мы гордимся тобой

      Эта пятница — словно злой близнец предыдущей. Насквозь промерзших, но абсолютно заряженных, после прогулки их с Холли встречает Уилл. Он нервно бегает по квартире, болтая по мобильному, на секунду поднимает взгляд, скользя мимо по коридору на кухню:       — Нет, все в порядке, мам, — Джойс? Странно. Обычно они болтают со стационарного.       Ответ находит Майка буквально через пару минут — сначала они толкаются с Холлс в ванной, пока моют руки, она по-детски брызгается водой и глупо смеется. И это так хорошо. И так странно.       Непривычный, дикий контраст — словно просвеченный на солнце негатив.       Еще пару дней назад это была ломкая хрупкость, отношения, натянутые и острые, как полимерная леска. От нее все руки в крови, и так легко перевалиться за край.       А сейчас все будто бы нормально. Даже слишком.       Но Майк моргает. И — позволяет этому случиться. Смешливой расслабленной Холли, их глупым шуткам и разговорам ни о чем; она идет в комнату, но оставляет дверь чуть приоткрытой. Апельсиновый синтетический свет из-за нее жжет сетчатку, проглядывая сквозь щель, отпечатывается, пока Майк идет дальше по коридору, находя Уилла на кухне, а заодно — и тот самый ответ.       Он суетится у плиты, прижимая трубку плечом к уху. Да, провод из спальни так не протянешь, даже если счет за связь будет не кусаться, а буквально сжирать их бюджет.       — Да, — бормочет Уилл. — Нет, я же говорил! А что Джонатан?       Сегодня что-то типа итальянской кухни, и Майк радуется этому, пока не вспоминает, что завтра и в воскресенье — его очередь готовить. Тем не менее, это не то, чтобы сбивает настрой, потому что — паста!       Рывок вперед, и Уилл впечатывается бедрами в кухонный гарнитур слева от плиты, Майк же — с удовольствием, в его мягкую задницу, обвивая руками талию.       — Эй! — монотонный бубнеж срывается в недовольное шипение. — Нет, мам, я не тебе. Майк дома, — и все же Уилл откликается на объятия, чуть запрокидывая голову и с удовольствием по нему растекаясь. Майк прячется лицом в его волосах, в которых «Олд Спайс» смешался с терпким ароматом «Уайт-спирита» и пряным — специй. — Тебе привет, — нежный поцелуй в макушку. Плечи закономерно расслабляются, и тело наливается мягким теплом. — Тебе тоже привет от Майка, мам, — не дожидаясь его ответа, продолжает Уилл и тут же добавляет недовольно: — Нет, повторяю, мы не приедем.       Ясно. Опять про день рождения.       Смерть Хоппера, естественно, повлияла не только на них. Больше всего удар пришелся по Эл и Джойс, и если первая опять сбежала исследовать мир и проживать свои эмоции, то вторая, привыкнув к настоящему, в котором не нужно бежать, спасать и спасаться, перестала быть такой легкой на подъем. И теперь, в Хоукинсе, она «совершенно одна» — глупость, конечно! Джонатан живет буквально в двадцати милях, и Бенни гостит у нее чуть ли не каждые выходные. Да и с его мамой они продолжают быть хорошими подругами.       Но Джойс можно понять, да и Майк всегда будет испытывать к ней огромную симпатию за все-все-все, особенно — за то, что сейчас ее сын жмется к нему в объятиях, а не повторяет судьбу Барбары Холланд, Эдди и многих других.       И все-таки день рождения. У них, конечно, нет никаких особых планов, да и смысл, если через две недели после — уже весенние каникулы, Сиэтл и встреча с большей частью партии. Срываться куда-то только на выходные, конечно, тоже совсем не хочется, к тому же, из-за его работы большую часть праздника придется провести в пути — двадцать второе марта выпадает на воскресенье.       