мы гордимся тобой

      Вечер действительно заканчивается ленивым петтингом с не менее ленивыми влажными поцелуями, из которых вымывается никотиновая горечь — Майк чистит зубы минут десять, не меньше, цель — растворить терпкие воспоминания и на пару часов отрешиться от гулкой тишины, от «помолчим вместе» и надрывных нот вперемешку с отчаянным шепотом.       Уилл отвечает ему почти нервно, совсем деревянный и напряженный. Майк нависает над ним на локтях с тяжелых вздохом:       — Ты — тут, — пальцем мягко скользит по виску, чуть липкому от пота. — Не со мной.       — Все думаю о Холли, — Уилл поджимает губы, сдается, опуская встревоженный взгляд. — Я был с ней всю неделю, и… мы ни черта не знаем.       — Ну, — Майк заваливается на правый бок, чувствуя, как член мгновенно опадает от сумбура в голове. Внутренности скручивает нервным узлом, мурашки скачут вдоль позвоночника. Он набрасывает на них скомканное одеяло, прижимаясь к мягкому теплому Уиллу. Сейчас — не жжет, а греет. — Ты был рядом, когда я ползал от Парк-Слоуп до Парк-Слоуп. Это уже многое. К тому же… лично я никогда не сталкивался с… что бы это ни было.       — Не похоже на нервную тревогу, — согласно вздыхает Уилл, мазком нежного поцелуя — по его щеке. Майка немного ведет от чувств. — Она будто панически боится…       — Еды, — мрачно договаривает Майк, падая в объятия как в защитную пупырчатую пленку, которой Уилл обматывает картины перед отправкой заказчикам. Игнорирует прямую ассоциацию с мамой до попытки поговорить.       — Не могу представить, откуда это у нее.       — Я тоже, — сипит Майк ему в висок. Пустая тарелка — оскал.       Внутренности выворачивает в драный жгут и не заворачивает обратно. Он пару минут дышит на счет, растворяясь в мягких поглаживаниях Уилла вдоль позвоночника. Точка контакта перетекает к затылку, и вот его уже снова сводит мурашками, остро простреливающими до поясницы.       Майк находит мягкую усталую улыбку Уилла губами, и они постепенно возвращаются к намеченному маршруту. Прикосновения — алыми раскаленными пятнами в темноте, хочется раствориться в них, как липкий мед в чае. Жар нарастает, густой, влажный, но — не рваный, плавный. Сердце вновь упирается куда-то в глотку, и — плавит.       Майк стискивает Уилла до судорог, двигает рукой рвано, недовольно почти — каждая эмоция, каждое воспоминание сегодняшнего дня с треском вываливаются наружу. Но в каждом касании — неумолимая неизбежная нежность, на которую Уилл отвечает симметрично, позволяя тревогам замкнуться на этом коротком разговоре и сгореть где-то под мягким тяжелым одеялом.       Они засыпают растрепанные, выкрученные друг о друга цепким объятием, и просыпается Майк уже в предрассветном полумраке. За окном — еще пыльная темнота, или, быть может, Уилл поднимался его зашторить.       Его будит именно это осторожное шевеление, которое он давит объятием и мягким поцелуем:       — Спи, я проверю ее.       Уилл покорно замирает, прячется в одеяло, зарываясь с головой. На секунду хочется застрять с ним вот так. Майк со вздохом сползает с кровати, находит где-то на полу среди сваленных стопкой холстов брошенные домашние штаны и мятую футболку, мышцы сводит спазмом от одного только движения — приятное напоминание о вчерашней тренировке.       Дверь в комнату Холлс приоткрывает едва-едва, высматривает ее в темноте маленькой и ломкой фигуркой, упакованной в теплый плед поверх одеяла. Почти не разглядеть — так мерзнет?       