мы гордимся тобой

      К походу в тренажерный зал Майк уже частично измотан — сказывается сумбурный сон, ранний подъем, эмоциональные качели в отношениях с Холлс. Ни черта не ясно, что с ней происходит, — надо бы взять себя в руки и позвонить маме. Сейчас начнется первая для Холли в этом семестре учебная неделя — у них появятся общая утренняя рутина и совместные поездки на машине, но вместе с тем и стресс.       Завтра нужно продумать с Уиллом дальнейший план. Понять, как быть. Холлс явно избегает еды и разговоров о ней.       Ее тошнит.       У Нэнси тоже было такое в период экзаменов и поступления в колледж. Маме приходилось буквально насильно заталкивать в нее хотя бы что-то за ужином, чтобы та не грохнулась в обморок прямо посреди школьного коридора.       Но что с Холлс?       Это постоянный стресс, нервное напряжение?       Почему?       Мысли потрескивают статическим электричеством, и он сбрасывает разом все: волнение, сомнения, вопросы, планы. Липко-душно от пота, волосы липнут ко лбу, ноют мозоли на ладонях, натертые ребристыми гантелями. Воздух жжет острым металлическим привкусом, к которому мешается лимонная свежесть «Формулы четыре-ноль-девять», знакомая еще по спортзалу средней школы Хоукинса, на полу которого ему приходилось отсиживаться в ожидании сдачи зачетов. Канат Майк до сих вспоминает с дрожью в плечах.       Впрочем, тогда Уилл был не лучше. Один только Лукас отличался среди них спортивными навыками.       А вот сейчас он сам позорно проигрывает всей партии — в силу генетики острый и ломкий, и с его метаболизмом попытки набора массы и мышц всегда заведомо проигрышные.       Не то, что Уилл. Майк облизывает соленую от пота верхнюю губу, а с ней и горьковатый металлический воздух.       Джейк же — пожарный, а потому в свободное время почти живет в зале. Берется за Холли мягко и бережно, завлекает ее разговорами о школьной физкультуре, выспрашивает про Хоукинс, правит технику выполнения упражнений и, в общем и целом, берет роль нянечки на себя.       Это тоже отличная возможность быть не рядом, но — рядом.       Знаком Уиллу по «Центру». На первый взгляд, такой неприступный и типичный токсично-маскулинный, как говорит Робин, но вот проводит с детками разговоры о взрослой жизни и том, как оставаться собой в этом недружелюбно настроенном мире. Тот еще плюшевый мишка.       Холли буквально в нескольких футах от него старательно делает выпады с легкими гантелями под строгим надзором, и у Майка есть отличная возможность раствориться в физических ощущениях, оставляя мозг блаженно-пустым. Напряженные мышцы судорожно обжигает, отлаженный механизм работает как надо — каждая включается в работу последовательно, движение вверх — сгиб на уровне плеч — движение вниз — повторять до предела.       Кисло пахнет потом, в висок долбит «Корн» — Холлс что-то упоминала о них, и Майк запомнил это безумное хаотичное звучание. Горят дельтовидные и грудные мышцы, воздух удается хватать только строго отмеренными глотками — Джейк весь мозг проел техникой, особо требовательный и суровый именно к нему.       Майк не может винить его — выглядит как типичный твинк, оказавшийся в зале только ради крепких задниц и голых торсов. В целом, это не так далеко от истины — правда, интерес его способен вызвать только один конкретный Уилл Байерс.       И желание избавиться от боли в спине после нескольких часов проверки эссе или разбора классиков английской литературы.       С каждым новым звоном железок внутренности становятся все легче и легче, тревога растворяется, в голове — только мерный счет, дыхание, шутливые перекрикивания.       Майк стирает пот влажным прогорклым полотенцем, растекается по спинке скамьи, запрокидывая голову. Жар отдает в щеки и шею, вдохи скрипучие, но глубокие и чистые, сердце заходится где-то в глотке. Он жадно прикладывается к бутылке, не специально прикипает взглядом к Уиллу в легкой хлопковой майке, налипшей на бледную кожу.       Тот — уже на беговой дорожке для заминки, Майк же планирует липнуть к скамье еще минимум пять минут, пока его не сгонит какой-нибудь полицейский, у которого свободного времени — счет на минуты.       