мы гордимся тобой

      После разговора с Эл он набирается решимости поговорить с Джойс. Злость продолжает копиться внутри и не находит выхода. Подъезжая к «Бруклин Интернэшнл», Майк уже привычно приветствует Джея-Джуна, подхватывает Холли под локоть и утягивает в сторону машины. Еще неделю назад ему казалось, что все немного налаживается, жизнь приобретает понятные координаты, Холлс идет на контакт.       И вот — ни черта. С ним ей не удается играть ту же комедию, поэтому вместо непрерывной ничего не значащей болтовни она молча щелкает радиоканалы, останавливаясь на какой-то ар-н-би композиции и утыкаясь взглядом в телефон.       Опять с кем-то переписывается. Теперь у Майка, может, даже есть ответ, с кем именно.       — Это Дебби? — голос ровный и спокойный, намеренно абсолютно безэмоциональный. Не спугнуть. Он дергает коленом в бит, напрягая лодыжку, чтобы не нажать на газ. Заворачивает в сторону Седьмой Северной, выдыхая.       — Угу, — что ж, Холли хотя бы не захлопывает дверь наглухо. Не давить.       — Тебе… удается с ней говорить? — она непонимающе хмурится, со вздохом пряча телефон в карман джинсов. Ее игра в прилежную ученицу заканчивается, и теперь периодически по утрам Майка встречает грязный темный макияж на почти что детском лице. Что ж, самовыражение. — Ну, ты говорила, что это сложно. Сейчас.       — Да… мы… просто болтаем, как у кого дела. Ничего серьезного.       — А тебе бы хотелось поговорить о чем-то серьезном? — на счастье парковочное место оказывается свободным, и ему не приходится рыскать по всему кварталу в его поисках. Солнце продолжает слепить глаза, Майк щурится, но очки игнорирует. Все равно сейчас нырять в подъезд.       — Майк, — Холли смотрит на него в упор недоуменно. — Тебе-то что?       — Мы могли бы поговорить, — он неловко дергает плечом. Колено нервно скачет уже совершенно не в такт. — Если ты хочешь. Или… знаешь, в отличие от меня, Уилл старался идти на контакт, когда Байерсы переехали в Ленору. И был инициатором… всего. Тогда. Ты могла бы, ну, может… с ним посоветоваться?       И заодно поговорить про Изнанку. Если этот их с Уиллом план вообще еще работает.       Стоит с ним поговорить, но Майк просто… не находит сил. Он злится.       — Я… спасибо, — Холли неловко улыбается. — Правда, я… я подумаю. И, может, снова… коллажи? — как протянутый хрупкий мостик. Сестра все еще зеркально отражает его действия, а потому приходится сделать глубокий вдох, поднять взгляд и.       — Можем сделать, — Майк старается звучать мягко. — Завтра мне нужно забрать Келли и ее подругу после постановки, но перед этим… почему бы и нет?       Эмоции внутри никуда не деваются, сжирая все ресурсы. Представление, разыгрываемое сестрой все еще бесит.       Но Холли довольно кивает, и в этот раз он видит еле дребезжащий, крошащийся осколками, но все же солнечный свет из-за щели в дверном проеме.       Хотя бы что-то.