Это тоже симптом или — просто хреновое отопление? Надо бы все равно сказать Венди, мало ли.       Опять медленно и совершенно растрепано готовит завтрак. Пустая тарелка — оскал.       Майк дергает плечом, пытаясь сбросить это противное жуткое ощущение. Это то, что ему неподвластно, то, что он не может контролировать, то, что неотвратимо и неизбежно, — что бы ни происходило с Холлс, оно происходит.       И настает его время задавать вопросы.       Майк завтракает с Уиллом, сегодня — тосты и йогурт, опускает ему в сумку протеиновый батончик — наверняка же забудет прихватить что-то перед собранием клуба. Прячется в его мягких поцелуях, скользит ими ото лба к подбородку по совершенно хаотичной траектории, приводит в совершеннейший беспорядок волосы — так, что когда приходит время выходить, Уилл спешно приводит себя в адекватное состояние, хватает куртку, сумку, ключи от «Тойоты» и, коротко чмокнув в нос, — Майк морщится от щекотки, — вылетает за дверь.       — Привет Дженне! — только что и успевает прокричать он уже в лестничный пролет.       Уилл спешно машет рукой, не оборачиваясь и уже разве что не скатываясь по лестнице.       Майк задумчиво хмыкает. Что ж. Не рядом, но — рядом.       Вроде это работало?       По квартире ходит как в вате. Из комнаты Холлс приглушенно звучит музыка — в этот раз не в наушниках. Майк подбирает тут и там разбросанные кучками вещи, — привычка, которую своим ворчанием привил ему Уилл, — поправляет фоторамки, наконец добирается до спальни. Уже застелена постель и окно на проветривании. Улыбка сама собой скользит по губам.       Какой же он хороший.       Уилл.       Как же Майк его любит.       Шестиклассников ждет анализ «Тропы» Фроста, в котором, конечно, будет много чуши — он максимально доступно упрощает смысл, но едва ли его слушает хоть кто-то на последнем уроке в пятницу, у детей все мысли о выходных, и не ему их винить. Майк такой же.       Хмыкает, перебирая стопки эссе. Проверить ко вторнику — восьмиклассники теперь больше под крылом Келли в забегах с поступлением, и ему можно немного расслабиться.       Что у Холлс? В одиннадцатом классе сейчас «Великий Гэтсби»? Или к февралю их тоже мучают речами общественных деятелей? Майк помнит, как отлично спалось в этот период времени. Февральский Хоукинс был темный и тяжелый от снега, из всей партии у него сохранилось хоть сколько-нибудь нормальное общение только с Дастином, хотя Макс и Лукас не оставляли попыток до него достучаться. А вот Уилл…       Это было холодное, колко-пустое время, которое хотелось как можно скорее перепрыгнуть. Были понятные координаты — в двенадцатом классе экзамены и поступление, сейчас же из важных событий лишь посещение психотерапевта раз в неделю.       Первые месяцы после потери Эл и — вместе с тем, неизбежно — Уилла.       Майк дергает плечом, мурашки прошивают насквозь.       Отплевывается от воспоминаний. Он — давно не там.       В этот раз Холлс выползает к нему сама — скребется о дверь кабинета, смотрит ломким хрустким взглядом, как морозная льдистая корочка на луже, не говорит совсем ничего. Вся истаявшая и сломленная.       Майк приглашающе взмахивает рукой. Холли совсем неуверенно, робко заходит в кабинет — да, это уже не ее территория.       А считает ли она вообще здесь что-то своим? Хотя бы комнату, в которой живет вот уже неделю?       