мы гордимся тобой

      Разговор с Келли дает ему название, за которое можно зацепиться. Он набирает Уилла тут же, забывая о конспирации перед коллегой, — ну мало ли кому именно он может сообщать информацию о своей сестре?       Уилл отрывисто отвечает, занятый картиной, — рисовать приходится в кабинете, благо плитка позволяет не так уж заботиться о пролитой краске, в случае чего. Выписывает себе словосочетание, обещает уточнить у Дженны и поискать в «Центре», и Майк под руку с Келлс срывается обратно в Парк-Слоуп, бросив недопитый кофе.       Отводит оставшиеся уроки на автопилоте, дает шестиклассникам тест по творчеству Фроста, занимает семиклассников чтением. Слепо и тупо пялится в стену, увешанную плакатами школьных постановок — от «Тома Сойера» до «Алисы», рисунками учеников, грамматическими правилами. Взгляд зацепляется за все и ни за что конкретно, мысли мечутся тут и там, сплетаясь в бесконечный рваный поток.       От позавчерашней паузы в тренажерке остается примерно ни черта.       Бруклин неизбежно встает пробками, когда он выруливает от Пятой Авеню на Флэтбуш, пальцы выбивают дрожь по образующей руля, вместо музыки в салоне — нескончаемый поток мыслей.       Диеты, два пальца в рот — это все про внешность, похудение, и оно никак не стыкуется в голове с Холлс. Да, «героиновый шик», но ей-то что до Кейт Мосс и Джейми Кинг? В их семье эта смертельно-острая худоба и так, скорее, норма в силу генетики, в старших классах его кличка сменилась с «жабьей морды» на «зубочистку» и «бинпол» — и сравнение с Лукасом и Уиллом никогда не было в его пользу.       Майк даже пробовал качаться в тот год, что Уилл и Эл провели в Леноре, но — ни в какую. Даже сейчас он, скорее, жилистый и сухой, чем мускулистый. Генетика — та еще сука.       Так зачем это Холли? Неужели ее — ее! тонкую и ломкую! — кто-то вздумал называть коровой или «баттерболл»?       Честно, ему не стоит удивляться — чего стоят клички и прозвища, которые мечутся по школьным коридорам, пока он идет мимо к нужному классу? У него, конечно, патологическая аллергия на травлю и школьных задир — вечно прилетавшее от Троя в спину «феечки» ему и Уиллу. И если бы этим все ограничивалось! Сейчас подростки не стали добрее, Майк не питает иллюзий, — он проводит с ними профилактические беседы каждую неделю, старается не раздражаться, — первое время работы было о-о-очень сложно! — напоминая себе, что это всего лишь дети, и находя чуткость и понимание для каждого — и для задиры, и для жертвы.       И это работает — не всегда, далеко не всегда, но работает. Когда в глазах Стейси из седьмого вспыхивает понимание, вера, радость — от того, что ее видят, не ее внешнее, а внутреннее, ее понимают — этот странный мистер Уилер, рассказывающий о судьбе Гэтсби и ставящий за тест «Б», оказывается на одном с ней уровне, готов выслушать, понять и помочь; или когда Джереми, спортсмен и отличник, вдруг позволяет быть себе уязвимым, сомневаться, переживать, ищет совета, а на самом деле — просто безопасное пространство и тишину; тогда, тогда Майк понимает — это работает.       Дети остаются детьми, мысли, высеченные родителями у них на подкорке, не исчезают в один миг, но что-то определенно сдвигается с места где-то у них внутри.       Тем не менее, в коридорах Майк из раза в раз врезается в пролетающие мимо клички и прозвища.       И — Холли? Маленькая, хрупкая, ломкая? Неужели она сама не понимает, — даже если ей прилетало подобное, — насколько это не про нее?       Так, к повороту у Бруклинского моста его мозг совсем кипит и плавится.       Холлс ждет его у выхода — как долго? чертовы пробки! — Майк сигналит ей, не желая нарваться на штраф или отчаянно искать парковочное место еще минут пятнадцать. В машину она запрыгивает вся растрепанная и румяная от мороза.       