мы гордимся тобой

      Утро встречает неожиданно — панкейками. В легкие тут же забивается горько-терпкий аромат кофе, шкворчит масло на сковороде, окно приоткрыто — сейчас солнечно, воздух насквозь свежий и живой, можно коснуться пальцами будто бы, вплести их в тонкие лучи, рассыпающиеся по поверхности кухни.       — Доброе утро, — оборачивается к нему Уилл, стоящий за плитой, как цапля, — одна нога согнута и упирается в колено другой, от чего домашние клетчатые штаны идут рябой гармошкой.       — Утра, — зевает Майк. Ползет, набирая воду в стакан, валится на скрипучий стул, подпирая щеку ладонью. Наблюдать за расслабленным, домашним Уиллом — одно удовольствие.       Кажется, ему никогда не надоест эта картинка.       Волосы растрепаны ото сна, на шее виднеются следы засосов, из-под рукавов футболки выныривают сильные руки с литыми мышцами, испещренные татуировками. Какие больше, какие меньше — их Майк тоже может разглядывать примерно до бесконечности.       Как долго он от этого бежал! От своих чувств, от Уилла.       Быть с ним — будто вернуться домой.       Уилл напевает что-то себе под нос, никак не утягивая его в разговор. По утрам они оба не особо общительны, нужен час тишины, чтобы прогрузиться и настроиться на новый день. В будни они просто не пересекаются режимами, а в выходные молчаливые сонные поцелуи — не в губы, потому что: мы не чистили зубы, Майк! — сменяющиеся тихой рутиной, в которой они не вместе, но рядом. Обязанности чаще все распределяются сами собой, кто готовит, тот не моет посуду, кто не готовит, тот накрывает на стол. Кто-то обязательно варит кофе, в душ чаще вместе, чем по очереди, а потом можно нажимать на «плей» и запускать жизнь на старт.       Сегодняшнее утро мало отличается от предыдущих ровно до одного момента. Майк разливает кофе по чашкам, подпевает Уиллу, качая головой в такт и заодно разминая шею. Стопка панкейков выстраивается Пизанской башней в центре стола, рядом опускается бутылек кленового сиропа, они рассаживаются, начинают неспешно есть, в тишине, которую разбивают только редкие звуки с улицы. Автомобильные гудки, ругань прохожих.       А потом на кухню заглядывает Холли. Сама, в пижаме с бантиками, поверх которой накинут теплый Уиллов кардиган, волосы рассыпаются по плечам.       Майк усилием заставляет себя шевелиться, а не глупо замереть, продолжает жевать, ей кивая. Уилл поворачивается, приветливо улыбается:       — Доброе утро. Будешь… что-нибудь?       И Холли вдруг кивает.       Вдруг присаживается на свободный стул, и Уилл суетится, вытаскивая третью тарелку, приборы, кружку.       И вдруг — столь привычный и необходимый час тишины раскалывается с напряженной трелью. В теле оседает напряжение, плечи поджимаются, Майк утыкается взглядом в свою тарелку.       Холли улыбается, что-то щебечет, скрежещет ножом по тарелке, разрезая свою стопку панкейков на мелкие кусочки. Майк бросает на нее редкие взгляды, молчит.       Внутри опять расцветает пестрый сумбур, Уилл охотно вливается в разговор с Холли, обсуждая музыкальные новинки, какой-то сериал, что-то еще — Майк едва ли улавливает хотя бы треть. За окном ползут редкие прохожие, опять удивляющие своим наличием в утро воскресенья. Да еще и в Уильямсберге, что засыпает едва ли к трем!       Уилл то и дело косится на него, даже пинает ногой под столом, но Майк просто не может.       В голове неистово бьется одно — «а потом и мозг».       Холли продолжает нещадно уничтожать панкейки, разрезая все мельче и мельче, почти в кашу, и Майку хочется закричать — да оставь ты их уже в покое! Она смотрит на него пару раз, хмурится, но тут же переводит взгляд на Уилла и — беседа продолжается.       На кашу из панкейков льется сироп, вилка щедро перемешивает всю композицию, Майк жадно глотает кофе, стараясь запить им склизкий комок внутри.       В глазах Уилла светится надежда, плещется радость, и ему самому слишком хочется поддаться этому общему теплому настрою, влиться в разговор — к тому же, Уилл спрашивает Холлс про «Центр», и та соглашается.       Холли — острый контраст.       целое заявление.       демонстрация.       