Гулкая пустота. Ни одной проклятой мысли.       Мир будто бы замирает.       Майка пьянит это чувство.       Тихо.       Так тихо.       Несмотря на звон, фоновый смех, орущих из колонки металлистов.       Тихо.       Однако вернуться в реальность приходится до обидного быстро — похлопывание по плечу, Майк распахивает глаза почти лениво, но когда видит беспокойное выражение лица Джейка, не задумываясь, подрывается с места. Ответ приходит в голову еще до того, как тот успевает сказать что-либо — Холли.       Она сидит в узком темном коридоре на затертом временем бежевом диванчике, виском уткнувшись в холодную стенку. Бледная, тонкая и ломкая. Восковая.       Такая       мертвая будто бы.       — Обморок, — отрывисто выдыхает Джейк за его спиной. — Гипогликемия — частое явление, если она плохо ела в течение дня. Но…       Майк поджимает губы.       Унимая дрожь, подходит ближе, садится — едва на край, Холлс — ноль внимания, хлипко растерянно дышит, вся тает словно. Майк боится ее коснуться.       Сейчас, в полумраке хренового искусственного света подвальной тренажерки она совсем похожа на призрак, острые угольные тени ярко выделяются контрастом к бледной коже, свободная футболка размера на три больше прилипает к сколам лопаток и позвонков. Без особых стараний можно пересчитать все.       Со стеной сливается.       Такая же бледно-серая.       Совсем не Нэнс в период экзаменов.       Нет.       — Но? — наконец спохватывается он, воспаленным взглядом поднимаясь к Джейку. Всей гулкой тишины — как ни бывало.       Мысли еще не наскакивают потоком одна на другую, отсчитываются мерно и ровно, но каждая страшнее предыдущей.       — Но, — Джейк хмурится. — Обычно из этого состояния легко выйти при помощи быстрых углеводов, срочно поднять сахар в крови. Я ей арахисовый батончик, а она — реветь. И ни в какую, Уилер. Уговорил на воду только.       — Спасибо, — хрипло выдыхает Майк, упираясь лицом в ладони.       — Так не годится, — Джейк опускается на корточки рядом с диваном, насильно смягчает тон — для Холлс. — Мелкая, ты себя загубишь, если будешь так бояться простых углей, — он осторожно касается ее предплечья.       Холли — все еще щекой к стенке, но слипшиеся ресницы распахивает, смотрит куда-то прямо и сквозь.       Такая бледная.       Майк делает еще один рваный вдох.       Об этом говорил Уилл — совершенно разобранная. Сломанная.       — Я сам так ударился однажды, — продолжает Джейк. — Во время сушки что-то переклинило, стал считать калории как угорелый и питаться одними только белками. Хотел быстрого результата. В себя пришел, когда на смене стало так мутно, что я чуть не загубил сразу двоих. Силенок не хватило даже шланг поднять, чуть не вырубился на полпути, а в доме были только дети — мамаша вот только в магазин, а они намудрили с плитой что-то.       Майка прошибает — вспоминает, сколько раз они сами едва не погибли детьми. Но то — чертова Изнанка, другие измерения, монстры, а тут — обычный пожар и, казалось бы, такая мелочь — просто диета?       Сколько раз его мама сидела на таких? Иногда ударялась настолько, что всех подсаживала на недели правильного питания, но быстро сдавалась под ворчанием отца и его собственным желанием похрустеть чипсами под фильм в подвале.       Однако не раз и не два по утрам у ее стула его встречала пустая тарелка со скупой кружкой горького черного кофе.       Майка передергивает.       Пустая тарелка.       В голове щелкает. Оглушительно и неумолимо.       — Так что, мелкая, — Джейк ласково подмигивает прозрачно-восковой Холли, почти провалившейся в стену. — Хрень это все. У тебя организм растущий, ешь нормально, а то первой же гантелью ушибешься.       Джейк поднимается, целится в него острым взглядом. Эта речь — не для Холлс, для Майка. Следи за ней повнимательнее.       Майк благодарно кивает, прикрывая глаза:       — Позовешь Уилла? Думаю, нам пора домой.       