишком откровенными объятиями, от которых он испытывает целое всепоглощающее ничего.       А может, этот взгляд Уилла ему и чудится — через мгновение тот уже не смотрит.       Не смотрит вообще.       Кроме общих посиделок партии.       И того горького прощания после выпускного — последней игры в «ДнД» в этом самом подвале, последней вечеринки, последних минут — рядом.       Вина, вина-вина-вина.       Пожирающая все на своем пути.       Майк просыпается на моменте, когда Уилл осекается и вместо объятий на прощание криво стискивает его плечо. Никто не просит другого писать и не искать новую партию — не в этот раз.       Злые прощальные слезы обжигают сетчатку, и да, Майк просыпается. Холод и полнейшая потерянность липко оседают на коже.       Кровать ощущается слишком пустой. Его обжигает холодом.       Он растеряно ищет Уилла среди скомканных одеяла и простыни, очевидно не находит, с кряхтением поднимается, скользит мимо мольберта, в кои-то веки не бьется, — после противного сна не хочется оставаться одному.       И спотыкается о свет, ползущий по коридору из щели от неплотно прикрытой двери в комнату Холли.       Из-за нее слышатся тихие, но звонкие от напряжения голоса.       Растерявшись, Майк даже забывает постучать, просто распахивает дверь — Холлс прячется в объятиях Уилла, раскрасневшаяся от слез, тонкая-ломкая-хрупкая. Она непрерывно бормочет что-то, постоянно сбиваясь, и даже не поднимает взгляд.       Уилл на мгновение оборачивается, хмурится и едва заметно качает головой — «не сейчас».       Майк тихо прикрывает дверь. Увиденное бьет под дых, а потому он только краем сознания отмечает, что дверь в ванную комнату — настежь, и из проема растекается теплый электрический свет. Майк боится шуметь, сломать что-то — это бесконечно хрупкое объятие Уилла и Холли, и вот она — настоящая уязвимость.       Поэтому он не выключает свет, чтобы не привлекать внимание, и молится, чтобы ни одна половица не заскрипела надсадно под его поступью. Валится на кровать, сворачивается уже в самостоятельный клубок, кутаясь в одеяло, и тишина, которая приятно оседала вокруг, когда он засыпал, наконец звонко разбивается.       Что случилось? почему Холлс ревет? почему Уилл погнал его прочь? свет в ванной? все же было хорошо — или ему так только казалось, опять погряз в своей рутине, в своей голове, бесконечном потоке мыслей, провалился в Изнанку, был невнимательным? ты-можешь-обратить-на-меня-внимание? почему-ты-не-звонил? ты-совсем-изменился-Майк — твердым голосом Эл; я-тебя-не-узнаю — Нэнс; поговори-с-нами — Лукас. И только Уилл — Уилл молчит, Уилл уходит, Уилл отпускает его, Уилл не готов ввязываться в это вновь и вновь.       Вновь и вновь — он говорит о холодности Майка, он не требует — вымаливает крупицы внимания, и наконец — захлопывает перед его лицом дверь.       Из раза в раз.       Потерянное доверие восстанавливается с трудом, Майк находит свои координаты и точки опор в этом мире, знакомится с собой — с собой настоящим, оставшимся где-то в лете восемьдесят пятого, а может, вообще — на дне карьера, до которого ему так и не удалось долететь в восемьдесят третьем.       И вот сейчас — снова. Он замкнулся на себе, на проблемах, проигнорировал какие-то знаки? Казалось, с Холли все понемногу ладится, она смеется, смеется и — улыбается, открыто, по-настоящему, но…       Уилл находит его в этом одеяльном комке, может, где-то спустя полчаса, распаковывает, притягивает в объятия, ни капли не удивленный тем, что Майк не лег спать. Майк грузится и — перегружается, как их «Макинтош» в ночи, когда пытаешься прогрузить страницу сайта или свой почтовый ящик.       — Холли приснился кошмар. Знаешь, Изнанка и все такое.       Изнанка и все такое.       Майк медленно кивает.       Но что-то все равно не дает ему покоя.