Уилл под его пальцами напряженный и электрически-раздраженный. Оно и понятно. Этот разговор только после их поездки в Хоукинс происходит, кажется, уже в третий раз.       Майк со вздохом приоткрывает глаза, чуть отстраняется, чтобы заглянуть Уиллу через плечо, и отлипает одной рукой, перехватывая деревянную лопатку. Поднимает крышку, тут же начинает сильнее шипеть сковорода, а в нос забивается густой аромат.       — Мам, — голос Уилла вновь смягчается. Майк помешивает тушащиеся грибы вперемешку с курицей, уже чуть поджаренной в специях до золотистой корочки. — День рождения у меня тоже каждый год. У нас все запланировано. Джонатан!.. — вновь клюет поцелуем в макушку, напоминая — тш-ш, я рядом. — Я понимаю, — тихо роняет Уилл в сковороду. Майк продолжает помешивать, наблюдая за вскипающей в кастрюле водой и кутаясь в эти нежные объятия, как в одеяло. — А что Ариадна? Нет, я не шучу! Будто она не может!..       Майк, горбясь, скользит поцелуями ниже, к горячей шее, которая тут же идет пугливыми мурашками. Ведет губами вверх, и те чуть подминаются у кромки волос. Вздох Уилла рвано срывается с губ, когда тот слушает Джойс, параллельно открывая упаковку спагетти.       — В общем-то, нет. Передавай ей привет от нас. От Холли тоже. Да, да. Хорошо. Да, — спагетти ныряют в кипящую воду, а Майк ныряет взглядом в сковороду — грибы доходят, пуская сок, Уилл, продолжая разговор, впихивает ему в ладонь доску с мелко накрошенным зубчиком чеснока, который совместными усилиями тоже ссыпается вниз. — Нет, к Робин. К Робин, — громче повторяет Уилл, пока Майк ищет взглядом сливки.       Приходится вынырнуть из объятий — картонный пакет обнаруживается в холодильнике. Майк зубами отгибает уголок и срезает его ножом, опять прижимается грудью к теплой спине и вливает, наверное, полпинты разом.       — Они же свернутся! — Уилл дергается, шипит, быстро снимая сковороду с огня и матерясь, абсолютно забывая про телефон. Майк подхватывает трубку, пока тот торопится в сторону окна, рассчитывая исправить ситуацию. Лопатка вырывается из его рук чуть ли не с угрозой.       Ну и пожалуйста! Будто бы все равно не съели!       Взгляд Уилла намекает — есть пришлось бы Майку, причем всю сковороду разом и непременно под пытками. Он в ответ показывает язык, прижимая телефон к уху.       — Привет, Джойс, — неловко бормочет в трубку Майк, прикрывая глаза. — Как ты?       — О, Майк! Здравствуй, дорогой, — телефонная связь потрескивает, голос Джойс, выученный наизусть, протягивается от Хоукинса до Нью-Йорка с помехами и шипением. — У меня все хорошо — как обычно, схожу с ума от скуки, но твоя мама все время этому мешает. Завтра поедем в Инди, там будет ярмарка, рассчитываем прихватить что-то для декора. Ну и заглянем в магазинчик рукоделия, хотя я, скорее, предложила бы в бар, — Майк усмехается, возвращаясь к плите и помешивая почти готовые спагетти, по примеру Уилла придерживая мобильник плечом.       — Звучит здорово. Неужто папа согласился на ярмарку? — по ту сторону телефонного провода слышится шумный выдох.       — Тэд нас не повезет. Своим ходом, на автобусе, — телефонная связь потрескивает, ввинчиваясь белым шумом точно в висок, когда Майк сильнее прижимает «Нокию», чтобы та ненароком не соскользнула в кастрюлю. Он бы не удивился, если бы та работала и после утопления в кипятке, но проверять желания как-то что-то нет.       — Тогда мама точно прихватит чай с джином в термосе, — слова соскальзывают легко, больше не вызывая горечи. Карен Уилер уже много лет не… не топит проблемы в бутылке. Уилл теснит его в сторону бедром — спагетти пора снимать, сливать две трети воды и отправлять на тусовку к курице и грибам со спасенными сливками.       — О, нет, дорогой, с Карен — парочка пледов, сэндвичи и салфетки. А термос возьму я. Разумеется, в соотношении тридцать на семьдесят.       — Тридцать — это про джин? Не многовато ли?       — Обижаешь, Майк! Это про чай, — усмешка Джойс слышна в трубке. — Мы не будем увлекаться, не переживай. Зайдем в какое-нибудь милое кафе, дольем еще. День длинный!       Майк закатывает глаза. В любом случае, это не его зона ответственности, как бы от этого не сводило спазмом челюсть. Медленный вдох сквозь стиснутые зубы:       — Хорошо вам погулять. Накупите побольше милых безделушек, дома наверняка пусто. Бен будет в восторге.       — Ты прав, дорогой, — растекается мягкое медовое тепло, и Майк вязнет в нем с удовольствием. Все-таки он скучает — что по маме, что по Джойс.       Но как же это сложно.       Теперь, без Хоппера.       Надо бы чаще звонить. Больше пяти раз за год.       — Ладно, мы будем ужинать, — Уилл как раз дергает его за рукав, привлекая внимание. Нужно накрывать на стол.       — О, конечно-конечно! Хороших выходных, мальчики! Целую!       — Мы тебя тоже, Джойс, — отзывается Майк, и Уилл ему вторит эхом.       — А тебя она, значит, не пытает расспросами — когда приедете? Когда приедете? Я скучаю, бла-бла-бла, — телефон резво выскальзывает, оставляя пустоту в ямке между плечом и ухом. Разминает шею — та отвечает недовольным хрустом, затекшая в одном положении.       — Просто ты ее любимчик, — хмыкает Майк, клюя Уилла поцелуем в висок. Тянется к дверце шкафа, достает тарелки — легкие, изящные, из цветного стекла. В них красиво по весне путаются солнечные лучи.       Разумеется, выбор Уилла. В его чуткий художественный вкус Майк обязательно привносит примерно треть хаоса — кружка с щербинкой, зато любимая. Вилка у него тоже принципиально одна и та же, другие — ну, просто не такие. И не объяснишь, чем, но вот эта — тонкая, с узкой рукояткой и длинными зубчиками, — самая-самая.       С Уиллом он приучает себя сервировке, совместные ужины — лучшая часть любого буднего дня, даже если он приползает из школы измотанный и еле живой. Стучат приборы, льется чай, паста тает на языке, сливочно-нежная, за окном растекается ржавый свет фонарей, пробивающийся сквозь кухонные жалюзи.       Поскрипывает стул, когда Майк тянется ступней к лодыжке Уилла, тот поднимает взгляд, подмигивает, продолжая жевать. Они перебрасываются бессмысленными фразами, расползающимися по пространству кухни.       Где-то там, в конце коридоре, наглухо захлопнутая или чуть приотворенная дверь в комнату, еще две недели назад — мастерскую. Майк медленно жует, привычно наслаждаясь вкусом приготовленной Уиллом еды. Для него всегда это было так естественно, абсолютно нормально. Завтрак, обед и ужин, иногда перекусы, в напряженные или нервные дни что-то из этого неспециально исключается, но стоит вернуться в норму — распорядок тот же.       Еда — источник энергии. В детстве Майк был тем еще привередой, и маме постоянно приходилось воевать с ним, заставляя съесть за ужином дурацкую цветную капусту или фасоль. Он мог всей душой прикипать к определенным блюдам и питаться ими буквально месяцами. Тот же омлет с сиропом, как бы Нэнс не морщила нос, заглядывая в его тарелку.       Еда — еще один способ исследовать мир. Странные вкусовые сочетания, фруктовый лед, который они делили пополам с Уиллом в детстве, газировка с шипучкой или без, батончики и конфеты на Хэллоуин. Ассоциации, протянутые через всю жизнь.       