И весь путь по Уайт-Авеню пропитан липкой тишиной, в этот раз она — не освобождение, она — симптом. Холли бредет едва-едва, Уилл, подстраиваясь под ее шаг, идет параллельно, готовый подхватить при малейшем намеке на обморок.       Майк идет, убежав на пару ярдов, пытаясь проветрить голову и отвлечься на знакомую ноющую боль в мышцах. Он не знает, что именно ждет его на пересечении с Седьмой — знакомая квартира, его личное безопасное место, глоток свободы, теперь вся в острых шипах и колючках, с мозолящей глаза вечно захлопнутой дверью в темном коридоре.       Тревога подкатывает к горлу рваным комком, виски и затылок стискивает, а легкие обжигает морозным холодом — того и гляди, ночью температуры упадут до пятнадцати, и их ждет еще один сумасшедший гололед.       Майку кажется, что он чуть ли не бежит, настолько стремится хотя на пару секунд оторваться от прозрачного воскового образа Холлс, прилипшей к грязной стене и затертому диванчику.       У дверей жалеет о своем решении, потому что ключи — в спортивной сумке у Уилла на плече, а тот — черепашьим шагом вровень с Холли.       Отсюда, сквозь пыльно-снежный сумрак, подсвеченный огнями Уильямсберга, она совсем крошечная. Маленькая черная клякса — почему-то с нежностью.       Когда Уилл уже звенит ключами в замке, Майк ловит его за запястье. Тот — тоже нахмуренный, тихий, ломкий. Пытается переварить произошедшее.       — Есть покурить? Не смотри так, знаю, что есть, — Майк криво улыбается. — Я… не могу.       Уилл с тяжелым вздохом вылавливает в кармане джинсовой куртки мятую пачку, Майк — почти что кубарем с лестницы, чтобы найти себя уже среди колкой снежной крошки с жадно тлеющим огоньком у губ.       «Кэмел» на вкус не иначе как поражение.       Дымная горечь с наслаждением падает в легкие, растворяет всякую координацию — он не курил года полтора, даже на похоронах не сорвался, морщился на редкие моменты, когда улавливал в поцелуях Уилла этот пряный никотиновый вкус.       Именно Майк первый пришел к этой деструктивной привычке, еще до Нью-Йорка, делал первые попытки бросить в терапии, окончательно пришел к этому решению незадолго до смерти Хопа, сдержал данное ему обещание и — «ты молодец, пацан, не то, что мы с Джойс».       И вот сейчас.       Внутри тлеет осознание, озвучить вслух которое — точку поставить. Безвозвратную и неотвратимую.       Такую же неизбежную, как пустая тарелка и забытый стакан с водой.       Майк делает еще одну глубокую, длинную затяжку — дым почти приятно жжет глотку — какого черта? почему? откуда это взялось? у мамы, у Холлс? как он никогда не замечал? просто не обращал внимания — это было привычно и совсем неудивительно в их семье, у кого возникнет желание подольше задерживаться на семейном ужине — пирушке неоправданных ожиданий и несбывшихся надежд? американская мечта, ха! и чем они лучше Байерсов? Тем хоть никогда не плевать — даже если с перегибами.       Морозный воздух липнет к щекам, Майк смаргивает мелкие снежинки, но резь все равно остается.       Почти докуренная сигарета летит на тротуар в сторону Уайт-Авеню, он втаптывает ее в снег носком ботинка. Он наивной легкости и гулкой пустоты в тренажерном зале остается примерно ни черта.       Квартира встречает его разнородной тишиной — из-за двери в комнату Холлс пробивается полоска света, Уилл же находится в его кабинете, нависшим в ожидании над «Макинтошем».       — Грузит лет сто, — жалуется он, едва обернувшись. Тонет в полумраке, подсвеченный синим экраном, весь встрепанный, еще в куртке, распахнутой и чуть сползшей с плеча. Так себя чувствует и Майк — растрепанным и сползшим.       — Что, поломался наш план?       — Ну почему? — Уилл вновь оборачивается через плечо — Майк замирает в проходе, приложившись виском и бедром о дверной косяк. Сил шевелиться совсем не остается. Сейчас где-то около восьми? Фонари уже растекались рыжим светом по улицам, когда они направились в зал, Джейк их ждал около шести. Сколько они шли домой? — Холли была вполне счастлива на прогулке. Идея захватить ее в Сиэтл — отличная.       По ощущениям, целую противную вечность, а не привычные пятнадцать минут.       