По дороге Майк расспрашивает о классах — литература, углубленный курс физики, остальное — по стандарту. Скоро экзамены, если завалит — пересдача осенью. Могут ли они позволить год перерыва в свете последних событий? Майк не грузит вопросами Холлс, но себя — конечно.       Выбирала ли она колледжи, предметы?       Что об этом думают родители?       Ему трепали мозг всю старшую школу, особенно после победы над Векной. Подумай о своем будущем, Майкл!       Есть ли у Холлс время и силы на это? Мысли неизбежно скатываются к Карен Карпентер, а потому, стоит Уиллу встретить его смазанным поцелуем на пороге квартиры, Майк тянет его в спальню и:       — Что ты знаешь о Карен Карпентер? — от Уилла пахнет растворителем и специями, готовил что-то? Майк греется его теплыми объятиями, сползая головой на плечо. Под ногами — анархия из холстов и красок, обычно выстроенных в шеренгу. Мольберт отсутствует — в кабинете?       — Мм-м, дуэт «Карпентерс»? Ты же знаешь, я не фанат такого, но лет в пятнадцать слушал… всякое. Джейн нравилось, да и мама любит попсу, — Уилл отводит растрепавшиеся волосы, его мягкая — по ощущениям, карамельная — улыбка мажет по лбу.       — Карен умерла, когда нам было двенадцать.       — Ага, ну, я, как ты понимаешь, — Уилл хрипло усмехается. — Немножко пропустил тот период. Да и ты, вообще-то. С чего сейчас об этом вспомнил?       — Келли, — голос срывается на совсем уж больной ноте. Сердечный приступ в тридцать два. — Рассказала о ней. Умерла от сердечного приступа, но… Келли сказала, что у нее была анорексия, — Майк буквально чувствует недоумение Уилла кожей. — Расстройство пищевого поведения, — поясняет.       — Как у…       — Этого мы не знаем, — резко дергает головой. — Нужно… нужно разобраться. С чего бы Холли болеть чем-то таким? У нее никогда не было проблем с весом! Да мисс Харрис нас мучила всю ее младшую школу — вы вообще кормите ребенка? И все такое!       — Уже давно миссис, — автоматически поправляет Уилл. Майк показательно тяжело вздыхает, и он запускает пальцы ему в волосы, разминая кожу у корней. Мурашки неровной стайкой ползут вдоль хребта. — Но что, если дело не в весе? Или… мы же не знаем, почему вообще с Холли происходит то, что происходит.       — Вот именно, — мрачно бормочет Майк, пряча лицо у него на груди и растворяясь в аромате специй. Лимон, розмарин, чеснок. Хоть бы запекал цыпленка! — Мы ни черта не знаем.       — У нас есть название. Кто еще днем кричал мне об этом в трубку?       — Слишком много мыслей. Все время это в голове кручу и никак ума не приложу — зачем бы Холли?..       — Может, однажды она сможет ответить на этот вопрос, — Уилл совсем тихо роняет это ему в макушку, щекоча дыханием. — А пока у нас есть план. У тебя завтра прием?       — Да, заберешь Холли из «Интернэшнл»? Вообще, наверное, оставлю «Тойоту» вам.       — Значит, мне вставать в шесть вместе с тобой? Повезу же ее тоже я тогда. Вот уж спасибо! — Уилл беззлобно ворчит, но даже если бы бесился, Майк бы его понял — с его режимом вставать в такую рань? То еще удовольствие!       — А что прикажешь? К тому же, тебе в «Центр», нет? Как раз завезешь ее и поедешь?       — Прием у психотерапевтов во второй половине дня, Майк! Подростки же на занятиях, — Майку даже не надо смотреть, чтобы знать — Уилл стопроцентно сейчас закатывает глаза, показательно недовольный и вредный. Не удержавшись, слепо тычет его пальцем в надутую щеку и по-идиотски хихикает. Уилл, конечно, подхватывает за ним. — Прогуляюсь к пирсам, что ж. Или на Вест-Виллидж. У меня как раз заказали «что-нибудь аутентичное, с атмосферой старого города». Набросаю что-нибудь. И, может, подъеду пораньше, поболтаю с Дженной или пороюсь в библиотечных архивах.       — Вырезки из «Джей-Си-Си-Пи»?       — Почему бы и нет! Не домой же ехать? Больше в пробках простою.       — Извини, что я так… без предупреждения. У Фионы было окно, вот я и…       — Да что ты, — Уилл вздыхает, нежно целует в краешек уха — Майк тут же алеет и плавится. — Хорошо, если хоть один из нас не чокнется к концу этой недели.       — Ага, а сегодня только понедельник, — мрачно вздыхает Майк.       — Кстати, о понедельниках и Карен. Ты не звонил домой?       — Холли попросила этого не делать. Я готов прислушаться… пока что. Нам все равно нужно самим понять, с чем именно мы имеем дело. А мама потом… может, прольет свет на то, как же так вышло.       — Сильно на нее не надейся тоже, Майк. Вспомни себя подростком — много ли Карен знала о том, что с тобой творится?       — О, не припоминай! Отец до сих пор делает вид, что это была экологическая катастрофа. Всего-лишь какое-то землетрясение!       — А демогоргон — жертва экологической катастрофы? — Уилл усмехается. — Химикаты, лаборатория, все дела.       — Тогда мы тоже те еще жертвы, — хмыкает Майк. — Где моя компенсация?       — Мы не заперты в лаборатории и не стали препаратами — и на том спасибо. Хорошо, что после «смерти» Джейн они свернули программу.       — Ариадны, — очередь Майка автоматически поправлять. Хотя он сам то и дело сбивается на именах, перемены — не его сильная сторона. Взять ту же Ленору. Или пропажу Эл еще раньше.       Мэйфилд вот неизменно ворчит — «уже давно Синклер, Уилер, попробуй пропить лецитин»!       Майк криво усмехается и продолжает звать ее старой фамилией уже назло, хотя семью Синклеров просто обожает. Элли может вить из него веревки сколько угодно, а он с восторгом будет вешать на холодильник и в гостиную новые ее рисунки и хвастаться успехами перед всеми знакомыми и друзьями. Ну, не то, чтобы они не знают всего этого от Лукаса и не слышат повторно от Уилла.       Такая уж участь — быть частью партии. Общие воспоминания, травмы и, неизбежно, будущее. Даже если ты на другом конце страны или мира.       Внутренности мягко печет от этих мыслей. Майк улыбается, изрешечивает мелкими быстрыми поцелуями лицо Уилла, царапаясь о щетину, нежно ведет носом к виску, позволяя себе на пару минут провалиться в эту хрупкую общую нежность.       Очень скоро ее придется разорвать. Ему — эссе, Уиллу — прогулка с Холлс по Манхэттену. Совместный ужин, пустая тарелка — белеющее пятно, тяжелый душный сон. Утро. Поставить на перемотку.       — Да, хорошо, — запоздало бормочет Майк в эти мягкие объятия. — Она не звонила?       — Обещала на прошлой неделе, но будто бы ты не знаешь ее — наверняка опять где-то в глухой деревушке, без сети и цивилизации. Джонатан сказал, что она подумывает снова вернуться в Нельсон.       — О, тогда что нас ждет раньше? Ее звонок или посылка? — фыркает Майк, но с трепетом предвкушает, как будет раскладывать на полу в кабинете аккуратно завернутые свечи откуда-нибудь из Китая, самодельные украшения, еще один неизменный связанный шарфик, керамическую чайную пару, которая обязательно найдет свое место у них на кухне.       Может, в этот раз еще и фотографии? Или новые открытки?       Ее бывший, Мэтт, — свободный художник, как Уилл, отправлял с ее посылкой парочку своих гравюр, переехавших к Синклерам. А потом и на мусорку, когда после расставания с ним Эл-Джейн сорвалась в Португалию в свой очередной перерыв на самопознание.       Макс точно хранит парочку расписанных от руки тарелок из той поездки. Эл-Джейн любит набираться опыта у древнейших мастеров, а потом этот опыт неизбежно расфасовывается по городам и странам.       Такая уж участь — быть частью партии.       