мы гордимся тобой

      Неожиданно яркое для начала февраля солнце жжет сквозь окна, Майк щурится, морщится и, сдавшись, слепо выискивает в бардачке солнечные очки. Заворачивая к «Интернэшнл», кружит в поисках парковочного места под Боуи, наконец останавливается, выныривает, кутаясь в пальто. Челку сносит ветром на глаза, он отфыркивается и спешит к школе, на ходу набирая Холлс.       Та игнорирует звонок и уже через пару ярдов Майк понимает причину — стоит, прижимая к себе смятый полупустой рюкзак, ноги скрещены, в прямом эфире — вид на острую коленку, обтянутую колготками, мягкий взгляд снизу вверх, прикушенная губа. Парнишка под ее взглядом просто тает — ну прямо-таки май в феврале. Смеется, запрокинув голову, и Холли ему нежно вторит.       Мимо бегут последние застрявшие в школе ученики, рассаживаясь по машинам встречающих их родителей или торопясь в метро.       Майк хмыкает, любуется этой умильной картиной еще пару секунд, давая голубкам еще немного пофлиртовать, а потом неизбежно окликает — сестра дергается, резко оборачивается, смотрит недовольно.       В ответ — разве что широкая усмешка.       Парнишка — какой-то высокий для азиата, хм — ссыпается в прощаниях, неловко краснеет и улыбается, проскальзывая мимо, растерянно ему кивает. Топленый шоколад — мягкий смущенный взгляд, острые стрелки черных ресниц, ежик коротких волос, тени скул. Ну милашка.       Майк вторит приветствием, подхватывает под локоть Холли и тащит в сторону припаркованной «Тойоты».       — Твой кавалер?       — Ага, ухажер, — фыркает Холли, толкая его острым плечом. Выпавшие из пучка пряди рассыпаются у лица, взгляд обжигают розовый и голубой. Холлс — светлые ресницы, волосы и брови, вся точно из этого самого солнечного света скроенная, несмотря на темные шмотки.       — О, ухо-жор? Боюсь, такого мы не сможем предложить в меню на семейном ужине, — смеется Майк, открывая перед ней дверцу «Тойоты».       — Семейном ужине? — переспрашивает Холли, замирая рядом и недоуменно выгибая бровь.       — Ну, это следующий этап, да? Знакомство с родителями? Пытаюсь быть ответственным взрослым, — отвечает Майк, пожимая плечами. Толкает ее на сидение, Холли — олицетворение возмущения и шока, что-то недовольно бурчит, когда он обходит машину, садясь на водительское.       — Я знаю Джея буквально два дня! Он подсел ко мне на экономике! — громко возмущается, бросая рюкзак в ноги и растягиваясь на кресле. Руки скрещены, брови показательно нахмурены. Майк хмыкает, подтягивает очки наверх, зачесывая ими спадающую челку — стоило все-таки потратить время на укладку, растягивает рот в улыбке, заводя мотор.       — Джея, значит? Интересное имя для…       — Для корейца? Как-то по-расистски, нет? Это же буквально интернациональная школа? — хмыкает она, распуская волосы и массируя кожу у корней. По лицу растекается неприкрытое наслаждение. Растрепанный взъерошенный воробушек.       — Да я не про то, — отмахивается Майк, выруливая мимо Бруклинского моста. — У них же все так… консервативно. И имена обычно… ну, тоже.       — А, вообще он — Джун, но… все вокруг зовут Джеем. Даже некоторые учителя, — Холли дергает плечом, прилипая взглядом к окну. — Это так тупо. Меня же никто не зовет «Эйч»!       — Сокращение же просто? Джейка, — помнишь же его? — тоже часто сокращают до Джея, а он-то вообще Джейкоб. А я, например, всегда бесился в детстве, когда родственники называли Майклом, — солнце льется сквозь окна, в пальто — жарко и липко, хочется приоткрыть окно, но это — ошибка выжившего. Лишь на первый взгляд ждет легкая прохлада и воздух, на деле же — сопли и простуженное горло. Майк со вздохом прикидывает, сколько минут им до поворота на Йорк-Стрит. Поворачивается на мгновение к Холлс: — И, эй, ну-ка пристегнись! Мы не в Индиане!       — Все равно тупо, — ворчит Холлс, шурша ремнем безопасности. Скрипит ее дутая куртка, она тянет язычок молнии вниз, трясет распущенными волосами, цепляя резинку на запястье.       Шумит, гудит и тарахтит Флэтбуш, перекрикиваются водители, встрявшие в пробку, то и дело перебиваемые музыкой, звенящей из открытых окон. Майк скользит пальцами по ободу руля, щурится от солнца, но очки не спускает — если челка опять полезет в глаза, это будет бесить намного больше. Свет стелется всюду тягучим медом, липнет к коже.       — Тупо, — соглашается Майк, наконец сворачивая налево, на Йорк-стрит. Мгновенно распахивает объятия портал, ведущий с грохочущей главной магистрали Бруклина на тихие ветхие улочки Уильямсберга. Солнце мгновенно прячется в тенях, мир раскрашивается граффити и муралами, воздух весь скроен из сладко-терпкого аромата — травка и табак, горчащие дымом тут и там. Их окутывает приятная тишина, наощупь прямо-таки прохладная. Район весь сонный, утомленный солнцем, — здесь жизнь начинается к вечеру, льется музыка из колонок, шумят пьяные компании, кличут зазывалы в бары. Где-то андеграундные выставки, а где-то шум полицейских машин.       Все-таки прикипел он к Уильямсбергу за это время.       Майк с наслаждением выдыхает, скользит по Уайт-Авеню, замирая под боком у маленького художественного магазина. Прохлада остужает липкую боль в висках, оседающую каплями пота на коже.       — Выпрыгивай, — командует, растягиваясь через Холлс и распахивая дверцу с ее стороны. Выныривает сам, кутается в пальто, чавкает грязью под ногами — снег сходит на нет, температуры постепенно набирают оборот, и улицы неизбежно полнятся липкой слякотью. Ветер отрезвляюще бьет по щекам, вдох полной грудью — с наслаждением.       — Сука, — ботинки все насквозь в грязи. Холли оглядывается через плечо, выгибая бровь, и Майк хмыкает: — Упс, ты этого не слышала.       Она фыркает и уверенно дергается в сторону магазина, и Майк следует за ней. Мир пестрый, разноцветный — тюбики красок тут и там, ряды белых холстов, выстроенных ровным строем, стенды с бумагой разной плотности и оттенков. Одним словом, рай для Уилла.       — И что мы тут забыли? Уиллу нужно что-то?..       — Не-а, — Майк тянет уголок губ в ассиметричной улыбке, придерживая для Холлс дверь. Да буркает что-то вроде благодарности и растерянно осматривается, замирая на пороге. — Мы тут для себя. Помнишь, я вчера говорил о сюрпризе? Так вот — сюрпри-и-из! — наигранно тянет он, проскальзывая мимо.       — Если ты не забыл, то мне уже не пять, чтобы увлечься раскрасками и фломастерами, — со скепсисом отзывается Холли, следуя его примеру и двигаясь вперед, попутно сворачивая волосы в растрепанный низкий хвост. — А рисовать я не умею, — бурчит сквозь зубы, прихватившие резинку для волос.       — Да, правда? — Майк показательно окидывает ее ленивым взглядом, вновь подхватывая под локоть, когда та справляется с волосами. — Не заметил. Выглядишь на все пять.       Закономерно Холлс его пинает коленкой.       Они бродят среди полок, Майк хватает бумагу разных оттенков, пару обычных канцелярских ножниц, всякие милые наклейки, все — пестрое, яркое. Взрыв красок. Холли забрасывает его вопросами а-что-а-почему-а-зачем, но следует примеру и по своему вкусу собирает схожий набор. Уже на кассе Майк, задумавшись, хватает парочку клей-карандашей, и проталкивает Холлс к выходу, желая продавцу хорошего дня.       Февраль вспоминает о том, что он февраль, и их сносит неприятным колким ветром, совсем сырым. Майк кутается в воротник пальто, волосы путаются перед глазами, несмотря на импровизированную заколку из солнечных очков, отфыркивается, опять морщась.       