Все эта жуткая неопределенность, внезапное осознание — а может, и не осознание никакое? Майк наверняка все надумал и сгустил краски?       Не раз и не два они боролись с Фионой над этим — его домысливания, потеря контроля, ведущая к панике, неизбежный срыв и тотальное, неотвратимое ощущение провала.       Не иначе чем конца света.       Сколько раз Уилл выдергивал его так из импульсивного желания уволиться вот прям сейчас?       Сколько он сам мучился из-за этого подростком, неизбежно терял Уилла и Эл?       Сколько?       Почему бы ему и сейчас не ошибаться.       Майк делает глубокий вдох.       — И все же мы тут.       — И все же мы тут, — печально подтверждает Уилл и похлопывает по свободному краешку стула в приглашении. Майк дергается вперед неотвратимо, повисает на краю, прижимаясь к его теплому боку.       Ощущение опоры. Новая точка контроля.       Майк опускает голову Уиллу на плечо, чувствуя, как недовольно скулит позвоночник из-за небольшой, но все-таки разницы в росте. Катись к черту, спина!       — Что ищешь?       — Хоть что-то, — в голосе Уилла — напряженное отчаяние. — Что с ней, блядь, такое?       Майк вздрагивает. Уилл редко ругается, иногда он даже забывает, что тот так может, но его слова наилучшим образом описывают сложившуюся ситуацию. И правда, что с ней, блядь, такое?       Плечо Уилла — искрит теплом в этой прогорклой мгле, которая бьется разве что светом фонарей с улицы. Майк смаргивает куцые пятна, растекшиеся по сетчатке от контраста с голубым экраном, тянется, сворачиваясь совсем уж в креветку, к футляру с очками, те тут же сползают с переносицы и заземляют своей тяжестью.       Он чувствует себя одним из тех демогоргонов, завернутых Уиллом при помощи давно утраченных — вместе с магией измерения Икс — способностей.       — Самому бы знать, — выдыхает он в стылое пространство кабинета. В нем скелетами вырисовываются сканер и принтер — для подработок Уилла и — изредка — его занятий, распятые за соседним столом — жмется боком, чтобы делить то же пространство, но не отвлекать — калька, лекала и распечатки спецификаций от заказчиков. Майк вынужденно, но вполне добровольно вникает в это все не первый год, периодически все же рассыпаясь в повторных глупых расспросах. — Думаю набрать маме.       — Уверен? — Уилл намекает на их стабильное радиомолчание, растянутое для Майка по ощущениям всего на пару месяцев.       Для него и похороны были словно вот только вчера.       Он делает еще один глубокий вдох, шумный, осиплый.       — А есть выбор? Она — единственная, кто может помочь разобраться в происходящем.       — Или нет? — Уилл чуть наклоняется в его сторону, упираясь кривым поцелуем в лоб. — У нас же столько специалистов по подросткам! Неужели никто не сталкивался в своей практике с чем-то подобным? — конечно, он про «Центр». Это и правда звучит как идея, вот только кое-что никак не бьется.       — Как Холлс может быть связана с проблемами квиров?       — Подростков-квиров! — Уилл всплескивает возмущенно свободной рукой, и вибрация отдает Майку в череп. Видеть его таким — будто распахнутое настежь окно в душной комнате. Майку сейчас ни черта не нужно здравое спокойствие, они оба едва на стенку не лезут, и тот факт, что Уилл озвучивает вслух весь этот сумбур, будто и ему самому дает право отпустить контроль, разжать дурацкую пружину.       Не только секс — все их отношения работают именно так. Каждый разговор, — даже о чувствах, как бы от них ни тошнило, — каждое совместно принятое решение, каждый даже нелепый спор позволяют друг другу просто быть. Разными и неидеальными, подстраиваясь под шероховатости.       Там, где Уилла сжирает перфекционизм, Майк дает ему возможность полыхнуть до точки кипения и дотлеть до состояния холодного спокойствия, почти что пустоты, после чего можно сбросить с себя все сомнения и «но», стать маленьким и пугливым, когда просто страшно, и — спрятаться ненадолго в объятия как в теплое подвальное одеяло из детства.       