Еда — общий ритуал. Совместное приготовление завтраков в выходные и — иногда ужинов, хотя чаще — чередование, поездки в магазин с контрольными закупками, вот такие неспешные вечера как возможность позаботиться друг о друге.       Еда — проявление любви. Оставить Уиллу кофе в кофейнике перед уходом на работу, куриный суп, когда Майк сваливается с простудой, прихватить что-то навынос после работы, чтобы другой мог отдохнуть.       Еда — никогда не враг. Не… способ что-то регулировать или контролировать, не что-то опасное или пугающее. Никогда так не было. Тарелка перед его лицом никогда не вызывала парализующий страх или панику.       И Майк… просто не понимает. Какого черта!       Какой бы ни была причина, просто… как это? как такое возможно? буквально одна из самых фундаментальных штук, необходимая для человеческого выживания, и — враг. Стол — поле боя.       Кожу хлещет мурашками, прошивает от поясницы до затылка, и Майк прикрывает глаза.       — Эй, — Уилл перекрещивает его ногу со своей. — Что такое?       — Думаю о Холлс, — выдыхает Майк, и Уилл понятливо вздыхает в ответ. — Вот она сейчас в комнате. Сколько уже не ест? Мы видели ее с едой только один раз!..       — И исход был так себе, — мрачно продолжает за ним Уилл, отодвигая от себя тарелку с недоеденной пастой. У него тоже подкатывает к горлу противный склизкий ком от одной только мысли, и Майк торопится спустить его вниз по пищеводу вместе с чаем. — Мы… можем изучить этот вопрос? Как долго человеческий организм способен обходиться без еды, какие последствия… Не силой же ее кормить.       — Хотя очень хочется, — ворчит Майк сквозь стиснутые зубы, прислоняя ладонь ко лбу. — Завтра тренировка, как обычно? — поднимает взгляд. Уилл кивает. — Я пойду с вами?       — Конечно, но… Холли?       — С собой не возьмем, — тут же отрезает Майк. — Можно, конечно, спросить, но, надеюсь, помня о прошлой неделе, она откажется. Куда ей еще калории сжигать? Она же, блять, себя сжигает! — он резко опускает вилку на тарелку, пронзительная трель бьет по ушам. Уилл морщится, но ничего не говорит. — Джейк сталкивался с подобным, — поясняет. — К тому же, он хорошо разбирается во всем этом — правильное питание, белки-жиры-углеводы, сможет объяснить, что к чему.       — Я тоже, вообще-то, — фыркает Уилл. Его выражение лица сложно как-то охарактеризовать — дикий коктейль эмоций, морщинка на лбу, темные, сейчас почти черные глаза. Они огромные, жгут в нем дыры. Такие же растерянные и испуганные, как его собственные.       — Но тебе никогда не проходило в голову голодать.       — То же верно, — тяжелый вздох, пальцы рвутся запутаться в волосах. — Я напишу ему, что ты будешь. Я взял у Венди дубликат ключей — для Холли, — взяв паузу на вдох, Уилл добавляет уже с виднеющейся короткой улыбкой. — И упомянул о проблемах с отоплением, сказала — все решит.       — Откуда ты?.. — изумляется Майк, замирая.       — Ты пару раз ворчал, что Холли мерзнет. Да и ты тоже вечно ходишь по дому в свитерах. Знаю, что ты бы еще недели две терпел, а я в ваше отсутствие пригласил Венди, — Уилл жмет плечом. Майк чувствует, как его внутренности топит от нежности, а улыбка сама лезет на лицо, выпрямляя морщинку меж бровей.       — Клянусь, я тебя люблю, — шепчет на выдохе, возобновляя маршрут ступни по Уилловой лодыжке. Тот хмыкает, нежно скользит в ответ и весело подмигивает.       — Я тебя тоже, Майк, — тарелка движется обратно, ужин возобновляется. Уилл тянет улыбку сильнее, пронзительнее. — Посуду, кстати, моешь ты.       А Майк — ну, Майк протяжно стонет.