Гулко хлопает дверцей, забрасывает на заднее сидение пакеты с канцелярией и стартует по Уайт-Авеню до пересечения с Седьмой. В этот раз игнорирует не пристегнутую Холлс — ехать всего ничего, но надо бы позже прочитать ей лекцию о безопасности.       Квартира встречает их стылым холодом — точно пора звонить Венди, прошлой зимой вроде такого не было? Холли бросает пакеты на пороге, Майк спускает рядом стопки журналов, прихваченные из библиотеки Парк-Слоуп. Ну, еще парочку вручила Келли, принесла из дома по его просьбе во вчерашней смске. Майк благодарно клюет ее в щеку тогда — акулы из учительской точно изойдут сплетнями еще к обеду, что ж, ему же лучше: слухи о романе с коллегой — тот еще удар по репутации, но не такой острый, как реальность.       Никто не будет разбираться, в какой степени он извращенец по мнению общества. Отношения с мужчиной — уже твердая точка в его заявлении об увольнении и гулко захлопнутые двойные двери Парк-Слоуп.       Майк отправляет Холли мыть руки, заваривать чай или кофе — на твой вкус, Холлс, — сам же тащит покупки в кабинет, на нейтральную территорию. Крадет у Уилла парочку холстов; цветная бумага, наклейки, страницы журналов — россыпью. Пестрое цветистое полотно точно облюбованный партией холм на окраине Хоукинса.       — Коллажи, — его короткий выдох встречает Холли у порога. Она замирает с двумя маленькими забавными чашками — значит, кофе — еще в школьных блузке и юбке, волосы — растрепанный вкривь и вкось хвост, лицо — бледное, без какого-либо макияжа — почти прозрачное. Веснушки совсем истаивают за зиму, оставляя от себя лишь бледную тень. — Это не требует особого навыка, но позволяет физически выразить свои чувства. Не, м-мм, деструктивно.       — Хорошо? — осторожно отвечает Холлс, опуская чашки на рабочий стол Уилла, где опять к краю сдвинуты все бумажки. — Мы делали что-то подобное в детстве, только в тетрадках. Что-то типа личного дневника?       — У меня никогда такого не было, — Майк коротко улыбается, наблюдая, как Холли присаживается на плитку, подгибая под себя коленки и опуская на них ладони. Хвост свешивается вперед, рассыпается отдельными светлыми паутинками, — жидкие нити золота в солнечном свете. — Не то, чтобы это было принято… хотя когда мы с Уиллом придумывали собственные комиксы, это было что-то вроде. И, на самом деле, написанные мной кампании для «Подземелий» тоже помогали пережить всякое, — задумчиво добавляет. — Никогда об этом особо не задумывался.       — А у Нэнси же был личный дневник?       — О да! Когда мы перестали ладить, в ее отсутствие я забирался к ней в комнату и рылся в вещах, а потом зачитывал по памяти какие-то фрагменты, — голос наполняется кровожадностью. — Но сейчас мне, конечно, стыдно! — тут же добавляет Майк, морщась. Холли недоверчиво хмыкает. — Правда-правда, это было отстойно по отношению к Нэнс и ее границам! Но на тот момент мы оба уже были противными подростками, и это было просто сумасшедшее сочетание.       — Так значит, я — противный подросток? — фыркает Холли, поднимая на него заинтересованный настороженный взгляд. Нет, ну лишь бы прицепиться к словам!       — Еще какой, — доверительно протягивает Майк с улыбкой. — Но это нормально. Я тоже противный, хотя уже давно не подросток. Да и вообще все бывают противными!       — Даже Уилл? — в голосе сквозит неприкрытое недоверие.       — О, еще как! Ты просто ни разу не видела его болеющим. Это самое вредное и противное в мире существо! — помедлив секунду, Майк добавляет, попутно копаясь в журналах: — Но я все равно его люблю.       