мы гордимся тобой

      Путь до «Восьмой Авеню» — ближайшей к нему станции метро — наполнен цветами, запахами, звуками. Буферная прослойка, отделяющая его от мира, растворяется, как сахар в чае, воздух скроен из гула автомобилей, разговоров прохожих, скрипа тающего снега, ржаво-медового света фонарей, растекающегося тут и там, колкого мороза, кусающего щеки. По растрепанным волосам гуляет ветер — шапка осталась забыта в учительской, но сейчас — это лишь неприятная мелочь в череде событий за день.       Шарф по-прежнему не спасает от ветра, к вечеру холодает, в нос забиваются пестрые остро-пряные запахи из уличных забегаловок, метро — теплое, плотное от согретого воздуха, нос течет, заледеневшие руки обжигает контрастом. Мысли ровным строем текут одна за другой, Майк, без наушников и книжки, тонет в них,       но не захлебывается.       Дверь надо приоткрыть. Никаких совместных приемов пищи, хорошо, но надо организовать другой досуг на троих, чтобы Холлс не врастала в выделенную ей комнату насовсем. Чтобы видела — бывает по-другому.       На том берегу реки есть жизнь.       Мир не рушится, даже если — рушится. Это иллюзия, когнитивное искажение, установки, вросшие в надкостницу.       Как-то ненавязчиво поделиться сегодня опытом сессии с Фионой?       Холлс же явно не помешает общение со специалистом. Тем, кто будет к ней чуток и осторожен, кому знакомо ее состояние, кто может разгадать причины без допросов.       Поезд проезжает под четырнадцатой улицей, ныряет под реку, скрип колес ввинчивается в уши, приносит с собой аромат раскаленного машинного масла, на «Бедфорд Авеню» раздвигаются двери, выплевывают совсем рвано-пеструю кучку народа — парочка торгашей травкой, уличный музыкант с гитарным чехлом наискось вдоль спины и он сам — умытый слезами, вытащивший из себя парочку мелких осколков.       И вот ему… тихо.       Не так, как после тренировки.       Эта тишина совсем особенная, совсем умиротворяющая, но все равно колкая — в ней отголосками звенят пережитые эмоции, расковырянные ранки, и вот тебе одновременно и пусто, и слишком.       Майк замирает на Седьмой улице, приклеенный к уличной группе, орущей что-то совсем дикое, сумасшедшее, грязное и злое. Дергает уголком губ в кривой ухмылке — Холли бы понравилось. Уилл бы поморщился, но замер бы рядом из вежливости.       Звучит как что-то, под что Майк мог бы торчать в пробках на пути в Парк-Слоуп. Самое то для раннего утра понедельника.       Он жалеет, что не имеет привычки носить диктофон и — вообще диктофона. Может, через пару лет его встроят в телефоны? Сама функция звонков вообще без проводов еще недавно казалось сумасшедшей! А интернет! Кто знает, что еще придумают?       Но сейчас у него никакой возможности записать эту концентрированную злость, анархию в чистом виде, а потому Майк позволяет себе погреть уши еще недолго, хотя в остальном он насквозь промерзший, сырой и заледеневший.       Квартира встречает его неожиданно громкой музыкой в кабинете, липко-сладким запахом яблок и корицы, терпким — кофе, горьковатым — одеколон Уилла, выныривающего из распахнутых дверей, приветствующего его мягкой улыбкой и объятиями. Губы коротко задевают мочку уха, низ живота скручивает в тугой приятный узел:       — Я притащил кучу всего из библиотеки. Есть что обсудить, — теплые ладони ненадолго ныряют под тяжелое пальто и прилипшую к коже рубашку, подушечки пальцев торопливо проходятся по его ребрам и еще немного ноющим после тренировки мышцам — легкий приятный отголосок, стоит повторить. Уилл притягивает его к себе, греет дыханием замерзший нос, и Майк рассыпается звонким смехом, выбивающимся из грудной клетки совсем без усилия. — Люблю тебя видеть таким, — уже громче говорит тот, и во взгляде — терпкая нежность, гордость, мягкий восторг.       — Чудеса психотерапии, — хмыкает Майк, пожимая плечами. Вешает пальто, снимает себя с шарфа, буквально на мгновение вплавляется в Уилла совсем, прижимаясь крепко-крепко.       — Поделишься? Если хочешь, — еще один теплый согревающий поцелуй — в висок. — А мы строим город в «СимСити» и слушаем музыку. Кажется, я не такой уж и отстой для современных подростков, — фыркает Уилл в усмешке.       — Не рассчитывай на это особо, у Холлс к тебе предвзятое отношение, — Майк почти что — подумать только — хихикает! Внутреннюю пружину распускает, дышится совсем легко, свободно, не нужно счета, не нужно саморегуляции, нужно — просто быть. — И я сейчас тоже буду тем еще нудным придурком, потому что — «СимСити»? И до этого вы гуляли! Неужели у Холлс нет никакой домашки?       — И правда нудный придурок, — нежно, флиртуя, тянет Уилл. — Она сказала, еще ничего не задали толком. Может, лично ее еще никто не нагружал, все-таки новенькая, дают влиться?       — Может, — Майк дергает плечом. — Ну и даже если ей что-то задали, а она не делает — не глупая, понимает, что ей же и разгребать. Хотя очень хочется постоять над душой и проконтролировать.       — Ой, — Уилл закатывает глаза. — Своим «режимом Джойс Байерс» я тебя понимаю, но как тот, кто помнит тебя в школе, — заткнись и иди пить кофе с пирогом. Я его сжег, но все равно получилось неплохо.       — Поэтому я говорю, что хочу, а не делаю, — Майк, не удержавшись, скользит вправо и дергает Уилла зубами за колечко в ухе, нагретое теплой кожей, горьковато-металлическое. В ответ получает абсолютно заслуженный пинок коленкой и под ворчание все-таки идет мыть руки.       И когда Майк, продолжая жевать пирог — и ничего не «неплохо», отлично вообще в сравнении с его кулинарными навыками! сладость с мягкой яблочной кислинкой, нежное, чуть горькое от гари тесто — входит в кабинет, звонко стуча кружкой о стол Уилла, сейчас пустой, Холлс поворачивается к нему, отвлекаясь от экрана.       — «СимСити»? Почему не «Цивилизация»? — перебивая «Джой Дивижн» из колонки. Музыкальный центр, к которому она подключена, Майк не забудет никогда — хотя бы по тому, как тащил его, матерясь, на этаж по узкой лестнице, не разбирая дороги и не видя собственных ног. Его подарок Уиллу на прошлый день рождения.       Ему бы место в гостиной, но, так уж вышло, из-за специфики их профессий, что сосредоточение техники — кабинет. В мастерской Уилл любил творить, используя наушники и кассетный плеер, а Майк вообще предпочитает тишину, чтобы не создавать какофонию в сочетании с совсем уж громкими мыслями.       А вот после проверки тестов — пожалуйста. Поорать под музыку — его любимый способ эмоциональной разрядки, когда не находится сил на самые-самые любимые — бумагомарательство и секс.       — Мне хотелось чуть больше веселиться, чем думать, — пожимает плечами Холли. Она — укутанная в теплый Уиллов кардиган, пестрый, вязанный, волосы — растрепанной косой, голубой и розовый подмигивают. Майк моргает.       — Не могу тебя винить, — усмехается он, опираясь бедром на край стола. — Как ты? — ломкая и тонкая, свернутая в почти что узел, но сейчас — мягкая, то ли утомленная, то ли успокоенная тем, что выходные немного подтерлись из их с Уиллом памяти, не всплывают в разговорах, а жизнь идет.       — Если ты про школу, пока ничего не понимаю, — Холли морщится. — Не в смысле программу, а в смысле… как я. В остальном — нормально. Строить дома — это прикольно, — дергается в ассиметричной улыбке.       — Мне тоже нравится иногда так залипать, — Майк — отражает зеркально, тянется к кружке, глотает горько-терпкий кофе. Немного ноет спина от длинного рабочего дня, но, кажется, разминка в виде прогулки до метро и от метро идет ему на пользу. — Не спросишь, чего это я тебя сегодня бросил?       — Не бросил. Уилл же подвез и забрал, — снова пожимает плечами и добавляет, уже поворачиваясь к экрану лицом: — И он сказал, что ты ходил к психологу или что-то типа того.       — Угу, — Майк валится на стул, опираясь локтем, чтобы взглядом тоже нырять в экран.       — Не знала, что ты ходишь к психологу, — кажется, Холли сама дает ему все карты в руки, даже того не понимая. Майк не то чтобы знает, о чем именно ей рассказать — не о самом личном же, даже Уилл не знает конкретно, над чем именно они с Фионой воюют, только в общих чертах.       Но можно начать — хотя бы с самой поверхности. Может, уже это вдохновит Холлс если не обратиться за помощью, то хотя бы задуматься о ней?       Майк был бы рад найти ей самого лучшего специалиста, того, кто подошел бы именно ей, даже если тот будет драть с них больше сотни баксов в час. Зарплата учителя, пусть и учителя в Парк-Слоуп, взвоет отчаянного от такого, но они переживут, справятся.       Только бы Холлс задумалась — для начала.       Только бы пустая тарелка на краю стола перестала белеть и скалиться.       — Я мало с кем делюсь этим фактом, — еще глоток кофе. Вдруг замечает — глаза не закрываются, но в теле нет привычного накопившегося напряжения, даже лицо расслаблено, совсем не подернуто липкой пленкой раздражения. И пусть в голове — вновь волной отчаянный сумбур, рядом с Холлс пока что иначе никак, но он не сводит с ума, не прибивает к полу, распиная. Жизнь идет. — К психотерапии достаточно предвзятое отношение. Но мне помогает. Уилл тоже раньше занимался с терапевтом.       — Он говорил. А ты — ты, мм-м, не похож на того, кто увлекался бы подобным.       — Да? — Майк выгибает бровь. Разваливается на стуле — у Уилла он скрипучий, не самый удобный, потому что у того нет нужды сидеть на одном месте часами. Нужно встать, отойти, посмотреть с другого ракурса, освежить взгляд, иначе он мылится и мутнеет. С эссе так не работает, спина ныла месяцами и — пришлось искать стул поудобнее, компьютерный, на колесиках. За ним сейчас и сидит Холли, подтянув одну коленку к груди, а другую подмяв под себя. Вся теряется в этом пестром вязаном кардигане — сплошная абстракция. — Почему ты так думаешь?       — Не знаю, — Холли опять дергает плечом. На его глазах строится гидроэлектростанция — щелкает мышка, звучно отбивают пальцы по клавиатуре, открывается серое меню с графиками и диаграммами. И это — чтобы не думать? Хотя в сравнении с «Цивилизацией» играть действительно проще, но Майк как-то пытался под пиво играть и в одно, и в другое, и решил, что читать Пруста в оригинале — и то легче. Даже под пиво. — Ты… часто злишься, много говоришь о том, что ничего не знаешь и не понимаешь, и… не знаю, — Холлс взмахивает рукой.       Майк задумчиво хмыкает, закидывая ногу на ногу. Шуршит ткань брюк, натягивается рубашка, кое-где выправленная заботливыми руками Уилла, — надо бы переодеться.       Слова Холли напоминают его собственное представление о психотерапии пару лет назад. О том, что есть правильные и неправильные случаи. Но когда от собственных осознаний мир буквально трещит по швам, хочется сбежать — из своего тела, из этих мыслей, из этого города, а может, вообще из страны… ты либо сдаешься, либо цепляешься всеми силами.       Майк выбрал вцепиться. Сбежать в не очень-то знакомый Нью-Йорк, благодаря связям Нэнси прознать о вакансии учителя в небольшой школе на задворках Бруклина, устроиться, доползти до порога «Центра» со словами — я уже давно не подросток, но я не знаю, куда мне идти. И найти себя в этом — собрать из драных осколков на сеансах с Фионой, встретить Уилла и — впервые — не сбежать от своих чувств и когда-то лучшего друга, а потом — наконец сделать первый глубокий вдох.       Начать знакомство с самим собой.       — Я и правда ничего не знаю и не понимаю, — Майк мягко улыбается, шумно отхлебывает кофе, он, холодный и горький, — свободным падением в пищевод. — Ни у кого нет инструкций, как жить эту жизнь. А если вдруг есть — могли бы и поделиться! — звонкая усмешка. — И психотерапия — ну, она не то, чтобы учит, как жить, скорее, как понимать себя? Быть внимательнее к сигналам тела и собственным чувствам? Ну, и показывает другие способы справляться со всяким.       — Типа? — Майк замечает, что плечи Холли напрягаются, она замирает, взгляд в экран — стеклянный, замерший. Думает о себе?       Своих способах справляться?       Майк бы подготовил целую речь на тему, почему те — дерьмо собачье, но должны же быть причины, почему Холлс прибегла именно к тому, к чему прибегла?       Мама с кружкой кофе, пустая тарелка — оскал.       Их же никто не учил, как правильно.       Никого.       Ни маму, ни папу, ни их — маленьких и напуганных, еще и все трое — что Нэнс, что Холлс, что он сам — столкнулись с такой чертовщиной, что и под дурманом травки не привидится. А ведь все были совсем крошками.       Родители и понятия не имели. До Холлс.       Интересно, как справляется Нэнс — сейчас? Надо бы позвонить ей или хотя бы накарябать короткую смс — они не списывались вот уже недели… две?       Но сейчас — сейчас Холли. И, что ж, его способы справляться. Еще пару лет назад они были совсем уж дерьмовыми, но — работали.       И Майк бежал.       От себя, от своих чувств, от своей ориентации, от Уилла — всегда от Уилла.       — Ну… мм-м, ты знаешь, почему я сбежал из Блумингтона?       — А ты сбежал? — на экране вновь пестрый ковер города, промышленные здания, школы, музеи, библиотеки. На краю карты — дорога, ведущая в никуда. Такой ему казалась жизнь в его двадцать два, когда осознаниями прибило, буквально пришпилило, распяло. — Думала, ты просто закончил университет и уехал в Нью-Йорк работать?       — Со стороны так и выглядело, — кивает Майк. — Хотя, конечно, родители были не очень довольны тем, что я «бросаю их», как Нэнс, — о, мягко сказано. Мама просто предпочла расплакаться в трубку, думая, что причина в них, в ней. Хотя еще в его четырнадцать была готова отпустить через полстраны.       Не снег — изнаночный пепел. Майк моргает.       Папа — не отец; обжигает осознанием — устроил с ним долгий разговор, расспрашивал о планах, о причинах, кажется, его ответами удовлетворился и даже вполне тепло, по меркам Тэда Уилера, пожелал удачи, поддержав его выбор.       — О, правда? — Холли закатывает глаза. — А когда вообще они довольны?       — Ну, — Майк дергает плечом. — На самом деле, они оба поддержали меня. И с Нэнси было также. Папа вот уже отошел от дел, а его бывшие коллеги все еще знают о том, где и как устроилась Нэнс. Просто они… боятся? Но гордятся. Нами. Всеми нами.       — Угу, — недоверчиво хмыкает Холлс, но явно не находит в себе сил продолжать мысль. Хотя бы перестает делать вид, что еще залипает в игру.       В его семнадцать ему тоже казалось, что родители говорят совсем на другом языке. Вечно чего-то хотят, а он мечется-мечется, никогда не соответствующий накладываемым требованиям.       Это тоже то, в чем помогла психотерапия, — взглянуть на все сверху, с другого ракурса, не из позиции маленького напуганного ребенка, но со всем возможным вниманием — и к нему тоже.       У Майка по-прежнему много вопросов к своей семье. Американская мечта, как же!       Но свои ответы, о себе — он нашел. В себе самом. В том маленьком напуганном ребенке.       С каждым разом обнимать его, защищать, успокаивать удается все лучше.       Но у Холли — другой опыт и другой взгляд.       — Я не настаиваю на своем мнении, — Майк растекается по стулу и задевает носком тапки ножку стула сестры, пиная. Холли чуть отъезжает вправо и поворачивается к нему с возмущением во взгляде. — Извини. В общем, меня тоже многое бесит в нашей семье, я не ханжа. Просто на их поведение смотришь немного иначе со временем.       — Ты говорил о своем побеге, — мрачно перебивает Холли, наконец разворачиваясь к нему всем корпусом. Ясно, ни слова о родителях.       Впрочем, не то, чтобы это удивительно для подростка.       Уж не Майку ее винить точно.       — Да, да… В общем, представь: мне двадцать два, и вдруг меня догоняет осознанием: я врал себе всю жизнь. Бежал от проблем и от близких людей, варился в чувстве вины, выбирал не себя, а других, и думал, что от этого всем будет лучше.       Холли вновь замирает, и Майк буквально видит этот момент: в ней что-то лопается, рвется, это громкий звон, рваная трель, протянутая от ее взгляда, ломкого, прозрачного, как корка льда, к его собственному. Узнавание. В ее глазах — узнавание.       — Тогда объявилась Эл, и… она была такой свободной. А я по-прежнему не мог сказать, что люблю ее. Любил. И ей это не было нужно. А мне… мне не было нужно вообще. Ни спасать, ни быть нужным. Но… нужно. Просто не с ней.       — Тогда ты понял… — Холлс сипит, голос срывается. — Понял, что…       — Тогда я еще ничего толком не понял, — Майк вновь осторожно улыбается сквозь судорогу. Воспоминания все еще бьют — и бьют наотмашь. — Но осознал, что врать себе больше не получится. Что я — не рассказчик чужих историй, а главный герой своей собственной. И она мне не нравится. Так я решил сбежать. Ото всех сомнениях, страхов, мыслей. Сообщил родителям о своем решении, уже когда остановился в комнате на Сансет-Парк. Это тоже в Бруклине, но поприличнее, чем тут, у нас. Благодаря уличным листовкам нашел «Центр», а там — психолога. Менял одного, другого, думал, что это — не для меня, пока не нашел Фиону.       — И она… подошла?       — Да, — Майк вновь цепляет ногой стул Холлс, но уже для того, чтобы подтянуть ее ближе. «Джой Дивижн» уже отшумели свое, а новый диск никто не поставил. Их окутывала тишина, нарушаемая только отголосками уличной анархии и голосом Уилла из спальни — наверное, болтал с Робин или Лукасом, если тому удалось вырваться из череды тренировок? А может, это Дастин? Майк давно с ним не созванивался, интересно, как там его исследование? — Ее посоветовал прошлый специалист, дал контакты. Она уже никак не была связана с «Центром» и специализировалась на работе с уже взрослыми людьми и их травмами. Не только внутренней гомофобией, что мне и было нужно.       — Внутренней гомофобией? Ты поэтому?.. — ты поэтому так долго себе врал — Холлс не договаривает, но Майк это слышит.       Не она одна задавалась этим вопросом раньше. Тем более, когда они с Уиллом объявили партии о том, что теперь вместе. Не сразу, Майка ломало и сводило с ума страхами, потому что одно — вынужденный каминг-аут в шестнадцать из-за конца света, и совершенно другое — когда тебе двадцать три с копейками, и ты просто слепой идиот.       Напуганный слепой идиот, всегда тянувшийся к солнечно-желтому, но обжигавший пальцы. Из раза в раз. По собственной инициативе.       Майка до сих пор тошнит от фиолетового. И красного — любимый цвет Бетти из художественного.       В университете у него уже не было никого, а вот у Уилла появился парень. Карлтон, да?       А ведь Майк сам желал ему этого. Всего и даже больше. Свободы, принятия. А самого крутило жгутом.       Может, это был один из сигналов? Сжирающая отчаянно ревность, жгущая внутренности кипятком.       — Знаешь, когда с детства слышишь… всякое — и в новостях, и по радио, и в школе, а твои родители либо игнорируют эту тему вообще, либо… молчаливо поддерживают все эти… настроения, сложно думать иначе. Даже если твой самый близкий друг признается в том, что он гей, когда вам шестнадцать, а за окном — конец света. Ты все равно бежишь от этих мыслей, от сигналов, которые ловишь тут и там. Это не про меня и не обо мне, это где-то там. Даже если «где-то там» — это Уилл, и ты до смерти боишься его потерять, потому что любишь. Потом, конечно, что-то щелкнуло. Один раз, другой. Но только закончив университет, я нашел в себе смелость взглянуть в лицо своему страху и признать, что это не «где-то там». Это обо мне.       — Это… — Холли переходит на шепот, мечется взглядом по его лицу — испуганно, рвано. — Вау, — она вдруг улыбается. Майк замечает, как ее взгляд тает, становится влажным. Холли быстро-быстро моргает, вновь сжимает себя, обнимая. — Ты и правда Майк Храбрый.       — Ты… помнишь? — он широко улыбается, не удержавшись, чувствует — сейчас правильно. Майк не подбирает слова, не ходит по минному полю, он — о себе, но это работает. Холли тянется к нему в ответ. Меньше десятой, может даже сотой дюйма, но дверь приоткрывается.       — Конечно, помню. И Холли Героическую. Она… она помогла мне, когда я оказалась во власти Генри. Ты. Ты помог.       — На самом деле, — Майк осторожно протягивает руку в ее сторону, скользит пальцами по столу. Холли цепляется в ответ. — Это ты сама. Ты и есть Холли Героическая, даже если иногда кажется, что это совсем не так. И самая главная смелость — признать, что ты чего-то боишься. Что-то не понимаешь. Можешь в чем-то ошибаться. Я вот все еще этому учусь.       — Правда?       — Правда, Холлс. Но я не перестаю от этого быть Майком Храбрым. Или вредным учителем литературы. Или твоим старшим братом. Понять это тоже помогли разговоры с Фионой. Даже сегодня — она вытащила из меня душу, вывернула наизнанку, заставила говорить вслух то, что я прячу от самого же себя в первую очередь, и… мне стало легче. Так это и работает. Ну, вроде.       — Ну уж Изнанки нам хватит, — доносится справа. Уилл замирает в дверном проеме, в его глазах — мягкий ровный блеск. Как закатные блики на Ист-Ривер. Весь он — мягкий, домашний, заправленный в клетчатую фланелевую рубашку поверх футболки с Гарфилдом (Майк обожает видеть его в своих вещах), в джинсах, что все сплошь в пятнах краски — его рабочие. — Не хочу вас прерывать, но мне нужно работать. Новый заказчик позвонил по поводу правок.       — Это для статьи или той вывески на Парк-Авеню?       — Второе. Верхний Ист-Сайд отказывается покупать вино без моего дизайна, — Уилл закатывает глаза. И это Майк тоже обожает. Дерзость, колкость, характер Уилла — весь, без исключения. — Не то, чтобы крутая вывеска заставит богачей пить не в своих роскошных домах, а в малоизвестном баре, но…       — Понял-понял, — Майк со стоном стекает со стула. Буквально заставляет себя двигать сквозь вату расплавленными конечностями. Даже не заметил, как долго они с Холлс сидят вот так — все затекло. Блаженно хрустят разминаемые суставы, он медленно потягивается, и рубашка окончательно выныривает из-за пояса брюк. — Выгоняемся. Мне все равно стоит наконец переодеться.       Да, ему не удалось подтолкнуть Холлс к разговору о ней самой, но вот она — одна сотая дюйма. Дверь приоткрыта.       Может, следующий шаг будет уже от его сестры?       — А я… — Холли спохватывается, встает с кресла, на мгновение накреняется — черт! — Майку тут же хочется подхватить ее под колоть, запаниковать, но Уилл быстрее: обнимает его за талию, утягивает в сторону двери, едва удается подхватить пустую кружку.       В голове неоновой вывеской, резко бьет по глазам: не его зона контроля. Здесь Майк — лишь наблюдатель. Горечь обжигает пищевод, сводит судорогой.       Пальцы зудят от желания схватить-встряхнуть-спасти. Спасти? От себя же самой.       Но. Одна сотая дюйма.       Не рядом, но — рядом.       Не его зона контроля.       Холли самостоятельно восстанавливает равновесие, морщится, — Майк замечает, что она в теплых мягких носках, домашние штаны буквально повисают на тазовых костях. Все-таки мерзнет.       