* * *

      И снова, и снова, и снова — стонет, почти что захлебывается.       Уилл швыряет ему подушку в лицо, и Майк прячется в ней, прикусывая угол зубами. Язык нежно проходится по всей длине, спускаясь к мошонке, дыхание жжет голую кожу, пока сильные напряженные пальцы слева впиваются в его подвздошную кость. Останутся синяки, сейчас же — это точка опоры, за которую хочется зацепиться, прямо в этом мгновении застрять.       Его бедра сводит спазмом от напряжения, хочется податься вверх, но Уилл крепко фиксирует его на одном месте. Берет в рот — головка тонет в плотном тягучем жаре, дыхание срывается с губ в душную тесноту спальни, а с ним же — приглушенный подушкой скулеж. Правой рукой Уилл придерживает основание, медленно двигает рукой в плавном сводящем с ума темпе, член упирается ему в щеку, натягивая.       Майк, не сдержавшись, откидывает подушку, прикипает взглядом и едва не кончает от одного только вида. Глаза Уилла сумасшедше сверкают в полумраке спальни, им вторит тонкое металлическое колечко в ухе, волосы встрепаны, весь он — один сплошной великолепный сумбур.       — Ты такой, такой… я хочу тебя везде, — хрипло выдыхает Майк.       — Везде? — отвечает Уилл, выпуская его член изо рта. Потеря ощущается почти что смертельной, хочется протестующе заскулить. — Боюсь, прямо-таки везде — невозможно. Но я учту твои пожелания, — усмешка плывет пьяным маревом по комнате, сверкают в темноте белеющие зубы, и наконец Уилл возвращается вниз, мягко целует рядом с остовом кости, скользит вбок, к внешней стороне бедра, не отрывая взгляда от его лица.       Чуть прикусывает кожу, натягивая, и Майк шипит от рваной смеси боли и удовольствия. Кожа идет мурашками и судорогой. Укус сглаживается поцелуем.       — Не вздумай дергаться, — предупреждающе выдыхает Уилл, шарит рукой по смятым простыням, Майк подхватывает его идею и тоже скользит рукой в поисках. Наконец нервно булькает упаковка «Астроглайда», смазка тягуче растекается по пальцам Уилла, тот довольно улыбается, вновь переводит на него взгляд. — Серьезно, Майк. Не в моих планах задохнуться.       — Член откусишь?       — Откушу, — грозное обещание. И вот — Майк снова распят перед ним на смятых влажных от пота простынях, колени мягко разводятся стараниями Уилла, прохладный воздух лижет голую кожу, тут же сменяясь обжигающим липким языком. От яиц ниже, чуть проникает внутрь и — дыхание заканчивается. Майк снова рыщет по кровати в поисках спасительной подушки, пока ей же не прилетело по лицу, но уже с претензией. Уилл тем временем мягко лижет анус, снова ползет вверх, вверх, вверх — по члену, до уздечки, растягивает-натягивает кожу. Пальцы впиваются в подушку, уже влажную от выдохов, срывающихся в скулеж.       Разогретая в пальцах смазка оглаживает мелкие складки, без предупреждения один палец проникает внутрь до костяшки, двигается из стороны в сторону, распирая. Одновременно с тем головка вновь оказывается в жарком влажном плену, язык плоско скользит по стволу, палец продвигается на вторую. Сводит мышцы с внутренней стороны бедра, угол подушки растягивает рот, пока Уилл мягко выскальзывает, тут же добавляя второй палец.       Майка плавит от этой распирающей наполненности, от всего и сразу. Мягкие движения вверх и вниз по члену, и зубы смыкаются на подушке.       — Какой же ты красивый, — шепчет Уилл прямо ему в кожу, та идет нервными мурашками. Снова — рывок в тесный жар, язык оглаживает головку, одна рука крепко обхватывает основание, другая же — два растягивающих его пальца. — С ума сводишь, — обжигает член сбоку, легкие липкие поцелуи призраком по коже. Пальцы массируют стенки, задевают простату, и Майк срывается в отчаянный стон. Уилл широко приветливо распахивает рот, поцелуи то и дело сменяются ритмичными плавными движениями, и этого всего много, слишком — в самый раз.       