Там, где Майк боится отпустить контроль и свалиться в яму, Уилл подставляет свое — эй, я тоже тут, вместе — не так уж страшно, если надо, я перехвачу руль, хорошо? И Майк дает себе растеряться и раствориться — в рутине, в простых ритуалах, даже в сомнениях и додумываниях, потому что рядом есть тот, кто вовремя нажмет на тормоз или газ.       — И?       — Вспомни сам, сколько всего упиралось в одну проблему? От твоих сомнений ползли сложности и там, и здесь. Например, Эл и «я тебя люблю»?       — О-о-о, нет! — Майк коротко хихикает, бодая Уилла лбом. — Запрещенный прием! Но… да. Наверное, скажи мне тогда кто, что со мной все в порядке, кучи дополнительных проблем можно было избежать.       — Это, мм-м, — Уилл задумчиво хмурится — в отсветах экрана морщинка на лбу кажется совсем уж острой. — Коморбидность вроде? Дженна упоминала. За внутренней гомофобией лезет куча других проблем — и в коммуникации со сверстниками, и в понимании собственных чувств. Множество детей приводят к психотерапевтам вообще родители! Копают в одну сторону, а в процессе вылезают вот такие сюрпризы. Чудо, если специалист оказывается компетентным в вопросах ЛГБТ-сообщества, а родители не гомофобами! Тогда ребенок чаще всего попадает к нам, но какая же это редкость!..       — Так ты намекаешь, что Холлс может быть это знакомо? — Майк щурится, отчего очки сползают еще ниже. Если предположение Уилла окажется верным, то путь хотя бы окажется понятным, даже если то, с чем они столкнулись, не поддается логике покруче Изнанки.       — Да нет же, — Уилл закатывает глаза — цинком сверкают белки, синеватые от света гудящего «Макинтоша». — Но вдруг они сталкивались с чем-то подобным? Я могу расспросить коллег, порыться в статьях — у нас отдельный стеллаж с брошюрами «Лямбды» и вырезками из «Джей-Си-Си-Пи»!       — Я думаю обратиться к Келли, — кивает Майк. — Она же имеет дело с подростками напрямую! Это я их мучаю эссе и вопросами.       — Вот и вырисовывается новый план, — Уилл мягко улыбается — Майк ловит взглядом краешек этой улыбки, чуть рваный, совсем резкий и быстрый, но внутри уже растекается искристое тепло. Не тревожное пламя — мягкий тлеющий огонек.       — Но маме все равно нужно позвонить. Это точно прояснит хотя бы… хотя бы что-то!       — Утром, — Майка встречает нежное объятие, которым Уилл затаскивает его прямо к себе на колени. Теперь стол и компьютер выглядят совсем далекими материальными точками, растворившимися в пространстве. Горячее дыхание упирается ему куда-то в лопатки, а ладони скрещиваются на груди. — Поздно уже. Заставишь ее волноваться, а она потом не уснет. Или уснет, но…       — С бокальчиком вина, — Майк криво усмехается. — Знаю.       — А вот с Холлс, — Уилл нежно прижимается к его спине щекой — теплый выдох косит куда-то вправо. — Стоит поговорить сегодня. Хотя бы спросить, как она. А я заварю чай.       — Угу, — Майк позволяет стечь себе по этим объятиям вниз. — А потом меня ждет приятное окончание вечера? Скоро снова чертова школа.       — Насчет окончания, — Майк сползает настолько, что колено упирается в ножку стола — та возмущенно и нервно скрипит, а Уилл роняет подбородок в надключичную ямку. Мышцы стонут, напоминая о совсем недавней тренировке, шуршит джинса — куртка неумолимо свешивается со спинки стула. — Ничего обещать не могу. Это уж от тебя зависит.       — Что насчет ленивой дрочки и поцелуев, пока мы оба не вырубимся?       — Мм-м, — усмешка Уилла бьет прямо в самое ухо, от чего кожа идет дрожью вперемешку с мурашками. — Не имею никаких возражений. Только не вырубись прямо в процессе.       — Не могу ничего обещать, — смеется Майк. У будущего вырисовываются какие-то ориентиры. — Но ты меня разбуди, если что. Я отлично работаю рукой и в полудреме.       — Ну ты подушечная принцесса, конечно! — Уилл проходится губами по его шее, и Майка неизбежно мажет — он растекается краской по холсту, стопроцентно карминовой — весь согретый и Уиллом распятый, совсем умиротворенный. Прежнее суматошное беспокойство тает в этой нестерпимой нежности. — Давай, работай — рукой, ногой… Холли ждет. А я — за чаем.       — Окей, — Майк не делает даже самой жалкой попытки пошевелиться, пока Уилл насильно не спихивает его с коленей.       Что ж. Холли.