Может, хотя бы чай?..       — Я пойду к уравнениям. Задали на алгебре-два. Уилл, сохранишься за меня?       — Супер, — выдыхает Майк, примерзая лопатками к грудной клетке Уилла. Та мерно вздымается, ровно, осторожно — специально для него. Все же Майк чувствует, как напрягается и подрагивает рука, стиснувшая ткань его рубашки на животе.       Уилла тоже пугает происходящее.       — Эм-м, Холлс? — окликает Холли Майк, когда та уже в дверях. Сначала дергается коса, растрепанная, расхлестанная — сетчатку обжигает ярким пятном голубого и розового, затем только — сама сестра. Прислоняется к косяку, почти что обнимает его в поисках опоры. Керамика острым краем врезается в его ладонь. — Может, выпьем чаю позже? Тебе вроде понравился тот, что прислала Ариадна.       — Да? — скорее вопросительно отвечает Холлс, на мгновение замирает, морщит лоб. — Хорошо. Да. Наверное. Ты… постучишь?       — Постучу, — Майк осторожно кивает, стараясь улыбаться мягко, не нервно. И только когда хлопает дверь комнаты, дергается, зарывается пальцами в волосы, потерянно скрючиваясь, шепчет: — Ну и… дерьмо.       Хочется то ли закричать, то ли расплакаться.       — Дерьмо, — соглашается Уилл, падая на свой скрипучий стул. — Но мы вроде не облажались.       — Вроде, — хмыкает Майк, скашивая взгляд в его сторону. От былой мягкости ни следа — Уилл жесткий, напряженный, заострившийся. Под кожей тенью гуляют желваки. Его собственное сердце колотится где-то в висках. — Хочется свернуть ее в комочек и насильно запереть на кухне. Но хотя бы… хотя бы… чай?..       — Хотя бы чай, — согласно кивает Уилл. — Все равно мы не заставим ее. Точнее, можем, но…       — Будет только хуже, — морщится Майк. Не нужно быть гением — стоит только вспомнить себя в ее возрасте.       — И мы, оказывается, на верном пути. Я… я собрал пару вырезок, статей, публикаций. Одна — прямо о том, что мы ищем. Типа… руководства? Для семей.       — Это… это хорошо, — Майк опускается на кресло, упор на пятках и — мягкое скольжение по плитке в сторону Уилла. Сбрасывает тапку, оглаживает ступней Уиллову лодыжку, ныряя носком за край растянутых штанов. — Значит, сегодня ночью педсовет?       — Скорее, родительское собрание, — не то, чтобы весело хмыкает Уилл, прижимаясь голенью к его резвой ноге. — Кто бы мог подумать, что это — о нас?       — Да? — Майк довольно жмурится, кожа в точке контакта идет теплыми жалящими искорками. Его мгновенно плавит от одной только мысли. То, что нужно. Страх за Холлс немного растворяется. К языку липнут отчаянно рвущиеся наружу слова. Они никогда еще не говорили о подобном — а смысл? Они и в отношениях всего-ничего, им даже узаконенность никакая не светит, что уж тут говорить о… — Я бы хотел этого однажды: ходить на собрания вместе, под ручку, чтобы всех мамочек корежило. Мальчик или девочка?       — А разница? — Уилл не вздрагивает, не напрягается — пожимает плечами, зеркально отражает его теплый взгляд, опираясь локтями на край стола. — Любить же все равно будем одинаково. Но опыт с девчонками у нас какой-никакой есть, — дергает головой в сторону. Где-то там, по коридору, наглухо захлопнутая дверь.       И все же теперь Майк знает — в ней есть щель. Даже если в сотую дюйма.       — Скорее никакой, чем какой, — фыркает он, но тут же смотрит серьезно, почти что прибивает тяжелым взглядом. — Думаешь, это возможно? Когда-нибудь?       Его крутит и выворачивает, щеки опаляет жаром. Уилл не смеется над ним, не говорит — глупость какая! Какие дети! Уилл… Уилл будет любить этого даже чисто гипотетического ребенка вместе с ним, мальчик или девочка — а разница?       Будь девочка, Майк научился бы заплетать ей волосы. Играл бы с куклами, как когда-то с Холлс, когда та была совсем крошкой.       