Холлс замирает у второго стола — Уиллова, изучает горки и стопки на нем, неизбежно движется дальше — к его собственному. Тут ютятся стопки эссе, блокноты и планеры, гудит «Макинтош», обклеенный пестрыми стикерами с заметками, валяется фигурка Человека-Паука — детская, интерактивная, но Майк любит вертеть ее под бесконечный поток мыслей, выверяя, что сделать сегодня-завтра-послезавтра.       — Я… пишу, — отвечает он на незаданный вопрос, абсолютно не уверенный в том, что Холли нужно именно это. — Давно не садился за что-то свое. А сейчас такая тоска взяла. По прошлому. Подумал — надо вылить в текст.       Гудит «Макинтош». Холли пялится в экран.       — И… помогает?       — Ну, — Майк вздыхает. Может, ей нужен совет. Может, той тревоге, что прячется внутри его сестры, просто нужен выход? — Когда как. Бывает, знаешь — в течение недели носишься, где-то там наорали, где-то — сказали гадость, где-то — взбесила какая-то мелочь. Ты забиваешь, игнорируешь это все, а потом сидишь вот так за столом, а внутри та-а-а-акая буря! Садись, чего ты, — тянется рукой к спинке соседнего стула, переваливаясь за край стола — тот врезается в ребра, отодвигает, весь хаотичный и растерянный.       Холли осторожно присаживается — еще один шаг навстречу. Тонкая и ломкая. Восковая.       Тарелка — оскал.       Майк моргает.       — И вот эту бурю надо куда-то деть, прожить! Иногда я ору под музыку или хожу с Уиллом в зал, бывает, просто жалуюсь ему. Но иногда… иногда ловишь себя в этом состоянии, когда сил на телодвижения ноль. Хочется свернуться в клубочек и послать всех, — улыбается уголком губ.       Холли слушает внимательно, подпирает кулаком не щеку — провал скулы, точный ровный стык. Ее саму не видно за объемной серой толстовкой, что помогает играть в прятки. С собой или с миром?       Майк моргает.       — И вот тогда писать — помогает. Лежишь или сидишь и просто вываливаешь все на бумагу. Я, конечно, чаще придумываю какие-то истории, в которые и облекаю свои чувства, но иногда психую и просто строчу, что и о ком думаю.       — Ты сейчас… в таком состоянии, получается? — и Майк узнает эту интонацию.       Она прошивает где-то между ребер, добираясь до сердца.       У Холли светлые волосы, брови и ресницы, голубые глаза, веснушки — почти что выцветшие, растаявшие, она — сплошной контраст по отношению к Майку, и все же… Эту интонацию он узнает.       Точь-в-точь как у него, калька.       — Я… Холли, — Майк сипит почти. Сам чувствует себя ломким и хрупким.       Он узнает. Вина. Вот, что сквозит в голосе его сестры.       — Почему ты не накричал на меня? Вчера? Или еще раньше?       — И зачем мне это делать?       — Я… испортила тебе день. Выходные. Всю неделю. Я опять… — она жадно хватает губами воздух. — Перед Джейком стыдно. Я не… он хороший, расспрашивал меня о школе, о семье… Я наорала на него.       Холли сидит, пришпиленная к спинке стула. Руки, повисшие плетьми, сломанная осанка, вся Холлс — сломанная, вот прямо сейчас. В ней какой-то надрыв, который Майк и Уилл вместе пытаются залатать, подобрать нужный пластырь, но рана будто все едет и едет, расходится по швам.       А они — слепые котята, что мечутся-мечутся в тесной коробке и никак не могут помочь.       У них лапки.       — Эй, Холлс, — Майк хочет коснуться ее, но не знает, можно ли. Двигает рукой по столу — ближе, но на расстоянии, не рядом, но — рядом. Кожу обжигает холодом, мнутся бумажки Уилла. — Ты ничего не испортила. Это было мое решение — пригласить тебя пожить с нами. Помнишь?       — Да, но мог ли ты…       — Это я предложил, Холли. Это была моя инициатива, — Майк старается говорить медленно, тихо, осторожно. Пальцы на столе нервно подрагивают. — И любую ответственность за нее несу тоже я, хорошо? Точно не ты.       — Но… почему ты не кричишь? — второй раз уже. Интересно.       Майк делает глубокий вдох и чуть наклоняет голову. Моргает.       — А ты этого хочешь? Чтобы я кричал.       — Я просто не понимаю… — кусает губу, бледную, обескровленную почти.       — Как реагировать? — он мягко улыбается. Странно чувствовать себя Фионой. Ему точно нужно с ней встретиться.       Холли рвано кивает.       — Ну, не знаю, как у родителей, но у нас здесь нет никаких правил, — она недоуменно хмурится. — Как правильно и неправильно реагировать. Ты что-то чувствуешь, какие-то эмоции? И это отлично, если хочешь, можешь ими поделиться, я… я рядом, окей? Я не собираюсь на тебя кричать или мучить расспросами, — Майк, помедлив секунду, добавляет с кривой усмешкой: — Хотя, вообще-то, очень хочу.       — И почему ты не?       — Потому что я тебя люблю, Холлс, — Майк делает твердый акцент на этих словах. Как давно в последний раз он говорил ей что-то подобное? Совсем ее не знает. Теперь — да. — И не думаю, что это поможет тебе или мне. Например, ну вот разорусь я, потребую ответов? В моменте мне станет легче, ты, конечно, ничего не скажешь, мы поссоримся и — в итоге паршиво будет обоим. В конечном счете, это ни к чему не приведет, разве нет? — подбор слов дается сложно, это Уилл понимает его с полуслова, чаще всего угадывая следующую мысль и продолжая за ним.       Напоминает беседы с учениками, восьмиклассники, например, часто ищут внимания и советов, особенно в уязвимый период экзаменов. Им не хватает своих надежных взрослых, от родителей хочется дистанцироваться, нащупать себя в этом странном огромном мире, а потому рано или поздно они застревают после урока за партой, роняя слезы в тетрадный лист.       Не всегда Майку удается стать детям то, чего те ищут, но он делает все для того возможное, вспоминая себя. Февраль, речи общественных деятелей, сонный втоптанный в снег Хоукинс, жизнь от точки до точки.       Желание сбежать.       Тогда совсем слабое, ноющее, где-то на периферии.       Холли смотрит на него, в глазах — сумасшедшая буря, они слепо мечутся, влажные, испуганные. Майк двигает ладонью еще на дюйм вперед, да простят его наброски Уилла.       Совсем немного и — он коснется холодной восковой кожи. Его сестра вся напряженная, натянутая струна, звенящее тонкое стекло — сейчас треснет.       — Так что я не хочу на тебя кричать. Я хочу во всем разобраться. Помочь, если ты позволишь, — и, подумав, добавляет, как бы эти слова не шли против глотки: — И если тебе это нужно.       Собственная адекватность вопит — нужно, конечно, нужно! Хочется схватить ее за шиворот, хорошенько встряхнуть, вызнать все, все-все-все, выпалить все сводящие с ума вопросы, но — тогда Холлс дернется, зашипит, снова пойдет колючками.       И этот выбор за ней, как бы от этого не тошнило. Как бы это не сводило с ума.       Это не его зона контроля. Как же Майк это ненавидит.       Холли осторожно сглатывает, дрожит, смотрит на него совсем потерянно, кажется, вот-вот пойдет трещинами и — на осколки.       Звенит напряжение. Тонкое ломкое стекло.       Ее бьет дрожью, грудная клетка ходуном как сумасшедшая, бледные пальцы стискивают ткань толстовки.       Как же Майку хочется просто-напросто ее обнять. Прямо сейчас.       