Разумеется, наиболее внушительная коллекция была у Хопа. Майк любил на каникулах гулять среди полок отдельно выделенной под Эл комнаты — целый музей, но не прошлого — настоящего и будущего.       В прошлый раз заглядывать к Джойс было особенно горько.       Все эти полки остались нетронутыми, в полной сохранности, но из них никак не складывается настоящий человек, бывавший тут слишком редко, чтобы не наводить на себя подозрений.       Эл будто вечно касается всех их своими тонкими призрачными руками, оставляет напоминания о себе тут и там, всегда недостижимая, всегда нереальная.       И тем не менее, она всегда рядом. Почти незримо, в мелких деталях, из которых скроена их жизнь. Парочка его свитеров, кружка в учительской, открытки и фотографии. Все еще огромная часть его жизни, их с Уиллом жизни.       Такая уж участь.

* * *

      Закатное солнце переливается через края рыжих старинных зданий, плавит сугробы на Вест-Виллидж. Ноги заплетаются в этой снежной каше, шарф совсем не спасает от пронизывающего ветра, портфель не дает спрятать руки в карманы пальто, и       все бесит!       И дело, конечно, в первую очередь, в том, что внутри копошится водоворот из мыслей-чувств-списков, этого всего опять так много, и сейчас придется выплевывать из себя, искать внутри ответы на неудобные вопросы, перескакивать через собственные убеждения и когнитивные искажения.       Майк морщится, со всей силы пинает сугроб — липкий снег подскакивает всего на пару футов, тут же тяжело сваливаясь обратно. Хлопья похожи на пепел. Он тяжело вздыхает.       Путь к кабинету Фионы спустя месяц перерыва все тот же — коридор приятно-пустой, взгляд может зацепиться только за парочку интерьерных абстрактных картин, совсем нейтральных, чтобы не сбивать с потока собственных мыслей.       Не на машине, а потому приезжает почти впритык, за дверью — плотная тишина, Фиона приветствует его кивком и мягкой улыбкой. У нее рваная стрижка, как у Бобби Филлипс в недавно вышедшем научно-фантастическом фильме. Уилла привлекла идея, но реализация разочаровала обоих, и весь путь от кинотеатра был наполнен возмущениями и спорами о том, кто где конкретно поминутно облажался.       Сегодня Фиона в кашемировом синем свитере — подходит к ее глазам — и голубых джинсах-клеш. Она присаживается на кресло напротив, прихватывает блокнот с ручкой и стандартно предлагает чай, а Майк стандартно неловко отказывается.       — Как прошла ваша неделя, Майк?       И он открывает рот.       Слова льются потоком, взгляд мечется от цветов в горшках — в стройный ряд на подоконнике — до расплывчатых пятен на бежевых стенах — дерево, серо-зеленый, кирпично-терракотовый. Никогда не удается рассмотреть, даже спустя два с лишним года. Что-то из этого — такие же абстрактные картины, несколько благодарственных писем и дипломов, отодвинутых совсем в угол, чтобы не брать на себя внимание. Книги на полках. Большое окно, сквозь которое бьет солнечный свет, удивительный тут, среди тесных кварталов старого Нью-Йорка.       Само здание — лишнее тут, неоправданно новое, наполненное офисами и кабинетами под сдачу.       Майк может дойти сюда по памяти, с закрытыми глазами. Маршрут изведан бессчетное число раз, в разные месяцы, недели и дни, порой — с перерывами-передышками на пару недель, а в последний год — и месяцев, но все равно такой неизменный.       В самом начале отношений Уилл даже забирает его отсюда с нескольких сессий — не на машине, тогда еще на метро, но Майк быстро отказывается от этой затеи. Ему нужно это пространство, эта тишина — до и после, только на себя, на то, чтобы осмыслить-прожить-пережить-уложить.       