На губах оседает мягкая теплая улыбка, пока он ищет среди журналов «Вог» и «Гламур» что-то, что могло бы отразить его эмоции и настроение — что, вообще-то, достаточно сложно, если ты не девочка-подросток. Майк не предвзят! Он сам иногда та еще девочка-подросток! Но подобрать к этому внутреннему состоянию иллюстрации…       — Вау, — тихо выдыхает Холли, следуя его примеру. Взглядом рвано скользит по страницам, загибает какие-то, делая своего рода закладки, переходит к следующим. — Ты всегда так легко об этом говоришь.       — Ну, — Майк на мгновение задерживает дыхание. Было бы это так легко всегда — сколько всего он мог бы сэкономить. И времени, и нервов. И своих, и Уилла. — Я не мог сказать об этом примерно треть своей жизни? А еще половину даже не понимал этих чувств, совсем? Вообще себя понимать сложно, я все еще путаюсь во многом, — улыбается, поднимая на Холлс взгляд. Та неуверенно замирает над страницей журнала с занесенными ножницами. — Но, когда что-то понимаешь, так круто говорить об этом. Как освобождение, — и Холли тоже расплывается в осторожной короткой улыбке. — Режь или рви смело, что эту бумагу жалеть!       — Это «Вог»! — возражает Холлс, в голосе вьется апогей возмущения, и Майк, не удержавшись, усмехается. Точно так же он оправдывал перед мамой каждую мелочь, которую она пыталась отобрать благотворительности ради.       — Келли разрешила кромсать и уничтожать все. Обрезки, если хочешь, можешь утащить себе. А лучше мы в выходные прогуляемся до ближайшего киоска и купим тебе целую стопку, окей?       — Келли? — Холли точно подцепляет из всей фразы новое, еще незнакомое имя.       — Моя коллега, — пожимает плечами Майк, вырезая из статьи «Люди говорят о книгах» за девяносто шестой год отдельные слова. Собирается именно его личный набор, засевший на подкорке в последнее время: книги-писать-чтение-слишком-много-теория-дети-курить-проблемы-забота-родители. Ножницы орудуют резво, срезая мелкие колкие слова, отдающие першением в горле. — Мы неплохо общаемся. Она, кстати, хочет с тобой познакомиться.       — Со мной? — недоверчиво переспрашивает Холлс. Ее маршрут кардинально отличается — не слова, а картинки, вырезки женских и мужских лиц тут и там, мелкие рваные вырезки — руки, стопка кассет, черно-белый голый торс, какие-то отдельные пиксели, срезанные в причудливые фигуры и собранные с нескольких журналов.       — Она помогла устроить тебя в «Интернэшнл», — объясняет Майк. Тянется к цветной бумаге, уверенно хватая синий, желтый и зеленый листы. Совсем глупая мелочь, но отчего-то хочется вырезать звезды. Наверное, тянется изнутри что-то детское — это и качели, и Лихолесье, и тихие разговоры шепотом на ночевках. Звезды те же — точно с плаща Уилла Мудрого. Где-то тут и пыльные теплые подвальные одеяла, смех Лукаса, споры с Дастином — каждое нечаянное воспоминание оживает под пальцами в пестрых случайных картинках из журналов. — Так что заочно с тобой знакома.       Холли хмыкает, но ничего не отвечает. Движения набирают уверенности, она смело тянется за черной бумагой и жадно кромсает ее на кусочки. К черному добавляется красный, на контрасте — полыхающий-алый, взгляд так и прикипает. На нем рассыпаются вырезанные фрагменты, кажется, что хаотично, но стоит Майку отвести взгляд и увлечься своим коллажем, а затем вновь поднять взгляд, перед ним вырисовывается целая история.       На черно-алом фоне вырезанный торс обрастает рваной раной и звездочкой вместо головы, в чем отчетливо угадывается одна знакомая с детства фигура. Майк чувствует, как дыхание остро застревает в глотке, а сердце сбивается с намеченного ритма. Натужно сглатывает, но демогоргон никуда не исчезает. Рваная рана в его груди истерзана алым маркером, руки отчаянно хватаются друг за друга, из-за углов стыдливо выглядывают кассеты. И посреди холста хаотичной истерикой бьется вопрос — «Кто я?»       