А если мальчик — да все то же, если тот пожелает. Никакого бейсбола или баскетбола, Майк в них — полный отстой, это к Синклерам, а вот вместе носиться на детской площадке — пожалуйста. Бить палками траву, учить кататься на велосипеде и плавать — на Ловерс Лейк, в каникулы у бабушки с дедушкой.       Двумя бабушками. Джойс бы обожала этого ребенка, с возрастом научившаяся внимательности к своим детям.       У него — или нее — было бы так много дядь и теть, кузин и кузенов. Столько подарков на любой праздник!       Бенни, сын Джонатана, гонял бы с ним — или с ней — в мяч, Элли — учила бы рисовать, тетя Ариадна — лепить из глины и вязать, дядя Дастин помогал бы с домашкой и школьными проектами.       А тетя Холли… тетя Холли бы слушала с ней музыку. И просто — слушала.       Майк мягко улыбается.       Думаешь, это возможно?       — Знаю, — Уилл ответно тянется к нему ногой под столом, опять шуршит ткань брюк. Надо бы переодеться. Прикосновение греет, плавит. — В Нидерландах вот уже почти разрешили браки. Это… не совсем то, никакого усыновления, но что-то вроде «узаконенного партнерства»? Может, однажды… однажды что-то такое будет и у нас.       — С учетом недавних законов — едва ли, — грустно выдыхает Майк, имея в виду ситуацию двухлетней давности, показавшую, что этот мир, по крайней мере, в их стране еще явно настроен против. Брак как союз мужчины и женщины! Ну и пожалуйста!       Он очень долго воевал с самим собой, чтобы сомневаться в ценности их чувств, даже если государство считает иначе. Будь ты проклят, Клинтон! И Барр, предложивший эту инициативу. Майку неспроста никогда не нравилась Джорджия.       — Все еще может измениться, — улыбка Уилла ни на секунду не гаснет. — Нидерланды уже на пути к этому. В «Центре» только и разговоров, что об этом законе!       — Было бы здорово, — Майк чувствует, как пощипывает слизистую глаз. Смаргивает соль. — Ты и я — семья. Майкл Уилер-Байерс. Или просто Байерс?       — Ну, Уильям Уилер звучит так себе, — фыркает Уилл. Вновь подпирает ладонью щеку, смотрит на него из-под ресниц — тягуче, нежно, задумчиво. Мышцы сводит от невольной улыбки. — Двойная фамилия — как план. Иначе твой отец прилетит сюда ради серьезного разговора по душам. А как же семья, история? Все такое. Ну и, — прикосновением ступни нагло обжигает уже внутреннюю поверхность бедра. Уилл разводит его ноги в стороны. Майк невольно прикусывает губу. — Мы уже семья, Майк. Без всяких дурацких законов. Да?       — Да, — внутренности, еще пятнадцать минут назад сжатые в комок, плавятся. От всего — и чувств, и прикосновений, и невозможных возможностей. Когда-нибудь. Брак, ребенок, мальчик или девочка — а разница? — И если ты не уберешь свою наглую конечность, чуваку с Ист-Сайда придется ждать свою вывеску куда дольше.       Уилл горестно вздыхает — конечно, наигранно, засранец! — но убирает ступню, перекрещивает ноги, начиная раскладывать собранные на край стола бумажки. Майк сидит так еще минут десять точно, упираясь локтем в пустую кружку из-под кофе. Горит экран с «СимСити» — пестрый ковер города обжигает сетчатку на периферии.       Уилл превращается в серьезность и сосредоточенность, взглядом — весь в бумажки, заметки. Точно скоро погонит его — надо же проверить на почте присланные правки.       И точно — Майку приходится покинуть пригретое место, собственный стол, подхватить стопку непроверенных эссе, вот и настал ваш час, восьмиклассники! меняются местами с Уиллом, оседают на переносице очки, их уютная тишина наполнена кликами мышью и шорохом бумаг.       Скоро Майк начнет зачитывать вслух наиболее смешные моменты, Уилл — смеяться, но неизбежно попросит заткнуться — отвлекаешь, Майк!       А потом — чай с Холлс. Хотя бы что-то. Одна сотая дюйма.