Рот растягивает подушка, и он распят, как ни гляди, пальцы Уилла расходятся внутри на манер ножниц, губы скользят ниже, захватывая большую площадь. Спазм возбуждения внутри нарастает, Майк весь — зафиксирован и пришпилен, ни дюйма в сторону, мысли рассыпаются на отдельные буквы, мышцы пресса дрожат от напряжения.       Весь он — отдельные буквы, распятые вдоль смятых простыней в полумраке спальни.       Взгляды пересекаются, Уилл разглядывает его, черные дыры прямо напротив, внимательно исследующие его распахнутый наполненный рот. Сам стонет от этого вида, вибрацией по члену — и вот это уже становится слишком, крайней чертой, за которой Майк срывается в оргазм.       Ох.       Ох-х.       Охуеть!       Его всего — одним резким спазмом, сломанным восклицательным знаком, мышцы дрожат, он рассыпается на атомы, отдельные звуки и буквы.       Уилл глотает сперму, продолжая медленно двигать пальцами, доводя его до точки кипения. Майк уже не может разобрать, где он и что, мир — рваными искрами, влажным дыханием, обжигающими слезами в уголках глаз.       Жмурится, но все равно тут же находит взглядом Уилла — тот тщательно вылизывает член, следит за его эмоциями широко распахнутыми глазами, отрывается, довольно облизываясь.       Майк — рваной дрожью, сорванным дыханием, липкой от пота, спермы и смазки кожей.       Пальцы выходят из него с хлюпающим громким звуком, он хнычет, не находя в себе сил на какую-либо осмысленную реакцию. Еще немного сквозящий дрожью, просто вытягивает подушку изо рта, всю слюнявую. Кажется, сегодня его подушкой будет Уилл,       что дрочит себе, рассматривая его, распятого и уничтоженного. Будто одного этого вида достаточно в качестве прелюдии и ласк.       — Иди сюда, — сипло зовет Майк, вытягивая в его сторону руку. Уилл опускается сверху, мягко целует в уголок губ, пока он сам перехватывает управление, заменяя его пальцы собственными.       Плавно двигает по члену с поворотом вбок у головки, стоны скользят прямиком ему в рот. Несмотря на посторгазменную леность, Майк с удовольствием пробует их на вкус, разбирая на оттенки, шепчет в поцелуй, свободной рукой сжимая напрягшиеся ягодицы: — Как же ты хорош, Уилл. Как же ты хорош — для меня.       И сейчас — очередь Майка, он подходит к своим обязанностям со всей внимательностью, чувствует, как просыпаются отголоски возбуждения, когда Уилл дрожит над ним, выстанывая его имя в поцелуй. Эта отдача, эти рваные выдохи заводят его вновь, под кожей кипит и свирепствует кровь, языки сумасшедше сплетаются, тела — им вторят.       Уилл — россыпь татуировок, сверкающие чернотой глаза, встрепанные волосы.       Восхитительный сумбур,       дрожь и       полный восторг.       Майк проваливается в него с головой, двигает рукой интенсивнее, уже не успевает ловить стоны, прикусывая и оттягивая нижнюю губу.       Уилл смотрит на него из-под прикрытых ресниц с жалобно сдвинутыми бровями. Его собственное тело крепнет, Майк переворачивает их, — вот и плюсы тренажерного зала, — вдавливая в подушки и простыни.       Скользит мягкими поцелуями вниз по груди, прикусывает напряженные мышцы, усмехается в ответ на тонкий, совершенно разбитый стон. К руке добавляется язык, он вбирает сразу до яиц, расслабляя горло.       Уилл дергает его за волосы, рассыпаясь на отдельные междометия, Майк стонет, двигая головой. Вибрацией пробирает словно и его самого до самых кончиков пальцев, нежное электричество между ними плавит и парализует, Уилл — дрожь и стоны, одни только междометия,       рушится под его языком, губами и пальцами.       Майк рад быть тому свидетелем.