Обнять и пообещать, что все будет хорошо, даже если он не может этого гарантировать.       — Не могу, — сипит Холли наконец. — Сказать. Это… это слишком. Я…       — Тш-ш, — еще полдюйма по столу. Рука дрожит от тревожного напряжения. Майк чувствует, как от бессилия сводит скулы спазмом. — Тебе необязательно говорить вообще что-либо, ладно? — Холли смотрит на него надломлено, хмурясь. — Просто… ты позволишь нам с Уиллом попробовать разобраться? И, возможно, иногда задавать вопросы?       Она продолжает моргать, ее по-прежнему бьет дрожью.       Майк, затаив дыхание, двигает пальцами дальше, и, наконец, — теплая кожа, ломкое хрупкое запястье.       — И если тебе нужна будет помощь, знай — мы рядом. Это наше общее с Уиллом решение, не твоя ответственность и не твоя вина, слышишь? Но только если тебе будет нужно. Не заставляй себя.       И, кажется, именно последние его слова что-то делают с Холли — она идет дрожью, неотвратимо трескается, звон — набатом в уши, ее лицо идет алыми пятнами, она морщит нос и — срывается в плач. Содрогается рыданиями, хватает себя за плечи в попытке обнять, опускает голову и скулит.       Майка рвет изнутри тревогой.       — Тш-ш, эй, Холлс, Холлс, — он подрывается вперед, нависает — тут же осекается, сползает коленями на пол, чтобы не давить физически или эмоционально. — Можно тебя обнять?       Она — такая сильная. Идет трещинами, боится, но все равно вдруг кивает — едва заметно, так, что Майк чуть не путает этот кивок с нервной дрожью.       Объятия — столь же хрупкие. Тонкое стекло или фарфор.       Едва ощутимые, но вместе с тем — слишком весомые.       Холли в его руках дрожит, срывается, плачет — громко, остро, навзрыд. Слезы, сопли, алые пятна — кажется, она давно не позволяла себе это. Несмотря на тот срыв в ночь пятницы, вот сейчас, именно сейчас — Майку хочется верить в это — Холлс отпускает себя.       Он несмело ведет пальцами по ее плечам, вверх и вниз, едва ощутимо. Под рукой, стыдливо укрытые толстовкой, одни углы да сколы.       Ломкая и хрупкая.       Майк шепчет что-то успокаивающее, совсем незамысловатое, больше вкладывая в этот тон — тихий, спокойный, расслабленный, гладит Холлс по светлой встрепанной макушке, жмущейся к нему отчаянно и нервно.       Сколько бы они так ни сидели, ему — мало. Впервые за эту неделю открытая дверь ведет к точке контакта, к возможности действительно быть рядом, хотя бы на мгновение подхватить своими руками все то тяжелое и острое, что ранит его сестру, освободить ее.       Холли сползает к нему на пол, холодный, скрипучий. В кабинете у него — плитка, ведь квартира — бывший художественный лофт, приобретенный Венди за бесценок, и впервые Майк жалеет, что здесь нет хоть какого-то коврового покрытия.       Он кутает Холлс в свои объятия до тех пор, пока та не замирает совсем, несмело соглашается выпить с ним чай, травяной-успокаивающий-восточный, обнаруженный в одной из посылок от Эл-Джейн-Ариадны.       На кухне сестра продолжает жаться к нему, и у Майка внутри все скулит и воет от знания, что скоро это прекратится. Холлс вновь соберет себя из шипов и колючек, выстроит преграду, но сейчас, сейчас — она позволяет себе быть уязвимой рядом с ним.       Может, именно поэтому, когда та тихо просит уже на пути в комнату:       — Не говори маме. Пожалуйста, — Майк соглашается, хотя знает, что это неизбежно отдалит его от ответов.       Тарелка — оскал.       Майк моргает.