И вот сейчас слова выбиваются из грудной клетки одновременно потоком и рваными клочками, приходится укладывать в них последнюю неделю, а то и весь месяц. Конечно, больше о Холлс. Неизменно — об Изнанке и прошлом. Неотвратимо — о настоящем, об иллюзии нормальности, для которой находится лишь смирение. И неизбежно, когда настает очередь Фионы задавать точные, емкие, бьющие точно в цель вопросы, — о родителях, о пережитой внутренней гомофобии, о собственной ценности и целостности и       об Эл,       о Уилле.       О рассказчике, которому никогда нет места в тесных жизнях вокруг.       — Вы вините себя в происходящем?       — Конечно, я себя виню! — Майк фыркает, пальцами — в растрепанные волосы, посреди недели растрепанные, совсем небрежные, не укладка как у отца, его собственная хаотичная жизнь. — И я знаю, что вы скажете! В этом нет моей вины, от меня не зависят чужие жизни и выбор, я знаю, знаю! Но теперь я вижу, теперь я замечаю — ей плохо! Ей чертовски плохо! Теперь у меня есть название — анорексия, и я все еще ни черта не знаю, Фиона! У нас есть план, но в нем так много переменных, так много обстоятельств, и… — слепо хватает губами воздух и все равно задыхается.       Окно чуть приоткрыто, морозный февральский воздух вьется внутри, а ему все равно душно и липко.       — И это пугает? — осторожно спрашивает Фиона, параллельно отмечая что-то в блокноте. — Что обстоятельства выше вас?       — Да, это пугает, от меня ничего не зависит, я не знаю…       — Это потеря контроля, верно? Майк, вы помните, о чем мы говорили на последней встрече?       Майк прикрывает глаза, впиваясь пальцами в обивку.       — Что жизнь — штука несправедливая. Не все можно взять под контроль. Не все можно написать и придумать, — он прикусывает щеку изнутри. Слова вытряхиваются вместе с осевшей внутри пылью, знакомые, прочно устоявшиеся. Им не год и не два. Им целая вечность. — Это не мои кампании в «ДнД», — вдруг лезет откуда-то. Далеко не в первый раз.       Печальный чайный взгляд Эл, ее мягкая сухая ладонь на щеке, во взгляде — обещание. Тогда Майк не расшифровал, чего конкретно, не подумал, не догадался.       Не заметил.       Такой невнимательный. Всегда невнимательный к самым близким.       Внутри ноет и кровит. Это рану хочется заткнуть, залатать срочно, вот прямо сейчас, но удается только сдирать вновь и вновь присохшую корочку. Фиона говорит ему однажды: какие-то наши травмы, установки — уже прочная часть фундамента, рушить их, резко перекраивать — снести к чертям все.       Но это — не его мысли. Не его слова.       Но его грабли.       — Это слова Элевен, так? Вы давно не вспоминали их.       — Я… Думаю… То, что происходит с Холли, очень напоминает обо мне. О моем прошлом. Она растеряна, я вижу. Боится. Но кусается всякий раз, стоит обратить на это внимание, предложить помощь тем или иным способом. Она… она не подпускает меня к себе.       — Майк, я задам вам один вопрос? — Фиона смотрит на него прямо, открыто, но не давит. В ее голосе — нейтральная мягкость, как плед на диване в гостиной. В него не укутаться, но без него — жестко и неприятно. И диван страшный, потому что достался от Венди вместе с квартирой.       Майк едва заметно кивает — почти что дрожь.       — Чего вы боитесь больше: того, что происходит с вашей сестрой, или того, что вы никак не можете на это повлиять?       Майк рвано дергается, точно пружина пистолета. Ожидаемо, но все равно наотмашь.       — Вы знаете ответ, — сухо каркает он, хотя хочется завопить: да нет же, Фиона, вы ни черта не понимаете, опять вы про старое, дело не в этом!       Но вообще-то, абсолютно точно — в этом.       — Я хочу его услышать от вас, Майк. Такой, какой вы сочтете нужным.       — Конечно, меня пугает, что от меня ничего не зависит! Как и всегда, как и во всем! Мы с Уиллом может составить бесконечное количество планов, сделать то и это, но, в конечном итоге, — это про нас самих! Это наше «разобраться», наша зона ответственности. Это как… как… борьба с ветряными мельницами! Абсолютно бессмысленная! Потому что Холли там, за дверью. С ней происходит это все! Не с нами!       — А что об этом думает Уилл?       — Он… он тоже боится. Тоже переживает. Но что он понимает! Это ведь!..       — Это ведь не его сестра, да? — Майк морщится. — Но давайте вернемся на секунду к Элевен. Она — его сестра. Вы говорили о потере, о жертве. Уилла это тоже коснулось, правильно? Не думаете, что он все-таки способен вас понять? Опять же — что об этом думает Уилл?       Майк загнанно дышит с минуту, опять она ловит его на этих противных, ужасных мыслях. На собственной необоснованной исключительности.       Майк опять замыкается на себе.       Фиона молчит, давая ему время, пространство, возможность собрать себя из этих слов, этих мыслей. В этом кабинете не существует правильного и неправильного.       Есть только его личный опыт.       — Что мы команда. Что вместе мы справимся, выдержим. Не саму Холлс… нет… но то, что с ней происходит. То, как это влияет. На него. На меня. Что я не один, и это… это должно быть хорошо. Но это все равно… чертова беспомощность.       — Майк, — Фиона вновь делает какие-то пометки, скрипит шариковая ручка по листу. — Вы говорите: «должно быть». Это ваше мнение?       — Это… Я. Уилл старается. Он… я рад, что он вместе со мной в этом. Что можно сбросить с себя часть ответственности, что можно паниковать, можно… с ним можно. Но, в конечном итоге, это ни к чему не приводит. Мы топчемся на месте.       — Потому что это не спасает вашу сестру?       — Да. Да! Иначе зачем это все?       — А вы как думаете? — Фиона осторожно улыбается, ее кристально-голубой взгляд — пулей навылет. Прямо в ту самую уязвимую рваную рану. Сердце колотится где-то в глотке.       — Для… для меня. Я не могу повлиять на то, что происходит с Холли. Не могу это контролировать. Она не подпускает меня, да… но еще это выбор. Ее решения, ее состояние никак от меня не зависят. Только мои собственные.       — Это отличная мысль, Майк, вам так не кажется? Вы можете помочь себе.       — Но… Да. Но меня пугает неизвестность. Что дальше? Я — не центральное звено, я могу только разобраться. Вместе с Уиллом. Холли я могу только задавать вопросы, и где гарантия, что она на них ответит? Что это будет полезно? Я опять лишь наблюдатель, рассказчик.       Это не одна из твоих игр, Майк.       — Как думаете, Холли и Уилл тоже вас так воспринимают? Как рассказчика?       Уилл — точно нет. Он спрашивает его мнение, ждет его решений, дает пространство, если нужно. Готов перехватить руль, нажать на тормоз или газ, но — это никогда не аксиома. Если Майк скажет «нет», Уилл разожмет ладонь в ту же секунду. Порой требуется время, чтобы объяснить мотив, но никогда — чтобы уговаривать.       Это железное правило. Для обоих. Всегда, с самого детства.       Они есть друг у друга. Уилл — не его опоры и сваи, но это не делает Майка менее значимым, легким и прозрачным.       Эй, я тоже тут. Рядом.       Ты тоже, помнишь?       Майк медленно качает головой.       Холли с ним разговаривает. Задает вопросы, пытается понять. Не отталкивает, пусть и боится.       Чего?       Его?       — Она меня боится. Но… я не понимаю. Это пугает больше всего, я… я ведь предложил маме это. Забрать Холлс. Это не ее идея, пусть и… У меня будто не было выбора. Я знал, что нужно сказать, знал уже во время разговора, что в выходные мы сорвемся в Хоукинс. Такая была цель — дать Холли безопасное пространство. Быть рядом, но — не рядом. И это должно было работать, я ведь… у меня ведь получается! С другими! С Уиллом, с Эл, в школе… Но я думал, это подростковый бунт. Я знаю, что это такое. Я могу… могу показать, как с этим справиться. В конце концов, я учитель!..       — Но проблема тоже оказалась неизвестной? Как и ваша сестра? Вы говорили — вас напугало то, что вы ее не знаете, так? Как думаете, может ли у нее быть такое же мнение?       — Не совсем понимаю… Она же! Да она же с детства меня видит! Мама сто процентов рассказывает ей все на семейных ужинах, потому что иначе будет тишина! А Карен Уилер не выносит тишину! И почему это должно пугать Холли? Я… вот же я! Хожу, разговариваю, провожу с ней время…       — У вас были определенные ожидания на ее счет. И картинка не совпала с действительностью. Вы говорите, что вас это напугало. Вы увидели в своей сестре самого себя. Как вы думаете, можете ли вы тоже не оправдывать ее ожиданий?       — И… это ее пугает? Что я… отличаюсь? — Майк хмурится. Холлс, дрожащая, вся ало-пятнистая, навзрыд и — «почему ты не накричал»? Ее ожидания не бьются с реальностью, она теряется, не знает, как реагировать.       Это пугает ее.       Потому что это — небезопасно. Незнакомо.       Это… потеря контроля.       Черт, на него смотрит его собственное отражение. Бледное, растрепанное, почти призрак.       Но — определенно его.       Фиона молчит, давая ему закончить мысль. Сформулировать до конца.       — Она тоже боится потерять контроль. Этот хаос… Реакции родителей ей знакомы. Я и Уилл — это неизведанная территория. И… новая школа, новые люди. Это все хаос. Переменные. Это она сказала… про переменную. И… так много всего. Ей страшно?       — Хаос. Интересный выбор слова. Вы описали внешнее, то, что окружает вашу сестру. Как выглядит ваш хаос?       — Он… он внутри. Мысли, эмоции, вопросы. Списки дел. Планы на месяц вперед.       — Планы — похоже на четкую структуру. Почему тогда хаос?       — Потому что их много. Они постоянно меняются. Я бегу, но ничего не успеваю. И все… все валится из рук. Уилл, он… знает, как это у меня бывает. Если я попрошу, он подхватит. Но… не могу же я перекладывать на него все? Я помню, что это его выбор! Но… не до бесконечности же? И я остаюсь с этим снова один. Снова за дверью. Снова.       — Эта дверь. Иногда вы остаетесь снаружи. Иногда внутри. Но как она открывается? Только в одну сторону?       — Я… я думаю, — Майк жмурится. Слизистую пронзает тревожной резью. — Думаю, что в обе. Обе стороны.       — Тогда вы тоже можете ее открыть. Как вы думаете, Майк, что вы выбираете?       Ответ ему давно известен.       — Не… не открывать. Потому что так безопаснее. Я могу оставаться там, где все зависит только от меня. Где я… придумываю истории. Планы. То, что я контролирую.       — Это похоже на когнитивную перегрузку. Перед вами множество вариантов, и это не утешает. Это вызывает тревогу, парализует. И множество «что, если»?..       — Это… как с Холли. Много вариантов, но каждый зависит не только от меня. Кажется, что вообще не от меня. Я не центральное звено. Я — тыл. Безопасное пространство.       — Майк, вы сказали, что дверь открывается в обе стороны. Может ли за этой дверью быть Холли? Может, она тоже парализована? И боится ее открыть?       — И что тогда? Никто никогда ее не откроет! Это же бред какой-то!       — А разве вы уже не открывали эту дверь, Майк? Не для Холли. Вы говорили, что Уилл подхватит ваш груз, если вы попросите. И с Элевен — вы ведь не бежите ее искать, правильно? Вы даете ей этот выбор — оставаться рядом или бежать. Делать вас частью своей истории или нет. Но вы говорили ей о том, как это важно для вас. Открыла ли она дверь? Свою — для вас?       Майк кивает, продолжая жмурить глаза. Веки жжет солью.       — И я… я открывал. Для нее, для Уилла.       — А для вашей сестры? — Майк морщится.       — Думаю… нет. Мне казалось, что открывал, но… это она сама. Задает вопросы, пытается понять.       — Вам это ничего не напоминает?       — Меня, — Майк горько хмыкает. Слезы неизбежно начинают печь уже и щеки, скатываясь к подбородку. Он знает, что на подлокотнике — упаковка салфеток. Но не может пошевелиться. Это парализует. — Возможно… ей кажется, что от нее тоже ничего не зависит? Она тоже… пытается контролировать. На безопасном расстоянии. И дверь остается закрытой.       — И вы не можете сделать за нее этот выбор. Потому что он принадлежит ей. Как и ее тело, ее питание. Но это не значит, что вы беспомощны. Это — не настоящий паралич, это — тревога внутри вас. Ваш хаос.       — Я… могу открыть дверь? Но что, если ей нужно не это? Вываливать на нее свои проблемы? Ей и так непросто!       — Вы правы. Она в незнакомом городе, в новой школе, у нее в жизни новые правила и распорядок. Это тяжелая ноша. И вам необязательно добавлять к ней что-то еще. Более того, это тоже выбор вашей сестры. Вы показываете, а не кладете. Что вы чувствуете, когда Уилл делится с вами своими чувствами?       Майк думает всего мгновение.       — Облегчение. Это… словно дает мне право. И пример. Как… как выносить это. Как проживать.       — Под «этим» вы имеете в виду его или свои чувства?       — Свои. Его… я могу его выслушать. Дать совет, если он попросит. Обнять, просто быть рядом. Но его чувства… он проживает их сам. Просто это служит напоминанием и для меня? Что так можно.       — И это приносит вам облегчение, так? Значит, это не становится ношей для вас — когда он открывает дверь? Как думаете, может ли это быть взаимно?       — Я… — Майк распахивает глаза. Все равно в этом нет никакого смысла, вот он весь — нараспашку, рана сияет и жжется, но каждая новая слезинка вымывает из нее эти песчинки. Старые мелкие осколки, какие-то — слишком глубоко, каким-то нужно больше времени. Но с каждым приемом, каждой сессией их становится меньше.       И однажды, возможно, у этой раны будет шанс зарасти без нарывов. Без осколков внутри.       — Я думаю, так и есть. Это все разговоры. С Уиллом они работают. Мы… мы учимся друг у друга. Узнаем друг друга. Раньше, сейчас, всегда. И дверь… в ней всегда есть щель. Она открывается — то туда, то сюда. И это помогает.       От раны останется шрам.       Но не рубец.       Однажды он заживет совсем. Не загноится, не будет болеть, напоминая о себе.       Снег перестанет превращаться в изнаночный пепел.       — Я могу дать Холли пример. Что так тоже можно… приоткрыть дверь. Отпустить контроль. Что хаос, он… его не нужно контролировать. Иначе его будет все больше и больше.       Энтропия стремится к максимуму. Точно.       — Я, — Майк поднимает на Фиону слезящийся жгущийся взгляд. Снова не разглядел ни единого пятна на стенах — где картины, где письма, дипломы? — Про свой хаос. Свои мысли, эмоции. Я просто приведу пример. И… оставлю дверную щель?       И это будет не его выбор — приоткрыть посильнее или захлопнуть.       Пугает. Конечно, это пугает.       Но не обездвиживает.       — Звучит как целостный план, который допускает пространство для маневров. Майк, — Фиона тянет губы в короткой улыбке. — Наше время подходит к концу. Как вы себя чувствуете?       — Я… думаю, облегчение. И сумбур. И… страх. Но он не парализует, он… просто есть. Перед будущим, перед неизвестностью.       — Я рада это слышать. Попробуете приоткрыть дверь до следующей сессии? И постарайтесь проанализировать, какие чувства это у вас вызывает.       Майк криво улыбается, кивая. Мышцы сводит судорогой.       Рана становится чуточку чище.