Майк тут же падает взглядом обратно в свой коллаж, смаргивая противную резь. Ни вздохом, ни действием не показывать — я-понял-я-увидел-мне-страшно. Это ее, Холлс, оголенные эмоции.       Но для него — еще один ответ.       Еще один сигнал. Крик о помощи.       Тарелка из воспоминаний скалится, а Майк моргает.       Холли перегибается через него, ныряя взглядом в его холст. Ничего особенного, как и в его голове, яркий взрыв всего и сразу — рваные слова, желтые звезды на синем фоне, два зеленых силуэта друг напротив друга, обрезки-витражи из журнальных страниц, то, за что зацепился глаз. Свешиваются светлые волосы, взгляд жжет — розовый и голубой.       — Красиво, — все равно выдыхает Холлс, голос дрожит и рвется, и Майк, не удержавшись, дергает ее в объятия. Она не сопротивляется, на удивление, даже охотно отзывается, цепляясь в ответ. Жмется острым краем скулы к его плечу, дыхание липнет к его коже. — Повесим их у меня в комнате?       И это — приглашение.       Видимо, его игнорирование — я-понял-я-увидел-мне-страшно — работает. Или Холлс хочет, чтобы ее заметили, чтобы ее увидели и услышали, но не готова объясняться. Сама не понимает? Тоже страшно?       Майк моргает.       Дверь перед ним распахивается добровольно, без всякого стука — все тот же хаотичный беспорядок, плакаты на стенах, сваленная в угол стопка мятых книг. На полу перед раскладушкой — свернутые узлом вокруг плеера наушники. В этот куцый полупустой одинокий мирок добавляются два симметричных холста, издалека, если лежать на полу, они похожи на два контрастных пятна — алое и синее.       Майк щурится — они смешиваются в фиолетовый. Эл-Джейн-Ариадна. Всегда касается их своими невидимыми руками, оставляет опечатки тут и там.       В левое ухо забивается хриплый голос Кобейна, растянутый сквозь провода наушников. Холли тянется руками к потолку, что-то в нем высматривая, — быть может, те же звезды. Жмется к его плечу, тоже распятая на полу, и Майк осторожно — лишь бы не спугнуть — тянется к ее макушке, нежно скользит по растрепанным волосам, и Холлс откликается:       — Это сработало. Спасибо.       — Да? — тихо шепчет он, стараясь не перебивать разбитого расстроенного Курта. — Стало легче?       — Вот у этого чувака, — взмах руки в сторону демогоргона на коллаже. Голос Холли вновь срывается. — Дыра в груди. Вот у меня такая же. Также пусто.       — Пустота хорошая или плохая?       — Не знаю, — Холли задумчиво замирает. — Но это точно лучше того, что было. Спасибо, — последние слова глушит ткань его рубашки, в которую та прячется. Майк спускается поглаживаем — осторожно, медленно, лишь бы не спугнуть — от затылка к острым лопаткам, рвущимся сквозь кожу и ткань. Будто все ее тело молит о побеге — взлететь, крылья прорезывают рубашку, вверх, к потолку, сквозь трещины и на свободу.       Холли наощупь точно такая же острая, как на вид. Углы да сколы.       О нее порезаться можно.       — Тебе спасибо.       — М-мм?       — Что доверилась. Рад, что моя идея тебе помогла.       Холли ничего не отвечает, но сильнее зарывается в объятие. Майк позволяет им так пролежать до тех пор, пока конечности не сводит от холода. Все-таки, есть проблема с отоплением или нет, холодный февральский пол — так себе идея.       Но даже когда Холлс отправляется греться под горячий душ, а он сам — в кухню, готовить, скоро вернется Уилл, им бы поужинать; кожа помнит это хрупкое объятие, эту открытую для него дверь.

* * *

