мы гордимся тобой

      Копинг-механизмы — это стратегии поведения, которые помогают справиться со стрессом. Они говорили об этом с Фионой.       У Майка почти всегда включается проблемо-ориентировочная стратегия, даже когда это не особо требуется или не требуется вообще. О да, контроль.       Обычно, у большинства, — проблема в родителях. Дисфункциональные семьи разрушительны. Когда на тебя сваливается больше, чем ты можешь вынести в силу своей маленькости, кажется, что мир рушится. И к тому, что мир рушится, приходится адаптироваться.       Мир хаотичен, неспокоен и страшен. Не все в нем подчиняется законам логики.       Есть понятный маршрут: будь дома к ужину, не прогуливай школу, делай домашку. Инструкций на случай, если твоего лучшего друга в двенадцать похищает монстр из другого измерения, не завезли.       Ни родители, ни общество.       И вот тебе двенадцать, ты на похоронах, и каждая частичка тела орет о неправильности происходящего. Интуиция сбоит — или нет?       Ведь, в конечном счете, Уилл рядом, живой, дышит-дышит-дышит. Его кожа плавится капельками пота, улыбка едва не рвется, натянутая, как струна, а под глазами тени, но вот он.       И если взять все в свои руки, не доверять взрослым, не доверять никому вообще, только историям, сочиненным сознанием, в конечном итоге, ждет счастливый конец.       И дело не в семье, не в обществе.       Дело в том, что, если прищуриться, пушистый снег превращается в изнаночный пепел, и кажется, ему нет конца.       Майк шумно отхлебывает кофе, пялясь в окно.       Уильямсберг спит, убаюканный субботним утром. Солнце еще прячется, а снег уже совсем-совсем сбежал. Мир серый, холодный, но не безликий. Оттенок теплый, если приглядеться, — намек на весну.       И, в общем-то, это вроде работает, да? До определенного момента.       Это не одна из твоих игр, Майк.       Оказывается, способов справляться намного больше.       Практически — да, если от тебя что-то зависит, можно придумать сотню-другую планов, они в голове бесконечным потоком и хаотичным роем, как и вопросы. Вопросы-вопросы-вопросы.       А если это не твоя зона ответственности, ты можешь написать хоть миллионы миллиардов историй, но,       в конечном счете,       на дайсе выпадет единица.       Фиона открывает ему мир заново. Есть и другие способы справляться.       Какие-то из них он даже знал, подсмотрел у родителей, Нэнс, в детском саду и школе, но никогда не применял к себе.       Если ситуацию изменить нельзя, можно изменить свое к ней отношение.       И как же это, блять, сложно!       Для начала — сами эмоции. Ну, честно, Майк всегда был в них плох.       Что с Эл, что с Уиллом,       что с самим собой.       И вот, пожалуйста! Разберись, что ты там чувствуешь, проживи, живи, живи-живи-живи.       Майк всякий раз как на минном поле.       Как бродить по Изнанке, пытаясь избегать чертовых склизких корней коллективного разума, вьющихся тут и там. Уилл рассказывал.       Чтобы распознать собственные эмоции, надо перестать от них бежать. Остановиться, сделать вдох на четыре, выдох на шесть, найти их внутри себя, разобрать на оттенки и полутона.       Не всегда получается это сделать самому. Но — эй, я тоже тут — Уилл хватает его под локоть, прячет от всего мира в объятия и дает возможность побыть слабым.       Побыть собой.       Не бежать и не планировать.       Никаких историй, никаких стратегий.       Вот ты — оголенный нерв; что сейчас? Грусть, гнев, отвращение, страх? От чего напрягаются все мышцы в этот раз, сигналя мозгу — бежать-бежать-бежать?       И потом они уже расползаются во что-то более сложное, пропитанное социальным контекстом. Это вина или стыд? Это смущение, ревность или зависть?       А за ними — оценочные суждения.       С ними сложнее всего, если ты рассказчик. Нет полутонов, лишь черное и белое. Эта история хороша, эта — плоха. Важен контекст? В конечном итоге, все — двоичный код, ноль или единица, да или нет.       Оказывается, ни хрена подобного.       И с каждой отдельной эмоцией можно справляться по-разному.       Если вывалить все вслух, просто большим смятым комком, оно в процессе рассыплется на отдельные составляющие, и за пределами собственного тела, снаружи, оно не так ранит. Теперь можно немного оглядеться. Снег-пепел улегся, картинка становится четче.       