Майк думает об этом и позже, когда умывается, расчесывает примятые после сна витки волос, безуспешно пытаясь их уложить хотя бы в какое-то подобие приличия. С удовольствием натягивает на себя огромную бежевую толстовку с диснеевским Гуфи, широкие штаны свободно повисают, обрамленные его «Мартинсами», и впервые за неделю классическое пальто сменяется на куртку — уже совсем весеннюю, не ту, с зелеными полосками, а чуть потрепанную кожанку, которую Уилл случайно выловил на блошином рынке и притащил домой с требованием срочно примерить.       Разумеется, она прижилась.       Поведение Холли — демонстрация. Хотя бы кусок попал ей в рот или тот не закрывался от болтовни?       Почему-то это неимоверно бесит, да нет, не почему-то, вполне конкретное почему. Разбивается час тишины, а без него Майк неизбежно раздражительный, но куда-то больше выводит из себя другое. Холли насквозь пропитанная фальшью, вся из лжи, из показательной яркости — я улыбаюсь, болтаю и ем, я ем, ем, смотри!       Это ни хрена не похоже на прежний панический страх быть замеченной, на едва-едва приоткрытую дверь.       Дверь захлопнута наглухо, но — я улыбаюсь, болтаю и ем, я ем, ем, смотри!       Уилл ведется, и это неимоверно раздражает тоже. Не за сам факт, а за то, что Майк не может с ним это обсудить, за то, что между ними — эта рваная трещина, этот острый контраст, их разделивший. Они часто не совпадают во взглядах, но почти никогда — радикально и масштабно. Уилл может ворчать на беспорядок и разбросанные носки, Майк может беситься, что тот не вышел из своего аккаунта на почте или не выключил «Макинтош», оставив гудеть полночи, они могут не поделить, чья очередь готовить или ругаться из-за позабытой стирки, могут спорить, выплевывая друг на друга негативные эмоции, накопленные за день, но!       Глобально они — единым фронтом. Даже до отношений, всегда; лучшие друзья с детства, Майку не нужно искать с Уиллом оправданий, слишком аккуратно подбирать слова и ходить по краю — если исключать полгода разлуки из-за Леноры и четыре года в Блумингтоне.       Но не сейчас. Сейчас Уилл выбирает верить, и Майк не может его за это винить.       На Холли тоже широкие джинсы, короткий свободный топ, рубашка поверх — все вроде открытое, но одновременно прячущее то, что врезалось в память неоднократно — тонкость, ломкость, прозрачность. Это все там, просто под красивой ширмой.       Майк знает.       Сестра натягивает все ту же зимнюю куртку, Уилл же, что в свитере и легком плаще, хмурится:       — Не жарко будет? Можешь взять что-то из моего, а потом попросим Карен отправить тебе еще вещей…       Майк вспоминает две печальные полупустые сумки — и почему Холлс тогда не взяла ничего с собой толком? не рассчитывала, что тут задержится?       — Не нужно, — Холли интенсивно качает головой, впрыгивает в свои ботинки и торопливо сбегает вниз по лестнице, оставляя их вдвоем. Майк фыркает, морщится, звенит ключами.       Мерзнет? Организму не хватает энергии.       Уилл опирается на перила на лестничной клетке, выгибает бровь, сверля его взглядом. Цветет и плещется Лихолесье.       — Ты ведешь себя… противно.       — Я и есть противный, — хмыкает Майк. — Спроси Мэйфилд. Или моих учеников.       — Нет, Майк, — Уилл чуть повышает голос, в нем звенит недовольство. — Ты ведешь себя как полная задница. Думаешь, это ей поможет?       — А ломать комедию — поможет? — фыркает он, откидываясь на захлопную дверь и скрещивая руки на груди. — Я вот… не могу. Не после этой хреновой недели. Не после… всего, — всего, что он прочитал и услышал.       Не после Карен Карпентер. Сердечный приступ в тридцать два.       Не после воспоминаний, которые всколыхнула в нем Келли.       Не после слов Джейка и — «а потом и мозг».       — Я… я понимаю тебя, — стиснув зубы, выдыхает Уилл, отводит взгляд. — Но…       — Но ты хочешь верить, — кивает Майк, сжимая связку ключей в ладони. Ребристый металл остро впивается в кожу, отрезвляя. — Я знаю. И это нормально. Просто… я не могу. Я… наблюдаю.       Уилл кивает и срывается вниз по лестнице.       С тяжелым вздохом Майк отправляется следом за ним.