* * *

      Когда Майк предупреждает Уилла, что пойдет прогуляться в парк, тот только кивает. К этому стабильному балансу они шли долго, и иногда все же переваливаются за ту или иную грань, но его личное пространство — это его личное пространство.       Захочет — расскажет.       И он расскажет. Просто… не сейчас.       Не тогда, когда между ними этот раскол в один чертов пустой контейнер, в одну нелепую демонстрацию.       Прежде чем набрать Джойс, Майк медленно бредет в сторону парка Ист-Ривер, полузаброшенного, меланхолично-трущобного. То и дело натыкается взглядом на граффити и муралы, яркие и рваные в рыжих закатных лучах, пинает мысками кроссовок мелкие камешки и окурки. Горло прихватывает и чешет от желания закурить — всего два срыва, и ему уже рвет башню, привкус дыма уже живет в легких и требует повторения.       Но он не для того бросал на полтора года, не поддаваясь даже терпкому табачному привкусу в поцелуях с Уиллом.       Память жжет похвалой Хоппера, одной из немногих, скупых, но искренних. С возрастом Джим все чаще говорил ему что-то такое, все чаще показывал, что гордится, все чаще устраивал типичные мужские разговоры по душам.       По пальцам стекал конденсат с банки «Миллера» — светлого фильтрованного лагера, к которому Уилл приучил Хопа в последние годы. Тот все равно плевался и предпочитал что-то менее «девчачье», но с ними пил.       Джим со временем намного чаще вспоминал Сару в таких разговорах, и это должно было что-то значить, должно было намекнуть, но Майк списывал это на стариковскую сентиментальность. Все-таки в тех же редких разговорах в их приезды Хоппер вспоминал и Эл-Джейн-Ариадну, которая была где-то там, но все равно старалась давать ему о себе знать, и их с Уиллом.       В Монтоке они с Джойс продержались всего пару лет, хотя это солнечный, теплый, уютный город, но все же ощущение чуждости в нем никак не исчезало. Все эти годы пришлись как раз на обучение Уилла в университете, а потом их неизбежно притянул Хоукинс, несмотря на все дерьмовые травмирующие воспоминания.       Там всегда была их жизнь.       Мама так радовалась их возвращению, так и закрепившая насовсем Джойс в качестве подруги.       А потому все последние воспоминания о Хоппере неизменно и про изнаночный пепел, и про Хоукинс. Это летние посиделки с пивом на веранде — от которой одно лишь название, скорее, так, деревянный помост — когда сквозь яркую изумрудную листву просачивалось солнце, а Майк щедро делился планами — на отпуск, на школьников, на годовщину отношений с Уиллом.       Годовщина прошла отлично, просто прекрасно. Они еще не зашивались в связи с новой выставкой, только предвкушая этот момент, тихо совместно отпраздновали Рождество, подарили друг другу новогодний поцелуй и поздравления.       А через месяц их выбил из колеи звонок Эл. Это не было особо удивительной новостью. Не после всего, через что пришлось пройти Хопперу за эти годы апокалипсиса, — споры и пыльца с Изнанки, хрен разберешь, насколько ядовитая, плен в советской тюрьме, голодовки, пытки, карантин, да даже дерьмовый образ жизни!       Это не было особо удивительной новостью — и все же ударило под дых и нагнуло на колени.       Но сейчас, пиная кроссовками мелкие камешки и сбрасывая их с набережной в воду, окрашенную в алый закатным солнцем, Майк понимает, что больше не болит. Внутри не болит.       Тонко тянет, но это останется в его памяти и сердце навсегда. Потому что Джим останется в его памяти и сердце навсегда, со всеми сожалениями и переживаниями. Тот, кто первым вправил ему мозги, тот, кто в него поверил, тот, кто в один момент чуть ли не заменил отца при живом-то Тэде.       Сейчас Майк не злится ни на себя, ни на отца.       А вот благодарность Хопперу останется. Как и тонкая тянущая боль.       Наконец, глубоко вдыхая влажный от близости к Ист-Ривер воздух и жадно купаясь в лучах ржаво-кирпичного солнца, он ищет в телефонной книге, щурясь, домашний номер Джойс. Мобильного телефона ни у нее, ни у родителей, конечно, нет, но Майк уверен, что однажды те сдадутся.       