Если челюсть напрягается, а мышцы сводит от злости, то, как вариант — поорать под музыку на пути в Парк-Слоуп или сжечь все дотла на тренировке, как сегодня.       А вот если это грусть, лучше всего работает расписать это в длинный текст или просто пореветь в спальне, зарываясь в одеяло, как в щит. Иногда, конечно, можно и сбежать — если это слишком, и процессор перегревается. Например, как весь этот год от мыслей о Хоппере. Теперь болит, а не воет.       И можно действовать.       Разные способы. На самом деле, их еще больше, это самое первое, что приходит ему в голову. С Фионой они поначалу разрабатывали целую карту.       Секс — тоже отличный способ прожить всю эту бурю внутри, но не тогда, когда она на пике. Тогда хочется просто свернуться в узел и совсем не быть.       Хорошо, что есть Уилл, готовый перехватить управление. Но и без него, до начала отношений, Майк выяснил, что ему под силу справиться самому.       Просто вместе, конечно, легче.       И на любую стратегию нужны какие-то ресурсы и силы, даже если она выучена наизусть. Иногда просто полежать без сил, а не гнать себя дальше-больше-выше, — уже хорошо, уже достаточно.       Но это то, что работает. А есть то, что, может, и работает, но, в конечном счете, разрушает тебя изнутри.       Бокал вина превратится в бутылку, одна сигарета в одну пачку, а диета, видимо, в пустую тарелку, что скалится с края стола. Это все тоже ему знакомо. Это мама, Джойс или Холли.       Холли.       Копинг-стратегии никогда не бывают заведомо плохими или хорошими. Это способы справляться, они просто работают или нет. В краткосрочной, в долгосрочной перспективе.       Майк делает еще один глоток. Кофе ползет горечью по пищеводу, обостряя рецепторы. Сталь теплеет — солнце просыпается, чуть выныривает из-за облаков, подмигивая слепым небесам. Скоро выползут первые прохожие, заскрипят половицы в коридоре, Уилл сползет поцелуем от виска к щеке, отправит чистить зубы и превращаться в человека.       И еда — тоже копинг-механизм. Для Холлс.       Инструмент. В зависимости от того, работает он или нет, в данный момент у него разная эмоциональная окраска. В одно мгновение союзник может превратиться в злейшего врага, и — наоборот. И так до бесконечности, пока диск не сотрется подчистую.       Теперь — ставить заново или отставлять на полку, упаковывая в кейс.       Со следующим глотком кофе предательски заканчивается, в кофейнике — жалкие крохи, которые все равно остынут к появлению Уилла, и Майк с пораженческим вздохом доливает себе густые остатки, обязательно оседающие в глотке отдельными песчинками.       Гудят первые автомобили — кухонное окно выходит на Седьмую Северную улицу — и Майк сворачивает жалюзи, позволяя ленивому солнечному свету растечься по темному гарнитуру. Вообще-то отличное решение Венди — на нем едва заметны какие-то разводы, поскольку он не уходит совсем уж в какой-то угольно-черный, оставаясь на грани горького и молочного шоколада.       И все равно бы убраться. Хорошо, что очередь Уилла. А вот сгрузить все в пакеты для прачечной надо вместе, до тренировки. И как раз завернуть по пути.       Костяшки упираются в подбородок, давят ободки колец, но сейчас это — огрызок бодрости. Кожа идет мурашками, укутаться бы в свитер, но для этого нужно сползти с насиженного места.       Наконец скрипят половицы, шуршат тапки по линолеуму, поцелуй согревает мгновенно заалевшее ухо.       — Что интересного? — дыхание щекочет так, что хочется поежиться, но Уилл тут же отвлекает от этого ощущения еще одним мягким поцелуем ближе к кромке волос у виска. Легким движением заправляет прядку за ухо, Майк оборачивается — ну точно взъерошенный совенок из Элли-Понд-парка, на лице — щетина и мятые следы от подушки, подтягивает носком соседний стул, валится рядом, обвивая руками.       — Просто… залипаю. Тебе придется заваривать еще кофе, — предупреждает, с тихим коротким стоном удовольствия прислоняясь к груди Уилла. Плечи расслабляются, как и шея, по которой тут же нежно расцветают легкие поцелуи.       — Переживу, — легко выдыхает Уилл, сейчас, видимо, не в настроении для показательного ворчания. Майк растворяется в этом тихом акварельном мгновении, которому осталось так недолго. Пальцы, сейчас свободные от пятен краски, взбираются под ткань его свитера, а губы —       губы у Уилла пухлые, мягкие, сейчас, после сна, сухие, а потому каждое прикосновение отдает мурашками. О кожу бьется размеренное сонно-ленное дыхание.       — Вот бы так всегда, — с короткой усмешкой хмыкает Майк, откидывая голову вправо и открывая свободный доступ к шее. Поцелуи согревают, сбивают дыхание — рваная траектория от уха до ключиц. — Мы. Тишина. Никуда бежать не надо.       — Могу предложить разве что уволиться, — дыхание Уилла бьется о кожу, щекоча, но ежится Майк не от этого.       — Опять? — в голос, конечно, невольно пробивается раздражение. Он намеренно не поворачивается, позволяя себе пережить его с вот этим сонным Уильямсбергом за окном, вдоль которого льется февральское солнце.       — Ну, а какой ответ ты ждешь, Майк? — Уилл не зеркалит его эмоции, за столько лет научившийся отстраняться и отделять свое от чужого.       Майк любит свою работу, несмотря на все сопутствующие сложности. Иллюзия нормальности душит, режим жизни только лишь в выходные убивает, но ему нравится учить детей. Видеть, как понимание расцветает в глазах, видеть, как суетные малыши превращаются в сознательных (и да, иногда чересчур) подростков, ищут себя в этом мире, пробуют разные грани, и быть с ними рука об руку на этом пути — бесценно.       Быть тем самым надежным взрослым, какого когда-то, возможно, не хватило ему самому.       Не родители, человек снаружи, а потому с ним проще. Таким для него был мистер Кларк когда-то.       Честно говоря, не раз.       И результат его помощи вот, прямо сейчас — мир хаотичен, неспокоен и страшен — греет поцелуями и дыханием его шею. Лучший друг, на чьих похоронах был Майк в двенадцать.       Тот, кого он вытащил почти что с того света в тринадцать.       Тот, кого отверг в шестнадцать.       Тот, в ком Майк нуждался всю свою сознательную жизнь с короткими перерывами, отсчет — пять лет, детский сад, качели взметают вверх — короткий путь от пыльной площадки прямиком к солнцу.       Мистер Кларк до сих пор представить себе не может, какую роль сыграл тогда, в восемьдесят третьем, лично для Майка.       И ему самому тоже хочется быть для кого-то таким мистером Кларком. Только, пожалуйста, без Изнанки.       Но — неизбежно — это выматывает. Бесконечная гонка с самим собой, с обстоятельствами, иллюзия нормальности. Все это.       — Эй, — Уилл цепляет пальцами его подбородок, нежно поворачивая лицом к себе. В его глазах уже светится бодрость, сейчас они вновь почти что зеленые, совсем Лихолесье. — Я просто напоминаю, что такой вариант тоже есть, хорошо?       — Чтобы у нас удвоилось количество невротиков с нестабильным доходом? — бровь недоверчиво ползет вверх сама, Майк клянется!       — Вот уж спасибо, — фыркает Уилл, возмущенно всплескивая рукой. — Но, вообще-то, в целом, ты прав. Помню, как меня напрягало это все до того, как мы съехались. Даже с отложенными деньгами на черный день.       — Ага, — Майк закатывает глаза. — У тебя выставки были чуть ли не в каждой галерее Нью-Йорка в тот год!       — Это не мешало мне переживать, — Уилл морщится, дергая плечом. — Когда нет уверенности в том, что ждет завтра, это всегда…       — Страшно до усрачки?       — Именно так, — кивает Уилл с усмешкой. — Но это не значит, что нужно всю жизнь сидеть на одном месте. Даже если оно мягкое, теплое и любимое.       — Твоя задница, что ли? — фыркает Майк. Разумеется, Уилл смеется, поэтому у него есть короткая пауза — рваный вдох пере прыжком в воду.       Потому что — неизбежно — это выматывает. Все это.       Копинг-стратегии никогда не бывают заведомо плохими или хорошими. Это способы справляться, они просто работают или нет. В краткосрочной, в долгосрочной перспективе.       И если они перестают работать, выходит, их надо менять.       — Вообще-то, — Майк упирается взглядом куда-то Уиллу в кончик носа, неспособный сейчас смотреть в глаза. Пальцы все еще нежно придерживают его подбородок, согревая кожу. Дыхание бьется о ладонь Уилла. — Крейг-лист. Можно там пошариться. Я думаю… думаю податься в какое-нибудь авторское издательство. Не как… в общем, параллельно со школой, — тихо бормочет он, совсем прикрывая глаза. Замирает. Это та еще глупость — будто он мало пропадает, будто у них есть что-то кроме этих рваных клочков времени на двоих в выходные… сколько он выцарапывал себе пространство, сколько было ссор и компромиссов, и все же это — это может быть слишком.       