* * *

      Гринвич-Виллидж умыта солнцем, вся насквозь пропитана весной. На деревьях уже робко проклевываются почки, в воздухе сквозит все та же живая свежесть, он — прозрачный, легкий, прямо-таки сладкий. Здание «Общественного центра лесбиянок, геев, бисексуалов и транс-людей» в солнечном свете рыже-багряное, транспарантами гордо свешиваются флаги, а радужный приветливо развевается прямо у входа.       Расклеены справочные листовки и объявления, Майк скользит по ним пальцами, вспоминая, в каком отчаянии приполз сюда в первый раз. Кирпичные стены, кружевные от наличников и фронтонов, согревают и придают сил одним только своим видом, и он понимает — эта встреча нужна даже больше ему, чем Холли.       Очень уж давно Майк тут не был.       Сестра прислушивается к тихому рассказу Уилла — о волонтерских организациях, в основном, работающих с подростками, об акциях, арт-терапии, кинопоказах, комнатах для групп поддержки, различных творческих инициативах — от танцев до открытого микрофона. Так сюда и вписался Майк уже как полноценный волонтер, периодически проводя литературные, ну, не то, чтобы лекции, скорее, открытые обсуждения. Основная аудитория — подростки, но ими не ограничивается. Приходят их родители, взрослые представители ЛГБТ-сообщества, у которых в свое время не было такого мирного уголка, особенно — старики, пережившие эпидемию СПИДа и делящиеся тут своим опытом на встречах группы поддержки.       У приветственной стойки регистрации растянут плакат, нарисованный явно детьми, — на нем отпечатки детских ладоней, радужные полоски вдоль всего ватмана, яркий заголовок «Мир — это любовь», маленькие записочки от каждого, тут и там нарисованные крохотные человечки. Похожи на стилистику Кита Харинга, и детишки наверняка им и вдохновлялись, — сложно не, если на втором этаже в туалете огромный мурал, с рассыпавшимися тут и там черным контуром фигурками, пестрым калейдоскопом переплетенных тел. Майк как-то интереса ради пробовал пересчитать количество нарисованных членов, но сдался на третьем десятке.       А вот в стенах библиотеки прячутся уже Уилловы композиции, менее экстравагантные и куда более яркие, и Майк уверен, что как только собрание квир-книжного клуба подойдет к концу, туда можно привести Холли. Злость мерно растворяется в этих стенах, ставших для него опорой и поддержкой четыре с лишним года назад.       Именно это место сподвигло его устроиться в Парк-Слоуп, уволившись из той маленькой школы, куда ему помогла пробиться Нэнс. Тогда жизнь и помчалась в диком сумасшедшем ритме — неожиданное столкновение с прошлым, начало терапии с Фионой, хрупкое выстраивание дружбы, адаптация Майка к новым условиям, флирт с Келли, в выходные — тусовки с Уиллом.       А потом Рождество, искренние разговоры и первый поцелуй.       Губы невольно расплываются в улыбке, глаза остро пощипывает — все началось отсюда. Все — «Центр».       Из-за стойки регистрации выныривает Дженна, кутая его в пряные сандалово-удовые объятия. Ее кудряшки подпрыгивают в такт движению, пухлые губы расплываются в яркой улыбке:       — Уилер! Мы по тебе скучали! — она вся мягкая и округлая, тягучая, как горячий шоколад, и такая же теплая. В глазах искрится карамель, темная кожа, как всегда, приятно контрастирует с ее яркими футболками и цветастыми заколками в волосах. — Пришел пообсуждать своего теску? — Дженна с улыбкой расцепляет объятия.       — Мы сегодня обсуждаем роман Майкла Каннингема, — поясняет Уилл, закидывая руку ему на плечо. Холли неуютно жмется рядом, прилипшая взглядом все к тому же детскому плакату. Рядом в стройные ряды выстроены брошюрки — о гомофобии, борьбе с эпидемией СПИДа, поддержке близких, оказавшихся в сложных жизненным обстоятельствах. И, разумеется, мисочка с бесплатными презервативами. В самом начале, когда с деньгами у него было совсем туго, он таскал их отсюда.       Собственно, именно в такой момент они с Уиллом и столкнулись. Готов ли он был позорно утопиться в туалете или больше ни за что не появляться в этом месте? Разумеется, тысячу раз да!       