* * *

      Утро встречает его ломкой крошечной фигуркой Холли, свернутой в узел на стуле. Кухню заливает солнечным светом, из окна виднеется подсыхающий асфальт, и даже воздух нестерпимо пропитан подступающей весной. На столе кружка кофе, мятая книжка в мягкой обложке и, конечно, никакой тарелки.       Майк медленно вдыхает сквозь стиснутые зубы. Это не новость.       — Чего ты тут?       — Не спится, — пожимает плечами Холлс. Перед ней рассыпаются буквы, голод как изысканное блюдо на завтрак. У Майка от одного только вида желудок сводит. — Ты-то чего так рано встал? Вы шумели часов до двух.       Ч-что? Черт! Его распекает алым от стыда, даже уши жжет. Он моргает, спешно хватает стакан, в который набирал воду, и делает щедрый глоток. Растерянно выдыхает после:       — Нас… было слышно?       — Не парься, — хмыкает Холли, поднимая взгляд. Светлая и истаявшая, а под глазами — угольные острые тени. Ни оттенка эмоций на лице. — Я все время в наушниках. Ну и… мне не пять, я все понимаю.       — Черт, — шипит Майк, роняя лицо в ладони. Раздвигает пальцы, пристыженно поглядывая через них на Холли. — Я не хотел, чтобы были какие-то такие… неловкие ситуации. Мы стараемся быть тише.       — Ну, видимо, все очень хорошо, раз у вас это не получается? — Холли вроде усмехается, но Майк видит, какая она скованная и неловкая. Явно пожалела, что завела об этом разговор. Его самого ведет от стыда как четырнадцатилетку, прячется за ломкими гранями стакана.       Блять. К таким разговорам он точно готов не был. Они оба. Оба.       — Угу, — тихо бормочет он, дыхание бьется и оседает на стекле, через которое Холли преломляется и кривится, кажется искаженной нереальной картинкой. — Хорошо. Ты… есть планы на сегодня? — сворачивает Майк с этой неловкой дорожки, вспоминая о тренировке с Джейком.       — Да никаких особо. Домашка, — Холли дергает плечом, отводит взгляд.       — Окей, — кивает Майк, делая еще один глоток воды. — Вечером тренировка с Джейком. Ты с нами?       — Не, — закономерно качает головой Холли, напрягаясь и ершась. Конечно, вспоминает прошлый раз.       Майк тоже вспоминает. Слипшиеся ресницы, смотрит прямо и сквозь, бледная, едва живая.       Сейчас — ничем не лучше, пусть симптомы и не кричат неистово, отдавая сиреной в ушах.       Тарелка-оскал. Рассыпавшиеся буквы.       Ее хочется обнять, вот прямо сейчас, по сути, без всякого повода. Защитить — и, наверное, от самой себя.       Бессилие бьет под дых, но Майк не дает ему права распоряжаться собой. Телом, чувствами, мыслями. Это все равно не по зубам — взять контроль за другого, исправить то, что никак от него не зависит.       Но есть то, что зависит.       — Ты разрешила задавать вопросы, — Майк опускает свою защитную заслонку в виде граненых сколов. Стакан с гулким стуком опускается на край стола, он сам — отлипает от гарнитура, к которому прикипел, неловко опускается на скрипучий стул сбоку от Холлс.       Под локоть попадают какие-то крошки со стола, противно впиваются в кожу, но сейчас — сейчас не до них.       — Мм-м? — а Холли вот прячется. Делает еще один мелкий глоток кофе, едва заметно морщится — явно не нравится терпкая горечь. Она же с самого детства пила даже чай сладким, любила шоколадки и конфеты, если торт — то с сиропом и глазурью, а не ягодной начинкой. Ни кислое, ни горькое — жизнь дана для удовольствий, и в этом Холлс их не находила.       И вот теперь.       Теперь.       — У меня появилось несколько вопросов, — в голос невольно проскальзывает горькая растерянность. — И ты имеешь право не отвечать, это не допрос, хорошо?       — Хорошо, — Холли коротко кивает, прячет взгляд в кружку. Волосы встрепанные, распущенные, голубой и розовый россыпью. Широкая футболка воротом сползает с плеча, виднеются тени веснушек и родинок. Вся она — тени. Бледная и хрупкая.       Ломкая.       Призрак.       И на то должны быть причины.       — Тебя… тебя когда-нибудь обижали в школе? — взгляд прячется на дне кружки, а по губам ползет усмешка.       — Майк, — на мгновение стреляет из-под светлых ресниц. — Серьезно? Это же школа.       — Да, но, — ладонь неловко рвется к волосам, Майк дергает себя у корней. — Тебя когда-нибудь задевало это? Типа… я помню, как меня дразнили то «жабьей мордой», то «жердью». Я комплексовал, хотя не подавал виду, — неловко тянет уголки губ в мягкой улыбке. Не спугнуть бы. Холли смотрит настороженно, точно кролик на удава. — С лицом я ничего сделать не мог, а вот… в общем, когда Эл и Уилл переехали, я пробовал качаться. Совершенно бесполезно, конечно.       — Да? — в кристально-голубом плещется осторожный интерес. — И почему?       — Я… ну, во-первых, я быстро это забросил, — Майк весело фыркает, упираясь подбородком в ладонь. Встрепанная челка свешивается вниз, на глаза. — На самом деле, я не понимал, зачем мне это нужно и пытался внешним решить внутреннее. Понимаешь, о чем я?       Холли осторожно кивает.       Чашка — пронзительная трель по блюдцу на столе.       Минус один щит.       — И я… я хочу тебя понять, ладно? Не чтобы… использовать это против тебя. Чтобы помочь, если ты этого захочешь, — закономерно Холлс после этих слов ершится и идет колючками, взгляд обжигает холодом.       — А если я скажу, что мне не нужна никакая помощь? Мне и так отлично.       — Значит, я не буду тебе помогать, — Майк чуть наклоняет голову, стараясь удержать ее внимание на себе. Важно, чтобы Холлс увидела — он безоружен. — Все просто. Но… я не смогу не переживать. Как и Уилл. Мы беспокоимся о тебе, это… это наши чувства, — нижняя губа Холли начинает мелко подрагивать. Ее хочется обнять, вот прямо сейчас. — Они не зависят от тебя. И это — не твоя вина, — Майк специально говорит медленно, пальцы другой руки, под столом, нервно сжимают ткань домашних штанов. Плечи сводит спазмом от напряжения. — Наши чувства — не твоя вина. И не твоя ответственность, — он говорил об этом уже, но, как учитель, знает прекрасно — необходимо повторение.       Чем чаще, тем лучше.       Чтобы она запомнила, чтобы это стало как «дважды два», чтобы не вызывало сомнений.       Это не ее вина.       — Мы любим тебя. И я, и Уилл. И поэтому беспокоимся. Ты не сможешь заставить нас, — голос срывается и дрожит, не поддаваясь контролю. Дрожью идет и Холлс — моргает, быстро-быстро, но взгляд не отводит, мокрый, испуганный. — не беспокоиться. Как не сможешь заставить не любить тебя, потому что ни одна причина, ни одно действие на это не повлияет.       Майк видит, как медленно она рассыпается, идет осколками. Это больно — сломанный кривой витраж, паутинка трещин, но это — необходимость.       Минус второй щит.       Он сам дышит рвано, но глубоко, под ребрами — ломкий спазм, слизистую жжет.       — И мы просто хотим… разобраться. Понять, что происходит и почему. Ты позволишь нам?       Губы сжаты в тонкую дрожащую нить, натянутая леска, того и гляди — порвется. Того и гляди — вся Холли рассыплется, испуганная, почти что беззащитная.       И все же она кивает.       Майк позволяет себе тихий выдох облегчения, губы — в осторожной улыбке.       — Тогда у меня есть еще один вопрос. Я много думал об этом. И… Еда — что это для тебя?       Еда — это?..       оказывается слишком.       Холли подрывается из-за стола, звенит чашка о блюдце, переворачивается — остатки кофе льются на стол. Дрожащая, ломкая, рваная, дышит загнанно, но еще не бежит.       Ладони сжаты в кулаки.       Майк не дергается, не подает виду, хотя внутри все дрожит, ломит и рвет от напряжения.       — Я… я отказываюсь отвечать.       — Хорошо, — тихо, хрипло выдыхает он. Взгляд — на лицо Холлс, но она — уже мимо, уже прячется.       — Н-не… не сейчас.       И вот теперь — теперь она бежит.       Но у Майка есть ответ.       Какой бы ни была причина, еда — это копинг-механизм, способ справиться. Линия обороны.       Еда — это враг и одновременно союзник, разница лишь в том, где она. Внутри или снаружи.       Там, где она — перед глазами, и ее можно контролировать.       Или.       Сердце сводит судорогой, оно колотится как безумное, и Майк жадно глотает остатки воды, едва не захлебываясь.       Еда — это инструмент.