      В пятницу Келли ловит его не то, что на выходе из школы, — уже у самой машины. Майк успевает только распахнуть дверь, как его руку с повисшим портфелем цепляет тонкая, окольцованная золотом и серебром.       Взгляд взлетает вверх и влево — Келли кутается в мягкий глубокий синий кашемир, на губах алеет помада, с ресниц за день чуть ссыпалась тушь и залегла в морщинки, но ей странным образом это идет.       — Прости, что тебя задерживаю, — сразу же выпаливает она, переводя дыхание. За ним бежала, что ли? а позвонить или написать? — И за следующую просьбу тоже заранее прости. Помнишь, что через неделю?       — Эм, пятница? — Майк выгибает бровь, медленно дергает дверь и хотя бы сваливает портфель на сидение. Температуры стремятся вверх, но проклятый ветер никак не угомонится — он поправляет шарф.       — Именно! Академия музыки, билеты? — Келли активно жестикулирует, словно тем самым стараясь разогнать его мысли.       — Ага, точно. Я же говорил, что не смогу.       — А я сказала, что пойду с подругой, — отмахивается Келли. — Но ты вообще помнишь, что за постановку выбрал? Это же «Три сестры»! В дни премьеры «Фултон-Стрит» закрывали из-за соображений безопасности — прекрасное время для краж и давки в переходах.       — И ты?.. — Майк подталкивает Келли к продолжению. Его уже ждет Холлс.       — И я полагаю, что нечто подобное может произойти и в этот раз. Мы просто не уедем! И мне очень неловко дергать тебя в такую дату, да и вообще — но ты не мог бы забрать нас после постановки? — у Келлс, конечно, были права, но она не тянула одновременно аренду квартиры без второго жильца в приличном районе Бруклина и заодно кредит на машину. Это у него есть Уилл — почти все траты делятся на два, к тому же, перед любыми праздниками их доход абсурдно возрастает. Картины на заказ и другие творческие подарки, разумеется, очень ценятся в это время.       — Да без проблем, — Майк дергает плечом, мысленно прикидывая, нужна ли будет Уиллу их «Тойота» в вечер пятницы. — Но что там с датой?       — Уилер, тринадцатое февраля же! — и, словно совсем разочаровавшись в его умственных способностях под конец недели, Келли торопливо добавляет: — И ночь на четырнадцатое.       Ладонь взметает вверх, ко лбу, и Майк стонет, запрокидывая голову. И вообще ведь ничего не щелкнуло и не намекнуло — разве Уилла не начали заваливать заказами? Или он тоже совсем потерялся и двигается на автопилоте?       В любом случае, если не вечер, то хотя бы подарок сообразить нужно. Если бы не Келли!..       — Черт, я совсем потерялся! Спасибо, что напомнила, — выдыхает, тянет уголок губ в улыбке. Келли ему подмигивает. — А сейчас тебе куда? Если не против проехаться до Флэтбуш-Авеню, могу тебя подхватить.       — Было бы здорово. «Бруклин Интернэшнл»?       — Именно. Заберем Холли, а потом — тебе куда?       — У меня встреча в Сохо. «Дейч Проджектс» знаешь? — Келли отступает к дверце у заднего сидения, замирает пальцами на ручке. В ее волосах путается ветер, скользкие гладкие пряди рассыпаются у лица, одна липнет к губам. Морщась, Келлс смахивает их элегантным жестом. Майк не может скрыть своей улыбки.       — Знаю, есть один… знакомый художник, — хмыкает. — Любит таскать меня по всяким выставкам. Так что вынужденно разбираюсь, — вспыхивает усмешкой.       — Ох, ну, на следующие выходные, наверное, уже все раскуплено? — с досадой тянет Келли, задумчиво, наконец отворяя дверь и ныряя в салон. Майк следует примеру, «Тойоту» мгновенно окутывает цветочной взвесью ее духов вперемешку с его горчащим цитрусовым одеколоном.       — А есть какие-то особые планы? — тихо урчит мотор, Майк выруливает в сторону Пятой Авеню, вдали белеет арка Гранд-Арми-Плаза, чарующая и торжественная в предзакатных солнечных лучах.       — Ну, это не моя забота, — без каких-либо дальнейших пояснений выдыхает Келли с мягкой улыбкой и поворачивается к окну. Майк дергает плечом и отвлекается на дорогу, постукивая пальцами по ободку руля. На Флэтбуш тянется рукой к портфелю, шарится в поисках своей «Нокии», набирает Холлс — с недавних пор ее номер включен в быстрый набор.       