Повезло, что Уилл тогда быстро отмер от шока, неловко улыбнулся и посоветовал потерпеть до следующей недели, когда завезут другие — тоньше и прочнее. И даже не потребовал объяснений — какого вообще черта?       Ну, не сразу потребовал.       — Каннингем? — переспрашивает Майк, выпадая из воспоминаний. — Это тот, что писал про тройничок?       — Тройничок? — вдруг с неожиданным интересом откликается Холли, и Дженна обращает свое внимание на нее. Мягко улыбается, наклоняя голову вбок.       — Ты Холли, верно? Уилл говорил, что ты сестра нашего Уилера, — не торопится обнимать, не зная допустимых для Холли границ, а потому просто осторожно протягивает руку. Холлс неловко ее пожимает, на контрасте с округлой мягкой тягучей Дженной совсем тонкая и хрупкая.       Черт, да даже на контрасте с ним! Злость все же никуда не уходит.       — Угу, — Холли согласно кивает. — Я… впервые в подобном месте.       — Ничего, милая, — Дженна вновь встает за стойку, вытаскивая из-за нее парочку брошюрок. — Сегодня выходной, а потому народу много. На третьем этаже сейчас проводятся собрания групп поддержки, но ты можешь заглянуть в компьютерный зал, познакомиться с кем-то из ребят. Вечером на втором этаже проводятся занятия по танцам и театральному искусству, если вы задержитесь, можешь посмотреть, тут никогда не против гостей.       Холли только и успевает моргать глазами, как совенок, впитывая новую для себя информацию.       — Если захочешь поучаствовать, можешь спросить. И вот еще, — Дженна протягивает вдоль стойки несколько тонких брошюрок. — Можешь почитать, если хочешь. В основном, тут об истории «Центра» и мерах самопомощи, но… может, что-то пригодится и тебе, верно? — с улыбкой подмигивает.       Майк кутается в объятия Уилла, в прямом эфире наблюдая, как Холли теряется и рассыпается под этим открытым дружелюбием — без какого-либо напора, просто сводка информации, как и для любого другого посетителя «Центра». И, видимо, именно это и напрягает Холли:       — Я… я не… это все не про меня, я…       Она вся — тонкая натянутая леска, вот-вот порвется от внутреннего напряжения, сжатые кулаки, приподнятые к ушам плечи, остро прорезающиеся сквозь ткань рубашки. Куртки остались ждать своего часа в гардеробе.       — Хорошо, — кивает Дженна. — Это место — просветительское. Далеко не все ребята тут относят себя к квирам, многие волонтеры являются натуралами. Никто здесь не заставляет тебя выбирать или вообще в чем-то участвовать, хорошо? Если хочешь, можешь просто осмотреться. Майк проведет тебе экскурсию, верно?       — Разумеется, — кивает он благодарно Дженне. Холли все еще выглядит так, будто готова в любую секунду сбежать. Сплошной сгусток напряжения.       Майк буквально чувствует, как в его голове что-то с оглушительным щелчком встает на место.       Черт возьми!       Майк моргает.       А Холли — расслабляется и даже незаметно прихватывает брошюрки. Уилл остается у стойки с Дженной — до собрания клуба считанные минуты, сейчас подтянутся опоздавшие, за стойку регистрации встанет другой волонтер, и двери библиотеки имени Пэт Паркер и Вито Руссо захлопнутся на ближайшие полтора часа для интенсивного обсуждения. Ну, в этот раз, видимо тройничка. Или традиционных семейных ценностей, кто их там разберет.       Майк ведет Холли по первому этажу, та разглядывает пестрые плакаты, захлопнутые двери, в распахнутые же — с интересом заглядывает. Он неловко и рвано рассказывает об истории «Центра» — что здание историческое, когда-то было начальной школой, а потом — местом обучения для будущих поваров и моряков. Как «Общественный центр лесбиянок, геев, бисексуалов и транс-людей» открыл свои двери в восемьдесят третьем году — что все еще крайне символично для них с Уиллом — в самый разгар эпидемии СПИДа. Холли кивает на этих словах, явно наслышанная, — новости по телеку, радио, разговоры отца. Это сейчас тот неплохо разбирается в теме, просит Майка привозить и отправлять почтой свежие журналы и брошюрки, даже вешает маленький радужный флаг в гостиной, рядом с упакованными в рамки их с Уиллом фотографиями — не только за все три года отношений, но и старые, из детства, с выпускного из средней, а затем и старшей школы. Так, негласно, Уилеры принимают Уилла в свою семью окончательно и бесповоротно, а что самое главное — принимают их. Такими, какие есть.       