* * *

      Он скребется в дверь совсем тихо, но тут же получает ответное «Заходи». Холлс не в наушниках — прислушивалась к их разговору, ожидала криков и споров? Конечно, у них бывает и такое, особенно в ноябри, когда эмоциональное истощение каждого достигает пика. Нервные и сонные — им с Уиллом хватает одного неудачного слова, чтобы завестись с пол-оборота. Именно тогда растет нужда в пространстве, пустом друг от друга.       Время, в которое ни один не может быть для другого безопасным пространством. Пару раз Уилл так срывался к родителям или в Кали к Синклерам, давая Майку глоток холодного отрезвляющего воздуха, а себе — теплое пространство рядом с теми, у кого есть ресурс для этого.       Майк периодически винит себя за их ноябри, но Уилл всякий раз морщится и упирает руки в бока — «альтернатива какая? расставание? или будем той сладкой парочкой, что поколачивает друг друга на досуге?» — и это мгновенно отрезвляет.       Уилл знает, каково это, как никто другой.       Ровно так, как Майк точно знает, в какой момент за обеденным столом разобьется звоном тарелка, а вместе с ней — надрывный голос мамы. Американская мечта. Да.       Холлс лежит на кровати поверх пледа и подушек, все еще в уличной одежде — куртка черным пятном прячется в ногах, волосы расхлестаны по подушке — голубое с розовым облачко, как сахарная вата на ярмарке ко Дню независимости.       — Помолчим вместе? — Майк ассиметрично улыбается. Хочется забросать ее вопросами, хотя бы элементарным — как ты? Но он знает прекрасно — не сработает.       Ни черта из этого не сработает.       Но у него есть возможность прочитать ее, как того же Стокера или Уэлша, между строк разглядеть состояние — степень синевы под глазами, остроту скул, дрожь в руках, достиг ли уровень критики? Увидеть… новый симптом. Чего-то неотвратимого и неизбежного.       Холли ничего не говорит, лишь скашивает на него взгляд и — кивает.       У Майка есть приглашение.       Он аккуратно прикрывает за собой дверь, чтобы не разбить случайным скрипом эту хрупкую тишину, новое случайное равновесие. Не зная, куда себя деть, ссыпается весь на пол, толкаясь хребтом о ножку раскладушки — временного убежища его сестры.       Она лежит молча, не шевелится, только рука свешивается вниз с кровати — тонкая, длинная, такая… надломленная? Вся в кружеве вен и веснушках синяков, расцветших тут и там. Майк теперь обращает внимание. Все это — знаки. Разной степени читаемости и сложности, все — одновременно знакомые и не слишком, будто читать на испанском — отдельные слова знакомы, даже собираются в какой-то смысл, абзац целиком — совершенный сумбур и бред. Майк отбивает ритм пальцами по согнутой коленке, в голове лениво плывут мысли, неловко уложенные четким строем после разговора с Уиллом.       Вспоминает о пачке, оставленной в куртке. Сорвался. Надо же.       И чего стоила вся выдержка, поначалу с трудом отсчитываемые не дни — часы и минуты? Одного нервного срыва и обморока младшей сестры.       Одного воспоминания о пустой тарелке, забытой на кухонном столе — белое нелепое пятно, как замазкой затерли. Ощущается неправильно.       Тогда не ощущалось.       Почему он не замечал?       Сколько еще всего он не замечал?       Майк едва слышно хмыкает и слышит позади себя надсадный скрип пружин — Холлс свешивается с кровати справа от него, волосы, длинные совсем уже, рассыпаются светлым полотном у его лица. Моргает раз, два — сестра протягивает наушник.       Майк также молча тянет руку вверх, в ответ — задерживает на пару секунд на запястье, отсчитывая пульс. Просто чтобы убедиться — она не восковая и призрачная, прямо сейчас, перед ним.       По ушам бьет не музыкой — нервным, тонким ритмом. Напряженным, отсчитывающим те же секунды, что и Майк.       Затем звучит голос.       Хриплый, шепчущий, отчаянный.       Скорбящий.       Майк обессиленно прикрывает глаза, в шею впивается жесткий металлический каркас раскладушки. Отчаянные мольбы на фоне фортепьянной истерики. Примерно так он себя и ощущает, сегодня — особенно.       Это совсем не похоже на обычный репертуар Холли, с которым ему удается немного познакомиться за неделю жизни бок о бок.       И впервые за всю эту странную долгую неделю Майк вслушивается.       Холлс, не говоря с ним ни разу за этот вечер, удивительно хорошо считывает его настроение и понимает, а может, чувствует себя так сама?       Я всего лишь хочу того, чего никогда не смогу иметь.       Прошибает мурашками — навылет.       В этой тишине с Холли он находит куда больше ответов, чем предполагает.       Но вот, что странно — о себе.       Майк принимает решение. Не только о маме и Келли. Он наберет Фиону и назначит встречу.       Это не только о Холлс.       Это о нем самом.       У него тоже есть свои... симптомы.