Здесь царит настоящая атмосфера Даунтауна — шум и грохот, индустриальная серость, Бруклинский мост, грозно нависающий над мелкими суетными людишками. Холли обнаруживается у входа в школу, в этот раз Майк не ищет парковочное место, рассчитывая, что она запрыгнет в автомобиль тут же.       Рядом с ней в который раз за неделю обнаруживается Джей-Джун, держит ее рюкзак — ну что за прелесть! Он же и замечает подъезжающую «Тойоту Камри», машет рукой в ее сторону, Холли оборачивается — волосы хаотично рассыпаются по плечам, бьются в конвульсиях февральским ветром.       — Какая она маленькая, — ласково тянет Келли вдруг. Майк вздрагивает, успев позабыть о ее тихом присутствии. Холли торопится к машине, перехватывая у Джея рюкзак, лишь кивает на прощание и с разбега врывается в салон.       — Ну и холод! О, — возмущение замирает на губах, сестра мгновенно затихает, аккуратно садится рядом с брошенным в ногах рюкзаком, явно жалея, что сегодня решила сесть назад. — Здравствуйте.       — Это Келли, — тут же поясняет Майк, оборачиваясь. — Мы подвезем ее в Сохо, потом домой. Если никуда не торопишься, можем погулять. И — пристегнись!       — Приятно познакомиться, — тихо смущенно отзывается Холли, чинно опускаясь ладонями на коленки, уже справившись с ремнем безопасности. Майк хмыкает, разворачиваясь обратно, — нужно срочно выруливать, пока они не напоролись на штраф или хуже того — не стали причиной аварии. — Я Холли, но вы, кажется, это знаете.       — Все так, — голос Келли мягко растекается по салону. — Рада с тобой познакомиться. Мм-м, как тебе школа?       — Ну… нормально? — едва слышно бормочет Холли, пока Майк сворачивает в сторону Йорк-стрит. Резкий разнородный шум, каким полна Флэтбуш, сменяется тишиной, спокойствием и умиротворением. — Пока сложно сказать. Спасибо вам за помощь с поступлением.       — Это моя работа, — хмыкает Келли. — Ну, буквально, — она нежно смеется. — Я консультант по поступлению. Твоему брату очень повезло, что у него есть я.       — Это правда, — Майк кивает, вливаясь в редкий поток машин. — И дело не только в поступлении, я бы чокнулся в этой школе без тебя!       Келли подмигивает ему, ловя взгляд в зеркале заднего вида. Она распутывается из своего пальто, под ним виднеется черный пиджак, волосы вновь заправлены за уши, вся она — элегантность, порядок и литое спокойствие.       Конечно, вечер пятницы, выходные — суетной мир школьников закрывается для них до понедельника. Растекается жизнь.       — Ну, тогда хорошо, что это не так. Холли, ты была где-то за пределами Бруклина? — закономерно, его сестра качает головой. Майк с изумлением понимает, что это и правда так — встраиваясь в их с Уиллом ритм жизни, Холли невольно замыкается в том же маленьком мирке. Конечно, она тут всего-ничего, меньше двух недель, а с учетом того, что с ней происходит… и все же стоит по выходным устраивать для нее небольшие экскурсии, а начнет ориентироваться — сможет гулять и сама.       — Хм, понятно. Мы сейчас едем в Сохо. Богема, картинные галереи, модные магазинчики, всякие разные кофейни. Отличный район для прогулок, как думаешь? — Холли неопределенно дергает плечом. — Мы, девочки, найдем, как тут повеселиться, — Келли вновь цветет мягкой улыбкой, дергая плечом в сторону Холлс. — Шоппинг может отлично поднимать настроение! Сегодня у меня планы, но если вдруг когда-нибудь захочешь погулять, знай — я буду рада.       