Но в свои четырнадцать Майк мог словить паническую атаку от одной лишь мысли, что родители могут предположить… что-то подобное.       Он и Холли про это говорит, добавляя, что вот как раз для таких случаев очень важен «Центр», и его миссия — бережно рассказать о том, как бывает. О различной ориентации, о том, как важна поддержка близких, о внутренней гомофобии и непринятии себя.       — Ты… — голос Холли совсем тихий, трескучий. Они медленно поднимаются по светлой лестнице на третий этаж, где проходят обещанные танцы. Гулко звучат шаги десятков людей — кто также идет наверх, кто ссыпается вниз. Тут и там ползут шумные разговоры, и Майк едва улавливает слова Холлс. — Тоже… так? Себя ненавидел?       — Я, — он шумно вдыхает воздух, процеживая его через липкий комок внутри. — Даже допустить такую мысль боялся. Панически отрицал, что… что меня могут привлекать не только девушки. А может, и вообще не девушки.       — И… в итоге? — с интересом спрашивает Холли, повышая голос, чтобы перебить этот разнородный шум, но все же мнется, срываясь на шепот, явно не совсем уверенная в том, насколько это вообще тактичный вопрос.       — Я думаю… на самом деле, я все еще в этом разбираюсь, — Майк осторожно ассиметрично улыбается, поворачиваясь к Холлс лицом. Они замирают наверху лестницы, жмутся к стене, чтобы никому случайно не преградить дорогу. — Тут, знаешь, нет готовых ответов. Они все где-то тут, — он постукивает костяшками по своему виску. — Но я полагаю, что… мне важнее сам человек. Я, ну, отмечаю объективную физическую привлекательность тех или иных людей, неважно какого пола, но… не это основное.       — Поэтому у тебя не вышло с Ариадной?       — Вот это ты вспомнила, — Майк осторожно усмехается. С Эл-Джейн-Ариадной много чего не вышло. И много чего пошло не так. — И да, и нет. Она мне нравилась, разумеется, но вся эта… чертовщина… неизбежно нас отдалила. Ей нужно было узнать этот мир, а мне — себя. Мы только знатно потрепали друг другу нервы, но… это был важный опыт, — Майк нервно дергает плечом, упираясь взглядом в светлую стенку. — Думаю, для нас обоих. Но… я вел себя как мудак. Очень часто. Оказалось, я просто… искал в ней Уилла.       — Ох, — Холли замирает, явно растерянная неожиданным откровением. — А она знает об этом?       — Знает, конечно, — Майк хмыкает. — Это был один из поводов покричать друг на друга, когда, ну… когда она вернулась. Но, — он одергивает себя, бодро улыбается — злость вновь временно растворяется. — Что мы только обо мне. Как… ты? Может, Джей-Джун? — усмехается.       — Майк! — голос Холли наливается сталью. — Я в этой школе всего неделю! Он просто… приветливый! И вообще… — она вдруг запинается, хмурится, морщится. — Неважно.       — Как скажешь, — Майк осторожно пожимает плечами, ведя ее по коридору. Из-за распахнутых дверей уже слышится бодрый бит, перебивающий даже людской гомон. — Тут ты тоже можешь с кем-то познакомиться. Если захочешь.       Он не давит. По крайней мере, старается.       — Угу, — Холли обхватывает себя руками, а Майк распахивает перед ней двери. Подростки в зале — яркая разноцветная палитра, разные мазки акрила, совсем пестрые. Холли среди них — мазок углем, неловко жмется к стене, пока волонтерка — девушка лет двадцати, наверное, еще студентка, приветливо улыбается, подходит познакомиться.       — Мы немного осмотримся, — за Холли отвечает Майк, давая той немного пространства. Они присаживаются на пол, прислоняясь к стене. Подростки разного возраста разминаются, болтают между собой — о школе, дополнительных кружках, планах на следующие выходные, иногда посматривают в их сторону, и Майк всякий раз приветливо улыбается.       