У мамы есть пейджер на случай, если они с Джойс выбираются в Инди — чтобы отец или Холлс ее не потеряли, но в остальном ко всем современным технологиям они настроены достаточно скептично.       Что ж, его родители всегда были теми еще консерваторами, с чем спорит разве что радужный флаг в гостиной.       Майк успевает пройти под трель гудков еще пару шагов, сбросить в воду еще парочку окурков и камешков, когда наконец в трубке раздается шорох, а затем и голос, но —       — Да? — сквозь трескучие помехи отвечает Карен Уилер.       — Мам? — растерянно выдыхает Майк, даже глупо проверяя время, хотя до апреля разницы во времени с Хоукинсом не будет. У них те же семь вечера — та часть дня, когда родители чинно-мирно ужинают, обсуждая новости и сплетни, а потом переползают в гостиную, где мама утыкается взглядом в книгу или какой-нибудь кроссворд, а отец засыпает под мерный стрекот телевизора. Иногда они вслух комментируют ту или иную новость, но — вместе.       С Джойс и другими подругами мама видится или днем, или в выходные.       Точно не в вечер четверга.       — Майк? — в голосе Карен сквозит улыбка, а Майк все не может избавиться от морщинки, прорезавшей лоб. Как же это странно — разговаривать с мамой сейчас или разговаривать вообще? — после стольких месяцев радиомолчания. — Как ты, милый?       — Я… — он уже собирается сочинить что-то скорое, а вообще-то, какого черта! он спросит! — Ты у Джойс?       — Да, дорогой, — мягко отвечает мама, на один его рваный вдох замирая. — Мы решили устроить девичьи посиделки. Знаешь, ей одиноко после…       После смерти Хоппера.       Конечно.       Еще на прошлой неделе Майк говорил с той по телефону, а в начале этой уже выслушивал неизменное ворчание Уилла о границах и моральном давлении — Джойс снова пыталась продавить их на поездку в Хоукинс на его день рождения. Тот, конечно, не сдается, хотя по матери скучает. Но иначе она так и не выучит, как с ним можно, а как нельзя.       — Да?.. Это… здорово, — растерянно выдыхает Майк, сжимая и разжимая свободную руку. Солнце уже частично ныряет за горизонт, жаля сетчатку, отчего хочется прищуриться или вообще стыдливо отвернуться.       — Так как вы? Как Холли?       Что ж, Майк не собирался. Не с мамой.       Он хотел быть верным обещанию Холлс! Но та первой предала доверие, начав играть роль, ломая комедию, устраивая эту нелепую демонстрацию — я улыбаюсь, болтаю и ем, я ем, ем, смотри!       — Мам, вообще-то, как раз об этом. Напомни, почему вы решили, что Холли стоит… мм, сменить обстановку? — мягко очерчивает Майк отчаянный звонок мамы с этим «Холли стала совершенно неуправляемая!», с ломкой горечью в голосе, такой, что он, не раздумывая, собрался с Уиллом в дорогу.       У него не было выбора, даже если его никто не ставил перед фактом.       Не в этих обстоятельствах.       — Майк, — устало выдыхает мама. Даже треск помех выдает тревогу вперемешку с растерянностью в ее голосе. — Милый, у вас что-то… случилось?       — Мам, я задал вопрос, — ровно отвечает он, стараясь игнорировать раздражение. Внутри растет подозрение, что мама знала. Все или большую часть, но проблема Холли возникла задолго до Нью-Йорка, жгла она там в школе что-то или нет. — Почему?       — Майк… у Холли были проблемы в школе. Она стала хуже учиться, не слушалась нас совсем, игнорировала, она… сбегала из дома пару раз. Конечно, мы знали, что, в основном, Холли ночевала у подруг, а потому не слишком… беспокоились. И ты, и Нэнси были ничем не лучше в том же возрасте.       — Я ночевал дома, — не удержавшись, возражает Майк, фыркая.       — Милый, у тебя была депрессия, — хмыкает мама в ответ. — В твоем случае мы не знали, как… как тебя из дома выгнать.       — Вот уж спасибо!       Но ему и правда было паршиво. В последний год старшей школы он стал совсем невыносимым и для семьи, и для партии. Из всех терпения на него хватало только у Дастина, и Уилл иногда робко к нему тянулся.       Майк делал все для того, чтобы эту протянутую между ними тонкую нить оборвать.       Боялся.       Как же чертовски сильно он боялся.       А еще винил и ненавидел себя примерно за все. За бомбу, за Эл, за прошлое и настоящее.       — Мы переживали, Майк, — вдруг серьезно добавляет мама. — И я, и папа. Мы очень переживали за тебя. И за Холли… за Холли тоже. Она подожгла какую-то записку. Прямо на уроке. В администрации решили, что она хотела организовать поджог. Лучшее, что мы могли, — договориться, чтобы это не внесли в личное дело и… позвонить вам с Уиллом.       — Почему не Джонатану? — спрашивает Майк и тут же понимает, какую глупость сказал. Это для него Уилеры-Байерсы-Хопперы — давным-давно одна неизбежная семья. Бенни даже оставался у них как-то на каникулы, когда Джонатан с Эммой решили отправиться в отпуск вдвоем, а все бабушки и дедушки их сыну слишком надоели. В общем, это для него одно не отделимо от другого. Не для Холлс.       — Милый, — мягко говорит мама, одной интонацией показывая весь идиотизм его вопроса. Он, прищурившись, провожает взглядом закат, усевшись на бетонный край и свесив с него ноги. Вода под ним мерно плещется, подгоняемая прохладным вечерним ветром.       — Да понял я, понял. К тому же, это же я… я это предложил, — тактично умалчивая, что, вероятнее всего, мама предложила бы то же самое, просто он успел раньше. — Так это… все? Дело только в поджоге?       — Что-то случилось? — вновь спрашивает мама, и Майк укореняется в своем подозрении. Изнутри разъедает кислотой. Он на мгновение устало прикрывает глаза — виски раздирает тянущей липкой болью.       — А тебе нечего рассказать?       — Милый, — в голосе мамы сквозит упрямая нерешительность. Внутри совсем уже жжет и шипит — вот не умеет это поколение говорить прямо! Одни окольные пути, одни намеки, одни манипуляции!       Сколько бы нервов они с Уиллом сэкономили, если бы… да! он определенно не может винить Холли за то, что она захотела сбежать.       Майк ведь и сам когда-то. И пусть тогда дело было уже совсем не в родителях. Или… почти.       — Да, мама, случилось, и я думаю, ты прекрасно знаешь что, — не выдерживает он, распахивая глаза и обжигаясь догорающими осколками закатного солнца. — Она ведь и дома ничего не ела, правильно? Избегала с вами завтраков и ужинов, может, не знаю, врала, что ела в школе! Психовала на любой вопрос, вечно пряталась в комнате, да?       — Да…       — И, может, именно поэтому ты решила… как… почему? — голос сдается, сипит, уже порядком надоевшая злость плещется внутри, Майк зло бьет пяткой по бетону, шипит от боли.       Задницу жжет холодом, скоро надо бы сворачивать в сторону дома, — Уилл наверняка его потерял.       — Майк…       — Мам, почему ты ничего не рассказала?       — Я… не знала, как мы можем ей помочь. Я пыталась. Разговаривать.       — Но с чего бы Холли к тебе прислушиваться, если ты поступаешь точно так же, да? — не удерживается Майк. В голос предательски проскальзывает тихая безнадежная горечь. А с ней и яд — возможно, желание ударить побольнее.       Кажется, тарелка-оскал задевает его куда сильнее, чем он предполагал. Свербящая внутри злость все не заканчивается и не заканчивается, а словно откуда-то набирается все новая, о какой Майк даже не подозревал. Он — точно оголенный провод, цепь с которым наконец замкнуло, и весь разряд пустился вскачь к другому источнику.       К тому, кому он изначально и был адресован.       Есть три уровня.       Может, это совсем несправедливо, но внутри просыпается что-то рваное, отчаянное, совсем детское. Потому что в этих отношениях он именно что ребенок, которому неожиданно пришлось играть роль взрослого там, где не должен.       Быть надежным взрослым для своей сестры, тогда как другие не справляются.       Это отзывается внутри той же болью, что и пустые бокалы, а за ними и бутылки в его шестнадцать. Когда ответственность за Холли перевесилась на него вместе со спасением всего чертова мира.       Конечно, Майк взвалил это все на свои плечи, не раздумывая.       Как собрался с Уиллом в дорогу, стоило маме позвонить ему через Джойс. Как много раз до того, ведь в двенадцать лет его никто не спрашивал и не предлагал вариантов — тело, выловленное из карьера, это Уилл, и в это нужно верить. Инструкций на такой случай ни у кого не нашлось, и Майку пришлось брать все в свои руки. Сочинять, выдумывать, не верить — быть рассказчиком.       Тогда и много раз после.       