Майк буквально кожей чувствует, как теряется Холли, не зная, пойти колючками или поддаться чарам Келлс. Но та и не давит, продолжает рисовать словами образ Сохо, не дожидаясь ответа. Пестрые мощеные улочки, вечерние цветные огни, решетчатые фасады зданий. Когда-то он с восторгом исследовал этот мир, мир Уилла — здесь он выставлялся в галереях, гулял по ночным клубам, иногда даже скупал одежду в местных бутиках. Сохо был пропитан Уиллом или Уилл — Сохо, но, так или иначе, еще растерянный и совсем крошечный в рамках Нью-Йорка Майк путался и прятался, пока чужая ладонь не выводила его умело на свет, подсвечивая этот город новыми акварельными тонами.       Именно тогда ему он и полюбился. С Уиллом Нью-Йорк перестал быть чужим и страшным, Майк встроился в ритм города, стал его частью. Слова Келли навевают воспоминания.       И все же, для их Дня всех влюбленных Сохо был бы банальным, исследованный вдоль и поперек. У Уилла к сентябрю планируется новая выставка, и они еще успеют поселиться тут. С учетом скопившихся проблем, страхов и переживаний, им не до шумного разнородного Манхэттена, но это все-таки должно быть что-то особенное, что-то важное, романтичное.       Майк крайне плох в таких жестах, но для Уилла продолжает учиться.       Проваливаясь в свои мысли и двигаясь на автопилоте, он не замечает, как добирается до Деланси-стрит, на спуске с Вильямсбургского моста. Поворот вправо на Хьюстон-стрит — яркая граница между Нижним Ист-Сайдом и Сохо, по левую сторону — спальные районы, низкие здания, индустриальная серость, на другом берегу — высокие кирпично-алые дома, чугунные фасады-лесенки, протянутые загзагами меж этажами, пестреющие тут и там вывески магазинов. Раньше район был промышленным, текстильные фабрики и все такое. С восьмидесятых же — засилье выставок и художественных галерей, буквально вдохнувших новую жизнь в это место. Фабрики превратились в жилые апартаменты, и чугунные фасады стали визитной карточкой Сохо. Сплошь и рядом магазины, бутики, богемные вечеринки.       Холли прилипает взглядом к окну, льется тихий голос Келлс, рассказывающей историю Сохо. Кованное кружево улиц, поворот на Гранд-Стрит, и вот — «Дейч Проджектс». Никакого пафоса, дорогих белых зданий с позолотой, нет, — скорее, одноэтажный гараж, переделанный под галерею, и все же слава об этом месте гремела в творческой среде весь прошлый год. Уилл выставляется одновременно с Сесили Браун, и ее «Спектакль» из жутких пестрых зверят отлично смешивается с мрачными холодными видами изнаночного Хоукинса. Его, конечно, не угадать в этих смазанных мрачных тонах, в этой сломанной перспективе, но Майк знает, куда смотреть. Этот пепел, он всегда под кожей. Это был период с февраля по март, крайне неудачно легший на похороны, прощание, скорбь и утрату. Но, наверное, если бы не та выставка, они бы застряли, как мухи в янтаре, в своих чувствах, потерянные и разрушенные.       «Дейч Проджектс» звенит внутри странной смесью из застарелой боли и чего-то теплого, липкого. Вроде и греет, и противно, точно кровь или другие биологические жидкости. Майк морщится, прикусывает губу, смаргивает резь.       Чувствуется контраст. Год назад они разве что не прописались тут, хотя Уиллу было совершенно необязательно приезжать каждый день, он хотел курировать выставку лично. Ну, и, быть может, сбежать от своих чувств и воспоминаний.       Тогда эта совершенно неожиданная потеря их разбила, перемолола только сросшееся в труху, и вот сейчас, на контрасте, Майк понимает — он совершенно целый. Эта скорбь, эта боль, они останутся, останутся навсегда.       Как Джим, — не Хоп, — останется в его памяти и сердце. Это… хорошая мысль. Она вызывает не рваный сумбур внутри, а горькое умиротворение.       Они высаживают Келли, и Майк оборачивается к Холлс, готовый к неизведанному будущему, новым выставкам, новому миру, ожидающему его где-то за поворотом. Выдыхает:       — Прогуляемся? — и Холли соглашается.