Холли продолжает сжиматься и молча наблюдать, явно сама определившая себя здесь лишней. До самого конца тренировки липнет к стене, но бодро качает ногой в такт каждой хип-хоп композиции. Здесь подростки учатся чувствовать и слышать свое тело, определять его границы. Полезный навык с точки зрения психологии, он примерно за тем же ходит в зал.       А вот Холли не торопится — ну, в одной из статей было что-то про нарушение отношений со своим телом. Так что да, неудивительно, что они выходят ни с чем. Поднимаются на четвертый этаж — покружиться, тоже осмотреться и спуститься вниз, в библиотеку. Книжный клуб уже должен закончиться, и они никому не помешают.       Всю дорогу Холли прячется в раковину, уходит внутрь себя, больше не задавая вопросы и не прислушиваясь к его тихому рассказу. В конце концов, и Майк смолкает, просто впитывая в себя энергию практически родных стен, скользит пальцами по гладкой бежевой краске, рисункам и плакатам, медным кованным перилам лестницы, и библиотека встречает их совсем алая в закатных лучах. Вот тогда, на входе, Холлс вдруг дергает его за рукав толстовки, смотрит робко:       — Можно я… на следующей неделе тоже приду?       — Разумеется, — Майк мягко улыбается. — Когда захочешь. И — о! — вспоминает, что же будет в следующие выходные. — Ты не будешь против, если в субботу мы с Уиллом тебя бросим? Это будет четырнадцатое, я думал…       — Устроить свидание? — Холли вдруг расцветает в довольной ухмылке, мгновенно меняясь. И в этот раз — Майк чувствует — эмоции искрение, не демонстрация. — Цветы не с клумбы, как для Ариадны?       — Очень хочу тебя сейчас послать, Холлс, — сообщает Майк шепотом. — И да, свидание. И ночь в каком-нибудь роскошном отеле. А тебе можем прихватить какие-нибудь фильмы в прокате или…       — Я найду, как себя развлечь, — отмахивается Холли и проскальзывает мимо него в библиотеку — пестрые квадратные полки всевозможных книг — и художественная литература, и статьи, и вырезки из газет. Чего нет, можно попробовать найти в компьютерном зале с открытым доступом к интернету. Не бесплатно, но очень дешево и доступно даже подросткам, которые могут так получить самую разнообразную информацию о себе, сообществе или мире в целом.       За длинным широким столом обнаруживается Уилл, болтающий с Дженной и еще каким-то парнем, задержавшимся после собрания. Майк подходит со спины, обнимая, и тот запрокидывает голову, улыбается, узнавая, и жмется макушкой к его животу.       — Привет.       — Привет, — отзывается Майк и, не удержавшись, зарывается пальцами ему в волосы, коротко поглаживая. Затем отводит взгляд, приветствует Дженну и этого незнакомого парня — на вид ему не дашь и восемнадцати, высокий и тощий, как сам Майк, с коротким ежиком светлых волос. Тот изучает его пару секунд темным взглядом, а потом их прерывает Уилл.       — Это Майк, мой парень. Я говорил о нем.       — И вы… живете вместе?       — Уже почти три года, — согласно кивает Уилл.       Два с половиной — думает Майк. Они съехались далеко не сразу, продолжая неловко присматриваться друг к другу и этим отношениям, напуганные до чертиков от возможности вновь испортить только-только сложившуюся дружбу. Горько-сладкий период, наполненный тревогой и счастьем одновременно.       Уилл встречал его после занятий в Парк-Слоуп, Майк задерживался допоздна в его студии, арендованной прямиком на Манхэттене, в выходные они гуляли по клубам или ходили на свидания, заново узнавая друг друга, но уже с новой стороны. В целом, это мало чем отличалось от шести месяцев до того, разве что, исключением стали поцелуи и секс.       А вот по-настоящему семьей они стали уже съехавшись. С общим бытом, компромиссами, разделением личного пространства, мелкими ссорами, планами на будущее.       И все это время Уилл — это будто вернуться домой, даже в моменты разногласий.       — И… ваши семьи, они… знают? — парень выглядит искренне заинтересованным. Ему точно едва восемнадцать — и, кажется, в его голове такие отношения закономерно обречены, не способные выстроиться во что-то стабильное. В семью. Нормальное представление для его возраста, Майк вообще в свое время полагал, что ему никогда никакие отношения не светят.       Уж точно не после Эл и — как он думал — ее смерти по его вине.       — Угу, — Уилл кивает, и его волосы от движения скользят меж пальцев, щекоча кожу. — Мы знакомы с самого детства, так что это было неизбежно. Я вышел из шкафа в шестнадцать, поэтому мои родители знали обо мне давно. И Майк тоже.       — Я рассказал своим сильно позже, — добавляет Майк, наклоняя голову. — Но до начала наших отношений. Но… поскольку о Уилле они знали, «мы» для них были уже совсем не новостью. Это было… вопросом времени, — хмыкает он, мягко поглаживая Уиллову макушку. — И огромной работы над собой в терапии.       — Это так…       — Круто? — вдруг выныривает откуда-то сбоку Холли, прижимаясь плечом к его плечу. Майк даже не удивляется тому, что она все это время бродила где-то рядом и прислушивалась.       — Круто, — соглашается парень, мельком кидая на Холли нечитаемый взгляд. Уже прощаясь, чуть позже, он, спохватившись, называет свое имя — Нико, и Майк, усмехаясь, похлопывает его по плечу в знак знакомства.       Уилл подтверждает его мысли:       — Он новенький, второй раз в «Центре». Пока что… пытается осознать свои возможности.       Они бредут в сторону машины, припаркованной в соседнем квартале. Майк кутается в кожанку — к вечеру температура опускается, и только асфальт продолжает греть, впитав в себя тепло за целый день.       — Это классное место, — вдруг отзывается Холли, оборачиваясь к ним, — обогнала на пару шагов.       Майк ей улыбается.       Даже злость отпускает.       — Да, очень классное, — соглашается он, прижимаясь к Уиллу в мягких объятиях. Внутри растекается теплая золотистая карамель, напитавшая целиком и полностью. «Центр» становится ему временным домом, а потом дарит постоянный, тот, что был у него, на самом деле, всегда.       Уилла.       И, что самое главное, возвращает ему — его самого. Того, что с растрепанными волосами и в футболке с «Южным парком», в яркой куртке, весь пестрый и невпопад, но — самый настоящий.       Майк Уилер.       Злость растворяется.

* * *

      А потом возвращается. Снова и снова.       Холли продолжает представление. Демонстрацию.       Она вроде бы даже… ест. Иногда Майк видит, как та прихватывает нанизанные на вилку овощи, ужиная вместе с ними, но чаще — как захлопывает дверь в комнату, забирая с собой тарелку и возвращая ее неизменно пустой. Он не проверяет, смыта ли еда в унитаз — сразу или в уже переваренном виде. Просто не может себя заставить.       Ему хочется так же легко, как Уиллу, поверить, что вся эта еда действительно оказывается у нее в желудке. Но злость неизменно возвращается, как и наигранная веселость сестры.       В понедельник он опять кивает провожающему Холлс Джею-Джуну, натягивает на лицо милую улыбку, расспрашивает о школе и шутит шутки, а во вторник, на приеме у Фионы, кипит от злости, вываливая все свои страхи и переживания. Пестрый сумбур ползет из него склизким комом, всю сессию он непрерывно болтает и уходит совсем в растрепанных чувствах, не находя даже простого ответа — какого черта? что послужило спусковым крючком, мыслью, что с ними тоже нужно играть роль? когда сломалось это хрупкое «не рядом, но — рядом»? в какой момент захлопнулась дверь?       В среду его перехватывает Келли, напоминая о постановке в «БАМ», и Майк мимолетно жалуется и ей. Та кивает, молча слушает, и он явно не может сказать про Уилла, про раскол, а потому едва не задыхается, аккуратно подбирая формулировки.       В конце концов, Келли ему улыбается и спрашивает:       — Полегчало?       — Немного, — соглашается Майк. Он не спрашивает с нее совета, а потому Келли его и не дает, лишь сочувственно треплет по волосам, в этот раз совсем без геля — к черту укладку.       