Для него.       Для них.       Майк сильнее жмурится, челюсть напрягается непроизвольно, — сжатая пружина пистолета, замершая в ожидании взведенного курка.       Полной неожиданностью становятся крепкие объятия Уилла, от которых дыхание сбивается.       — Это хорошая мысль, Майк, — выдыхает тот ему в ухо, целует в щеку, затем в нос, а после, совсем уж попирая собственные принципы, — целомудренно в губы, но так нежно, что внутри все искрит.       Щеки подпекает румянцем, Майк осторожно приоткрывает глаза.       Уилл отпускает его, но — улыбается, и во взгляде плещется гордость.       — Это очень хорошая мысль. Ты же все равно пишешь, да? Но теперь… теперь это будет ощутимее, — Уилл находит его ладони, сплетает со своими, вновь мажет коротким поцелуем по носу. Майк его морщит от щекотки и фыркает. — Теперь у этого есть еще один смысл, мм, рассказчик?       И когда его так зовет Уилл — не болит и не воет. Это не та история, которой нужен контроль.       Майк осторожно улыбается, сталкивает их носами, трется своим.       — Угу. Это… даже если ничего не получится… опыт? Опыт — это здорово.       — Опыт — это здорово, — согласно кивает Уилл, улыбаясь.       У всех свои способы справляться.       Они не хорошие и не плохие.       Но иногда их нужно менять.

* * *

      О тонкую стену глухо бьют «Лимп Бизкит», и, стоит двери приоткрыться, — басы нацелены уже лично против него, ввинчиваясь в черепушку. Майк пялится в потолок, растекаясь по скамье, пока рядом Джейк жадно глотает воду. Дыхание хриплое, громкое, но он старается держать его ровным, вдохи и выдохи на четыре, полной грудью, полностью контролируя мышцы.       Уилл на беговой дорожке.       Майк бы с удовольствием попялился на его задницу, но есть другие планы, сейчас — куда важнее. Холли. Конечно, Холли.       — Как мелкая? — удивительно, но первым начинает Джейк, легко угадывая ход его мыслей. Ну да, обычно они не особо болтают, предпочитая, как максимум, перешучиваться в перерывах между подходами. С уголка его губ соскальзывает нечаянная капелька воды, сползая ниже от челюсти до кадыка, а затем ныряя в ворот майки-алкоголички.       Майк старается не пялиться. Во время и после тренировок у него всегда включается режим «валить и трахать», и подлый мозг уже ищет поводы для отвлечения.       Ничего, главный такой сейчас закончит свою тренировку — день ног, как-никак! — неспешные пятнадцать минут до Седьмой улицы, и их ждет хорошая, насыщенная ночь. А пока что есть другие дела.       — Хреново, — хрипло выдыхает Майк и слепо тянется к своей бутылке с водой. Стена напротив невзрачно серая, пепельная совсем. Потеки трещин краски напоминают паутинное кружево. — Вообще не ест. Смотреть на нее страшно, — душный воздух впивается в кожу, оседает липкой пленкой. Грудная клетка движется с усилием, мышцы уже начинает тянуть легкой сладкой болью. — Но… мы решили, что заставлять — тоже так себе идея.       — Может, оно и правильно, — кивает головой Джейк. Откидывается на спинку диванчика, растекаясь по ней потным мощным полотном. Майк буквально чувствует жар всем телом. Или это его собственный?       Тело уже успело ощутить себя в пространстве, разогреться на разминке и даже поныть во время подходов, сейчас же — легкая передышка в середине тренировки, а дальше самая противная часть — руки. Это у Уилла две, а иногда и три тренировки в неделю, Майку же редко удается выбраться, максимум — субботы, поэтому неизбежно — тренировка на все тело. И, как учитель, он знает, что эффективнее «съесть жабу» — сначала самое неприятное, потом все остальное, школьникам вот советует, но как обычный человек, у которого всего два выходных, Майк крайне малодушен. И ленив.       И в этом его счастье.       — Когда мне советовали, мол, а ты пробовал то-се, так бесило, что хотелось высказать пару ласковых.       — И ты высказывал? — хмыкает Майк, лениво поворачивая голову на пару градусов к Джейку. Висок приятно холодит чуть шероховатая от трещин поверхность диванчика. Глаза расслабляются в полумраке, кажется, будто даже мысли утомились и текут медленно, а скоро — иссякнут совсем, наполнив голову блаженной пустотой.       — Естественно, — Джейк усмехается — цинком белеют зубы. — И это даже как-то подстегивало продолжать. Ты злой, а еще голодный — а потому злой охренеть как сильно, и кажется, что все эти замечания из зависти, а не из беспокойства. Вот я весь такой крутой, могу выдержать целый день на одной только куриной грудке и листьях салата, а вы просто не можете так же и пытаетесь потопить.       Это незнакомая ему территория. В жизни Майка не было подобных запретов, контроля, злости. В школе он предлагал жечь себя в сигаретном дыму, запивая его горьким алкоголем, что тоже та еще херня. Но еда никогда… чтобы это еще и мотивировало?       — Правда? — Майк замирает. Он боялся, что слова про еду станут триггером, что Холли это ранит, но — подстегнет?! серьезно? да как это вообще работает? — Я вообще не понимаю… как, — выдыхает Майк почти что жалобно, снова прикладываясь к бутылке после тяжелого вздоха.       Взгляд Джейка целится очень точно, в нем — сочувствие, и оно — пулей навылет.       — Это сложно, мужик, — тяжело вздыхает Джейк, зарываясь пятерней в слипшиеся от пота волосы. И без того темные, сейчас они совсем смольные. Весь Джейк — углем и графитом. — Я не буду говорить за мелкую, потому что хрен ее разберет. Парнишка какой понравился, сказал кто что или еще что — вообще что угодно! Надеюсь, вы с Байерсом разберетесь, что к чему. Но я просто хотел стать суше, даже в голову не приходило, что я выгляжу как-то не так, просто, ну? После тренировок отекаешь, а хочется наглядно увидеть результат, вот я и вляпался в это дерьмо. Сначала ты снижаешь количество калорий, убираешь угли, — нервный взмах рукой, рваная наигранная усмешка. — ничего такого. И результат видишь быстро — вода уходит, реально выглядишь хорошо. А потом все это замедляется. И цифры, и визуально — совсем не то. И ты ограничиваешь все сильнее и сильнее, думаешь — я управляю едой, я тут ни хрена себе закон! И это так работает, да, — Джейк замирает, меж бровей отчетливо прорезается морщинка. Майку странно это видеть, но тот будто бы… дрожит? Или это эффект тренировки? — А потом та ебаная смена. Детишки. Я запретил себе так изгаляться, начал жрать, а организм, конечно, охренел. Было столько запретов, а теперь можно все! — Он возбужденно взмахивает рукой. — И ты просто не можешь остановиться. И оказывается, ни хрена это не ты управляешь, это еда управляет тобой. И это, Уилер, — голос Джейка набирает жесткости. Пулей навылет. — До усрачки страшно.       В голове цветистое полотно мыслей — сплошной сумбур. Даром что из-за тренировки медленный.       — И, — у Майка голос сиплый, совсем мертвый. С опозданием понимает — и сам дрожит. И эта дрожь нервная, рваная, пальцы с силой стискивают бутылку — до побеления костяшек. — Как ты из этого выбрался?       На «Лимп Бизкит» совсем уже побоку. Только грохот сердцебиения в висках и липкая пленка пота на коже.       — Ну, я не мог откатиться к прежней херне, — Джейк дергает плечом, его взгляд направлен в никуда, растворившийся в полумраке коридора. — Не когда на кону чужие жизни. Приходилось терпеть. Жрать и терпеть. Болтовня в «Центре» очень помогала и отвлекала. Прочая хрень. В общем, чем больше мысли были заняты чем-то кроме еды, тем лучше. А потом я сам не заметил, как оно… прошло. Со временем мозги встали на место. Щас я детишкам иногда и про это говорю, вижу, что некоторые — худые как спички. И явно ж не генетика, с такими-то синячищами под глазами. Мелкую твою тоже сразу распознал, думаю — поглядим, не буду особо напрягать, но… совсем она без сил уже, наверное.       — Совсем, — тихо, хрипло подтверждает Майк. Взглядом изучает руки, стиснувшие бутылку. Руки как руки. Всегда тонкие, узловатые, бледные, на указательном правой — мазок чернил, у костяшек кожа сухая и в мелких трещинках от мороза, сквозь белый холст пробиваются тонкие нити вен. Руки как руки. Ни хрена не помогает. В голове все равно Холлс — пошатнувшаяся от резкого движения, призрак, труп. — Как будто… еле ходит. Но она хотя бы пьет чай?       — Попробуй предложить сок, — кивает Джейк. — Молоко, морсы всякие. Может, у нее только на еде бзик? Это мелочь, но… в общем, ты извини за прошлую субботу. Надо было сразу малую на скамейку усадить, я же предполагал что-то такое.       — Эй, — Майк мягко толкает Джейка плечом с ломкой усмешкой. Пресс от движения уже отзывается жалобным стоном. Мозг от потока мыслей ему вторит. — Это не твоя вина. Тут как будто… как будто никто ни в чем не может быть уверен. Но теперь мы знаем, что это за херня. Расстройство пищевого поведения. И есть… советы, — он горько хмыкает в ответ на заинтересованный взгляд Джейка — обжигает зеленью Лихолесья. — Та еще муть, я тебе скажу! Ни одного прямого указания!       — Но хотя бы что-то, — Джейк тянется и поддерживающе похлопывает его по плечу. Остывший пот неприятно липнет. Пора бы возвращаться в зал, да и сворачиваться. — И что ж советуют?       Майк кивает в сторону двери, и они почти синхронно со вздохом поднимаются. Разумеется, он чуть позорнее и совсем с кряхтением. И что! Зато еще способ достать ладонями да кончиков пальцев ног, а это уже ничего себе!       — Для начала — определиться с причинами, — отвечает Майк, под конец фразы повышая голос, так как тянет дверь за ручку, и через щель мгновенно растекаются оглушительные басы. «Корн». Жесткий голос мгновенно впивается в утомленное тело, подхватывая его в этот общий ритм. Стрекот железок, мужские окрики тут и там — и по венам растекается сталь.       Майк рассказывает Джейку о том, что они с Уиллом разузнали, попутно стараясь не сбивать дыхание, до отказа мышц пожимая штангу от груди. Джейк его страхует, нависая сверху, но взгляд все равно упирается в темный потолок, вдоль которого протянулись трубы и провода. Жесткая металлическая конструкция. Он сам себе тоже такой кажется — в этот самый момент. Где-то справа Уилл развлекается сведениями и разведениями бедер — короткое перекрестье взглядов, стоило им войти. Кивок и — Майк с усмешкой подмигивает.       Сейчас же уже не до того, все усилия идут на движение штанги вверх.       Стоит вывалить все вопросы, сомнения и информацию вслух, и оно теряет эмоциональную окраску. Становится легче, проще и уже совсем не вводит в ступор.       Наконец пружина внутри совсем-совсем разжимается, и мысли потихоньку замирают. Где-то в перерывах между подходами Майка накрывает блаженная пустота.       Жар лижет щеки, виски щекочет пот, а мышцы ощущаются литыми из стали или титана, мощные, сильные, и весь он — литой, стальной и титановый в этот момент, даже если на каждом вдохе пресс жалобно скулит. Жесткая металлическая конструкция.       За это он и любит тренировки, как ни один другой свой копинг-механизм. Все остальное не дает такого ощущения свободы и всесилия.       Наконец внутренний процессор освобождается для новых задач, и мозг снова способен обрабатывать информацию. Майк слизывает пот с губ, пришпиленный к лавке в тридцатисекундный перерыв между подходами, с приклеенными точно руками — настолько налитыми тяжестью, что не оторвать. Джейк над его головной, подсвеченный болезненно-белым электрическим светом, облокотившись на штангу, залипает взглядом куда-то вдаль.       Майк хрипло зовет его, привлекая внимание, — приходится повышать голос, перекрикивая «Дефтонс». Джейк отзывается не сразу, а потому приходится произвести ненавистное отвратительное усилие — шевельнуть уставшей рукой — и похлопать его по запястью, свесившемуся со штанги.       — Мм? — недовольно откликается тот, вероятно, полностью упавший в свои какие-то мысли. — Отдохнул?       — Не, — Майк едва-едва качает головой — отдохнул? ха! да он бы вообще с удовольствием никогда не шевелился! — Я думаю… насчет всей этой херни с Холли. Она не ест и ее не заставишь — это понятно, — сразу же отмахивается Майк от очевидного. Снова жадно слизывает пот. — Но как вообще это все работает? Я никогда не задумывался — белки, жиры, углеводы, калории… Уилл любит, конечно, иногда приготовить что-то особенно здоровое и полезное, но я сам никогда и не думал — ешь себе овощей побольше, а в остальном — что вкусно и не грустно, и…       — Угу, — Джейк на счастье подхватывает его кривую мысль, пропадает из поля зрения — нагибается — чтобы уже через секунду протянуть ему почти пустую бутылку с водой. Майк благодарно кивает и жадно прилипает к горлышку. Прохладная жидкость будто бы растекается сразу по всему телу, даже дышать становится намного легче, и он дышит — на счет, ровно, мерно. Хорошо. — Ты, так-то, верно мыслишь, — продолжает Джейк, вновь увидев зачатки разума в его лице. — Чем меньше заморочек, тем лучше. Если питаться по голоду, пить воды побольше и не забывать про овощи, организму, как правило, зашибись. Но если есть определенные цели, приходится вникать. Например, ты вот, — Джейк вновь окидывает его нечитаемым взглядом. Подумав, снимает штангу, и Майк со вздохом возвращается к следующему подходу. — Считай сам, я буду говорить и страховать. Так вот. Ты хочешь себе бицуху. Или еще какие мышцы. Они, в общем-то, любят белок, поэтому чем больше белка, тем лучше.       — Поэтому Уилл постоянно пихает в меня яйца или грудку, — понятливо кивает Майк, а Джейк на него цыкает — чтобы не сбился со счета. Но все равно коротко улыбается.       …пять-шесть-семь…       — Оно самое. Молочка, яйца, бобы всякие — простой способ добрать белок. Но помимо белка нам нужны всякие витамины и прочая хрень. Тебя наверняка пичкали брокколи в школе, — Майк согласна кивает, хрипло и тяжело дыша …восемь-девять-десять… — Если не размусоливать, то это польза для сердца, костей и пищеварения. Самое то растущему организму, — Джейк усмехается. Майк продолжает уныло тянуть руки вверх, тщательно следя за техникой …одиннадцать-двенадцать-тринадцать… — Это все витамины и клетчатка. Полезные сложные углеводы, которые содержатся в овощах и всяких зерновых. А чтобы все усваивалось, нужны жиры. А еще они — как раз основной источник энергии. Например, ты не жрешь несколько часов, даже если просто в кровати лежишь, организм в это время ни хрена себе трудится и берет для этого энергию из резерва. А резерв этот весь — в еде. В калориях.       …пятнадцать…       — Куда-куда! — возмущается Джейк, замечая, что Майк пытается передать ему штангу. — Еще пять, и свободен.       Стон, надсадный, горький, вырывается из груди совершенно непроизвольно. И все же, как бы сейчас Майк не ненавидел вот это вот все, буквально через двадцать минут, когда он выйдет отсюда, вдыхая прохладный вечерний воздух, он будет в таком восторге, расслабленный, свободный. И как же сложно помнить от этом вот прямо сейчас — восемнадцать-с-сука-девятнадцать-давай-блять-двадцать! Джейк перехватывает ставшую совсем непосильной штангу и треплет его по голове. Руку эту себе знаешь куда засунь!       — В общем, — выдыхает он почти что жалобно, отрываясь от скамьи. — Если жиры — это резерв, то сначала организм сжигает их?       — Не совсем. Это все охренеть какая сложная система, — хмыкает Джейк, толкая его в сторону беговой дорожки. Уилла уже не видно — освободился? — Вообще, сначала организм жрет все быстрые запасы — это гликоген, потом переходит на мышцы. Поэтому если ты хочешь спортивное — да и вообще здоровое — тело, нельзя просто не жрать.       — Да уж это очевидно! — фыркает Майк, начиная неспешную ходьбу по дорожке под ее мерный белый шум. Мышцы ног тут же приятно греет, но одновременно с тем тянет легкой болью — напоминание об уже проделанных упражнениях.       — Не всем, — отмахивается от него Джейк. — Далеко не всем. Кажется, что это простой вариант. Не сократить число калорий и питаться правильно, а отказаться сразу от всего. Нет еды — нет соблазнов. Я вон и сам в это вляпался, как идиот.       — Ну, главное же, что сейчас это не так, — старается мягко поддержать Майк, упираясь взглядом в стену — роскошный вид с беговой дорожки. Поддержка выходит неловкой и натянутой — все-таки с Джейком они совсем не близки, и кто же знал, что их сведет такая, мать ее, тема.       — Угу, — также неловко кивает ему Джейк — периферийное зрение ловит этот кивок. Майк сосредотачивается на шагах и дыхании — мерно, ровно, плавно. Постепенное расслабление. — В общем-то, да, организм жрет белки. Калорий новых все не поступает и не поступает, и до него доходит: все, пиздец, еды не будет. И он переключается как раз на жиры. Это ненормальный режим для организма, а потому тебя хреначит тошнотой и головокружением. А потом организм привыкает и временно становится нормально. Даже забываешь о чувстве голода. А от знания, сколько ты уже не ешь, какой ты молодец, ловишь дикую эйфорию.       — А потом? — на грани слышимости выдыхает Майк, но Джейк все равно либо его слышит, либо просто догадывается о смысле слов. На секунду тоже замирает, вздыхает — шумно, выдох этот проникает прямо под кожу, сотней маленьких острых иголочек, и — не шевельнуться.       — Организму мало этой хреновой энергии, замедляется метаболизм. По сути, режим энергосбережения. Ниже температура, медленнее пульс и дыхание. А потом запас жира заканчивается.       — И? — Майку не нужно знать продолжение, оно и так ярко, пестро, акрилом вырисовывается перед глазами. Оно — Холли, запертая в своей комнате, бледная, призрак, почти мертвая. Вся — едва-едва и напоследок.       — И ты коченеешь совсем. Организм продолжает тащить энергию из себя же — жрет уже не жир и мышцы, а внутренние органы. Сердце, печень. А потом и мозг.       Это — приговор. Неизбежный и неумолимый.       Джейк не щадит его чувства, остро описывая неизбежную действительность. Это все будет. Будет, если оставить так, игнорировать проблему, делать вид, что ее нет — ее и не будет, сестры его не будет, она просто       исчезнет.       растворится как капля акварели в стакане воды.       — Уилер, — насколько это возможно, мягко выдыхает Джейк, совсем останавливая свою дорожку. Майк продолжает по инерции шагать, по инерции дышать, по инерции думать. — Попробуй начать с соков и молока. Изучите с Байерсом всю эту херню про витамины, расскажите мелкой. Ее отношение к еде — это поломка вот тут, — Джейк стучит костяшками по виску. — Вы не решите эту проблему за нее. Но можете… поговорить. Предложить компромиссы — хоть что-то до того, как ситуация станет необратимой. А там, может, удастся наладить и ту хрень, что происходит у нее в голове.       — Хорошо, — тонко и ломко соглашается Майк.       Джейк прав.       Нужно делать… хотя бы что-то. Даже если сейчас совсем не понятна причина, кристально ясно — капля акварели в стакане воды — что с последствиями нужно разбираться уже сейчас.       Уилл обнаруживается в раздевалке, примерзший к жестяному ящику, уже в куртке и в наушниках. Когда Майк нависает над ним, поднимает взгляд:       — Долго вы. Поговорили?       — Поговорили.       Когда они с Уиллом бредут домой — асфальт совсем сухой, совсем весенний — сетчатку жгут медно-ржавые фонари, а внутри складывается какой-то новый, тонкий, но последовательный каркас. История Джейка не делает понятной историю Холли, но подтверждает то, о чем думал и сам Майк. И пугает до усрачки.       Сейчас — последствия. А что до причин…       Так или иначе, это про контроль. Вопрос только в том, ты управляешь или тобой?       Копинг-механизмы никогда не бывают заведомо плохими или хорошими. Это просто способы справляться.       Но некоторые из них объективно дерьмовые. Некоторые — пиздец какие дерьмовые.       Со вздохом по пути Майк перехватывает у Уилла сигарету, потакая своей давно оставленной зависимости. В конечном счете, они вдвоем валятся на бордюр, передавая из рук в руки рыжим тлеющий огонек и прижимаясь друг к другу коленками. Воздух вечером свежий, горчащий — не колким морозом, а подступающей весной и сладковатый одновременно. В нем плещется уличная музыка — нестройная гитарная трель где-то дальше по Седьмой улице, а вот с Уайт-Авеню визгливо зовут колонки. Разнородный хип-хоп, разнородный шум, разнородные люди и запахи.       Уилл перехватывает у него сигарету, Майк задумчиво жует губу. Страх немного растворяется, но за сигаретным дымом приходит терпкое кислое разочарование.       Сколько не курил! Вот полтора года уже, и все — в ноль. Прошлую субботу можно было оправдать шоком, лавиной эмоций, тлеющий огонек жжет пальцы и заземляет, но сегодня — не тот случай.       Да и, в целом, если быть совсем уж честным, любые оправдания — детская глупость. Это зависимость, с которой он успешно боролся столько времени, игнорировал никотиновую горечь, пропитавшую вещи Уилла, игнорировал соблазн сорваться, и хватило только одного оправдания.       Полтора года Майк думал, что успешно контролирует ситуацию.       Он со вздохом роняет голову на плечо Уилла, стонут нервно и надрывно мышцы. Спортивная сумка жмется к ноге.       Вспоминаются слова Джейка.       Это не ты управляешь, это еда управляет тобой.       Как с любой другой зависимостью, получается. Что для Майка жадный глоток никотина, то для Холлс пустая тарелка, что скалится с края стола.       Но если курение — деструктивная привычка, от которой он все же продолжит избавляться, — протягивает Уилла недокуренную сигарету, просто вплетает в полу-объятие, вдыхая горько-сладкий весенний воздух вечернего Уильямсберга, то еда — неизбежная необходимость. То, без чего человеческий организм не способен функционировать.       Естественная потребность.       А для Холли — зависимость. Способ справляться.       Сетчатку жжет ржаво-медный свет фонарей. Майк моргает.       Так кто кого контролирует? И как выйти из этих дерьмовых нездоровых отношений?