* * *

      — Я говорил с Дженной, — Уилл лежит у него поперек живота, любуясь их переплетенными пальцами. Говорит совсем тихо, осторожно, будто боится, что Холлс услышит их сквозь несколько кирпичных стен и пару ярдов расстояния. Майк греется об эту приятную тяжесть, другой рукой лениво ерошит короткие волосы, в которых еще гуляет приятный морозный аромат.       — Да?       — Угу, она посоветовала обратиться напрямую к некоторым нашим специалистам и дала контакты тех, кто на ее практике сталкивался с чем-то подобным. У психотерапевтов прием по вторникам и четвергам, думаю, что тянуть не стоит. Заодно загляну в библиотеку. Притащу все, что смогу найти, — голос Уилла пробирается мягкой вибрацией под кожу, пока пальцы нежно оглаживают тыльную сторону ладони. На большом — въевшееся акриловое пятно от краски.       Майка сводит нежной улыбкой.       — Звучит отлично. Я за обедом расспрошу Келли, позвоню, если будет толк. Ты завтра… погуляй с ней по Манхэттену вечером? Зайди в книжный — может, Холлс присмотрит что для себя. Я думаю, думаю… — Майк тяжело сглатывает, вспоминая дневную истерику. — Ей стоит пореже оставаться наедине со своими мыслями.       — Все-таки стоит превратиться в мою маму? — Уилл фыркает, тянется подбородком вверх, чтобы упереться взглядом в его лицо. Улыбка — чуть рваная — белеет в полумраке спальни, освещаемая лишь прикроватным ночником. Приятный карамельный свет растекается всюду, умиротворяющий, теплый.       Сам ночник смешной — двухцветный шарик на ножке, из прошлогодней коллекции «Икеа», вдохновленной комиксами, прихваченный в их прошлую поездку в Кали на летних каникулах. Элли всю дорогу домой выпрашивала себе такой же, и Майк сдался раньше Уилла — развернул «Тойоту» и поехал за вторым. Макс до самого их отъезда ворчала, что он слишком балует ее дочь.       — О, ни за что! Просто… будь рядом, шевели ее…       — Хорошо-хорошо, — Уилл жалобно тянется вперед, и Майк со вздохом приподнимается, клюя его в губы поцелуем. Искры шипят под кожей сладкой газировкой.       Майк благодарен Уиллу за то, что он вовлекается во все это с такой готовностью. Разбирается вместе с ним.       В их пятнадцать-шестнадцать это даже не стояло бы вопросом, теперь Майк понимает. Тогда Уилл был готов на все ради него и вместе с ним. Сейчас, спустя десять лет, они оба взрослые, у каждого — свои демомыши копошатся в голове, но одно неизменно — если один подвисает, другой готов не стать опорой, но быть рядом, чтобы помочь эту опору вовремя подлатать.       И, в конце концов, Уилл тоже любит Холли, как свою младшую сестру. Она не стоит на одном уровне с Эл-Джейн или Джонатаном, но тоже находит свое огромное местечко в его сердце.       Майк невольно вспоминает, как в детстве Уилл учил Холлс рисовать, а уже в карантин, когда она пошла в школу, — сидел над математикой и чтением, даже пару раз подбирал из школы без него, когда его задерживали за плохие оценки.       Улыбкой к улыбке — через поцелуй. Скулы сводит от нежности.

* * *

      Келли сегодня чуть измученная, укладка — растрепана, а не привычно волосок к волоску, макияж — совсем небрежный, сделанный наспех. У нее стартовал сезон поступлений, будни превращаются в канитель из бесед с восьмиклассниками и их родителями, смешивающихся в совершенно дикий коктейль с поездками по старшим школам Бруклина, с которыми сотрудничает Парк-Слоуп.       За обедом ныряет взглядом в миску с салатом — им едва удается выскользнуть за пределы школы, прежде чем ее успевает перехватить кто-то из руководства.       Офисная юбка красиво натягивается, стоит ей скрестить ноги. Майку определенно не чуждо прекрасное, пусть его интересуют куда сильнее совершенно другие бедра — мощные, напряженные под тканью брюк и абсолютно точно мужские.       Со своей сексуальностью он до сих пор разбирается, но во время бесед с Фионой приходит к тому, что ему точно нравятся и женщины, и мужчины в равной степени, и в равной же степени они ему равнодушны, если нет никакого эмоционального отклика.       