У Уилла арт-терапия, а потому от «Бруклин Интернэшнл» они с Холли едут на метро, неторопливо прогуливаясь по улочкам Уильямсберга. Всю неделю, как и обещал прогноз, периодически льет дождь, а потом ботинки хлюпают по лужам, Холлс скачет по ним, пока вдруг не замирает, едва не теряя равновесие, — кружится голова.       Организм поедает остаточный запас жира — вспоминается лекция от Джейка.       Майк едва не подхватывает ее под локоть, но стискивает зубы и заставляет себя не вмешиваться. Злость копится.       В четверг он проверяет почту и обнаруживает письмо от Эл-Джейн-Ариадны. Короткое, но с несколькими открытками. На них и фотографии пейзажей, и два акварельных рисунка. Внимательно к ним приглядевшись, Майк набирает быструю смску: «альпы?»       «Французские!» — пишет Эл через пару часов, когда он уже проводит урок. Майк украдкой отвечает: «да эйфелева башня как-то намекнула».       «Созвонимся?» — он прикидывает, наскребая в голове остаточные школьные знания. У Нью-Йорка с Парижем разница в шесть часов, у Эл, если она все еще там, сейчас уже пять вечера. «у меня занятия через три часа могу».       — Привет, — стрекочет голос Эл в трубке. Майк боится предполагать, сколько денег сожрет этот разговор и сколько минут у них есть в запасе. В любом случае, не больше десяти — он уже на пути к «Интернэшнл».       — Привет, — отвечает он, со вздохом натягивая на нос солнечные очки. Сегодня Нью-Йорк забывает об обещанных ливнях, и половину дня палит слишком подозрительное для февраля солнца. — Как ты?       — Хорошо, — Майк уверен — она пожимает плечами. — Уилл говорил, что у вас Холли.       — Да, еду забирать ее из школы, — соглашается Майк, подпирая телефон плечом. — Ей очень нравятся твои поделки. Шарф носит, не снимая. А вот шапку носить не заставишь.       — Это приятно, — в голосе Эл искрится смех сквозь телефонные помехи. — Я могу и шапку связать в тон, но, боюсь, она окажется у вас только летом. Хотя… вы собираетесь в Сиэтл?       — Угу, — сбоку ему подмигивает Бруклинский мост, переливающийся в солнечных лучах. Майк выруливает в сторону школы. Очки давят на переносицу, челка сползает на глаза, и он шумно отфыркивается. — Ты тоже планируешь?       — Я… буду у Макс, я думаю. И она пригласила поехать с вами. Ты не против?       Годы назад это было бы не просто странным, а совсем удивительным — Эл спрашивает у него разрешения. Им все еще сложно выносить друг друга вживую, хотя Майк неизменно считает ее своей лучшей подругой.       Эл касается их всех своими призрачными руками, всегда где-то поблизости, но не рядом, они шлют друг другу посылки, письма, смски — все это дается ему сейчас намного проще.       Но он винил себя. Много лет. Хоронил заживо в чувстве вины. И только наскреб в себе силы справиться с этим, пережить, как она объявилась. Как ни в чем не бывало.       Майк все еще периодически злится на нее, как и она — на него. Обоим есть за что. Это никуда не денется, это — слишком глубоко, это навсегда, вросло и въелось, но и то, что они есть друг у друга, всегда будут, — тоже никуда не денется. Поэтому Эл неизменно спрашивает: «Ты не против?», а он неизменно отвечает:       — Конечно, нет. Уилл ужасно по тебе соскучился. Я, разумеется, тоже. Ты мне торчишь партию в покер.       — Я оставлю тебя с пустыми карманами, — усмехается Эл. И почему-то Майк рассказывает. Именно ей.       Рвано, кратко.       И, что самое главное, — про Уилла.       — Позвони Джойс, — вдруг советует та, не добавляя никаких пояснений, а Майк думает — действительно. В восемьдесят третьем они параноили вместе. Именно Джойс была его негласным союзником и потом, когда Уилл был одержим.       Всегда, когда Майк выбирал не верить и сомневаться.       Джойс — тоже.       — А мне пора бежать, — добавляет Эл. — Люблю тебя!       И теперь, спустя годы, Майк уверенно отвечает:       — И я тебя, пиши чаще! — абсолютно искренне, потому что больше не ищет в ней Уилла. У него есть Уилл дома.       И, вообще-то, Уилл и есть его дом.