По этой причине он так легко путается в двенадцать, принимая свои чувства к тогда еще Эл за чистую монету.       И именно по ней же не может перестать думать о Уилле и в двенадцать, и в пятнадцать, и многим позже. Это все равно неотвратимо остается на периферии.       Но тем не менее, первое время флирт с Келли был абсолютно искренним. Майк нашел в ней родственную душу в стенах элитарной школы для богатеньких белых, такую же потеряшку, такую же лишнюю здесь.       Разумеется, пока напряжение в общении с Уиллом не воплотилось в реальность. А ведь все — случайное столкновение на выходе из «Центра». Вот уже был сюрприз!       И все же все эти три с лишним года работы в Парк-Слоуп Келли остается его соратницей, несмотря на странный оттенок их отношений. И даже если в последний год их обеды становятся редкостью, а их возобновление — печальной необходимостью. Да. Холлс.       — Помнишь мою сестру? — начинает он после тщательно выверенной паузы.       — Мм-м? Какие-то неприятности? Грейсон о ней хорошо отзывался.       — Нет-нет, сегодня вот отправил ее в «Интершнэшнл», спасибо! Первый день, — Майк коротко улыбается. — Поеду за ней после занятий, узнаю, в какие классы распределили.       — Вот и чудненько, — Келли кокетливо стреляет в него взглядом, рассекает усмешкой. — Где мои благодарности?       — Билеты в «БАМ» уже у меня, надеюсь, следующая пятница подходит?       — Великолепно! — Келли скользит по стулу ближе, игнорируя снующих туда-сюда официантов и гомон офисных работников, вырвавшихся перекусить перед тем, как вновь запереть себя в душных кабинетах с кипами бумажек. — Надеюсь, на двоих? Составишь компанию?       — Не могу ничего обещать, — Майк качает головой — действительно — с досадой, потому что помощь Келлс и правда неоценима, и ему хочется подарить ей — насколько он способен — этот приятный неспешный вечер, без школьной суеты и проблем. — Слишком много… переменных.       — Сестра, да? Что с ней?       — Это то, почему она вообще здесь. С ней что-то происходит, — и Майк вываливает на нее — по возможности кратко и неэмоционально — все, что приключилось за эти выходные и неделю в целом. Ровно и четко, безжалостно перечисляет точно симптомы каждый сигнал, каждую подмеченную и отброшенную ради собственного спокойствия деталь.       Тарелка — оскал.       — Вау, — растерянно выдыхает Келли, стоит ему прерваться. Салат позабыт, вилка отложена. Майку становится неловко, что он тратит их и без того короткий обеденный перерыв на свои сомнения и тревоги, но Келлс кажется единственной, к кому он сам может обратиться, не считая Фионы. Но к Фионе — только завтра, и до этого момента надо делать хотя бы что-то. Его сводит судорогой от собственных беспомощности и непонимания. — А я думала, у вас с родителями что-то. И проблемы в старой школе?       — Я тоже так думал, — выдыхает сипло Майк, отворачиваясь к окну. Мимо бегут прохожие, кутаясь в шарфы и шапки. В этом году начало февраля неожиданно бьет холодом по Нью-Йорку. — И, наверное, не без того. Просто проблема лежит… глубже.       — Здорово, что ты заметил это, — ладонь Келли находит его пальцы, нервно стиснувшие салфетку. — И понимаешь, что это проблема. На самом деле, у многих девочек в ее возрасте я встречаю подобное. Наверняка и ты, просто не обращал внимания. Вечные диеты, переедания, рвота. Сколько семиклассниц сидит во время обеда в коридоре?       Майк вздрагивает.       Фраза Келли встает поперек горла.       Потерянные детские лица, от одиннадцати до четырнадцати, — одну забрали родители прямиком с урока, стало плохо, кружится голова, другая — упала в обморок во время пробежки на физкультуре, множество — напрочь игнорируют столовую, идешь по коридору и всюду шепотки — модные журналы типа «Гламур», диетическая кола, «хочу быть как Кейт Мосс», советы по похудению, два пальца в рот. Педсоветы в начале года — «культура диет», «девочки слишком озабочены своей внешностью», «обсудите со своими учениками». Одно ползет за другим, связывается, неотвратимо сплетается.       — Ага, — Келли грустно кивает, находя в его лице понимание. — Ты, наверное, не слышал о Карен Карпентер? — Майк дергает головой в отрицании. Перед глазами пляшут обрывки воспоминаний, причудливой пестрой мозаикой вплетаясь в вид за окном. Снег вновь колко кружит по улицам и проспектам. — Она умерла в восемьдесят третьем, мне как раз было тринадцать. Тебя, наверное, это не коснулось — беседы проводили, конечно, в основном с девочками. Карен, она была певицей, умерла от сердечного приступа в тридцать два.       Да уж, в восемьдесят третьем у него были проблемы совсем другого масштаба, твоего лучшего друга похитил монстр, а найти его помогает девочка с суперспособностями — куда уж тут до поп-культуры?       И все же. Майк пытается сосредоточиться.       Сердечный приступ в тридцать два.       — Так… рано? — Майк с усилием переводит взгляд на Келли. Она насквозь пропитана тоской и, кажется, жалостью.       — Так рано, — кивает та. — У нее была анорексия, — Майк непонимающе хмурится. — Это расстройство пищевого поведения. Я не хочу тебя пугать, Майк, но то, о чем ты говоришь… очень напоминает мне мои тринадцать. Карен Карпентер. То, что я вижу у учениц и сейчас.       — Почему я?.. — голос нещадно срывается.       Ему было не до того, но — потерянные детские лица, от одиннадцати до четырнадцати. Бьет дрожью — навылет.       — Не подумал, не обращал внимания? Обычно мальчишек это мало касается, половина наших коллег плюют в потолок на педсоветах. Проблемы женщин любого возраста их мало интересуют, — Келли косит уголком губ в горьковатой улыбке.       — Говоришь как Робин.       — Робин?..       — Моя, эм, подруга. Она феминистка. Пишет статьи, участвует в пикетах, все такое.       — Да? — Келли выглядит приятно заинтересованной, Майк с облегчением обнаруживает отсутствие ревности в ее реакции. Даже если не касаться его собственных предпочтений — например, его горячего парня, ждущего с работы на пересечении Уайт-Авеню и Восьмой, — упоминать ориентацию Робин даже в оправдание — слишком остро и опасно. Для него. Самой Бакли теперь определенно плевать на свою репутацию в глазах его коллег из Парк-Слоуп. — Было бы здорово однажды ее встретить.       — О, это вряд ли, — Майк фыркает. — Робин ненавидит Нью-Йорк, но если будешь проездом в Сиэтле… я дам ей знать.       — Я тоже ненавижу Нью-Йорк, — невесело хмыкает Келли и наконец вспоминает о салате. Майк смотрит на часы — черт, им уже пора бежать. — И по поводу сестры… ты знаешь специалистов, к которым мог бы обратиться?       — Да, — Майк морщится, отхлебывая остывший приторно-горький американо. — Есть парочка на примете. Но если что…       — Можешь обращаться, — Келли ему подмигивает и мягко толкает коленкой, обтянутой в капрон, под столом. — Если сможешь вырваться на постановку, дай знать. А то я толкну твой билет подороже день-в-день.       — Хм, думаешь, удастся? — Майк выгибает бровь. — Позови того милого практиканта, о котором постоянно толкуют в учительской. Питер, да?       — Фу, спасибо, меня не интересуют помладше, — фыркает Келли.       — А как же я? — добавляет в голос побольше наигранной обиды. — Я младше на год!       — И с тобой прекрасно дружить, Уилер, — Келли перегибается через стол, чтобы потрепать его по волосам как щенка. Вся прилизанная укладка идет к черту. — Позову подругу.       Майк благодарен ей за этот шутливый тон, улыбки, поддержку — это удачно отвлекает от того, как его буквально выкручивает, ха, наизнанку. Даже щедрый глоток остывшего американо не дает спустить вниз по глотке этот противный липкий ком.       Сердечный приступ в тридцать два.       Расстройство пищевого поведения.       Какой же он слепой идиот.