У него не было выбора, даже если его никто не ставил перед фактом.       …на самом-то деле, никогда. никогда не было выбора, даже если был. это не было вариантом. или ты контролируешь весь этот непостоянный страшный мир, или он рухнет тебе на плечи и погребет под собой.       Майк горько усмехается, с силой махая ногами, кроссовки контрастно белеют перед уже темной водой — парк Ист-Ривер полнится сумраком, солнце зажевало горизонтом, воздух холодный и колкий.       Пора бы домой.       — В общем, да, мам. Она не ест. Сейчас делает вид, и Уилл верит, но… я сомневаюсь. Вроде как это называется расстройством пищевого поведения, и я не знаю… думаю, ее стоит отправить к специалисту, но это должно быть ее решение. И я… я пытаюсь.       — Ты молодец, Майк, — все, что говорит мама. — Я тобой горжусь. Спасибо… спасибо тебе.       И Майк даже не винит ее. Это было его решение. И теперь, спустя годы, Майк знает, что выбор у его есть.       Раньше не было. Вот сейчас — сейчас есть.       И он сам выбирает это — быть рядом, попытаться помочь. Стать надежным взрослым, тогда как другие не справляются.       — Я… прости, мам. Я просто боюсь, а потому злюсь.       Его мама — не злодейка в этой истории. Как и отец никогда не был злодеем. Они действительно переживали и действительно хотели помочь, всегда. Просто их методы работали хреново.       И эта злость — она останется навсегда, где-то там, внутри, как и та, что на Эл.       Эта злость — она от бессилия.       От боли.       От того, что двенадцатилетнему мальчику из маленького городка в Индиане пришлось взвалить на себя то, что тот по определению не мог выдержать.       Но теперь Майку не двенадцать, и Уилл ждет его дома вместе с Холли. В субботу у них свидание, которого он урывками планировал всю неделю.       И теперь он может справиться. А может и не справляться, и это нормально. Этот выбор у него есть.       А потому он хрипло прощается с мамой, еще раз извиняясь, отрывает задницу от холодного бетона и, промерзший до костей, ползет в сторону дома, пряча ледяные пальцы в карманы кожанки.       Итак, есть три уровня —       — индивидуальный, семейный, социокультурный.       С социокультурным он разобрался. И с семейным, кажется, тоже что-то складывается.       Идею, что можно ничего не есть, Холли подхватила у мамы, а медиа только укрепили это убеждение. Неважно, с какой целью, но она решила, что это сработает. И если Холли все еще правда продолжает голодать, только лишь ломая комедию, играя роль в дешевой постановке, то это действительно работает.       И, если уж спрашивать его мнение, к черту такой способ справляться. Нужен другой. Может, для начала, хотя бы коллажи, а вообще-то нужна честная, адекватная замена, какую может предложить только психотерапия и только после того, как они раскопают, почему вообще Холли решила, что ей это нужно.       Контроля ради, из-за старых травм или же комплексов по поводу внешности, но Холлс решила, что еду можно и нужно контролировать.       Но если присмотреться внимательнее, это еда контролирует ее. Диктует, как быть, кем притворяться и в каком жанре играть роль. У нее тоже нет выбора.       Или все-таки это еще одно когнитивное искажение.       Майк вздыхает — никаких новых ответов, никаких подвижек, и мысли точно заевшая кассета. Остается только наблюдать, как он и обещал Уиллу.       Но злость, отправленная по нужному адресу, наконец оставляет его тело, оно пустое и одновременно тяжелое, дрожащее и холодное, тонко ноющее.       И все же это лучше того, что было.

* * *

      Холли и Уилл обнаруживаются — внезапно — у них в спальне. Поскольку мастерская переехала и расползлась по всей квартире, готовые к продаже и будущей выставке картины в чехлах бережно выстроены в ряд в углу, чтобы у Майка не было шанса о них споткнуться спросонья, как о мольберт, теперь окончательно обосновавшийся в кабинете.       Холли и Уилл сидят на кровати, рассматривая один из холстов.       Майк прерывает их на моменте рассказа о картине, заготовленной к выставке, основной идеей которой является уверенно идущая на спад эпидемия СПИДа, все — антиретровирусная терапия. Его побег в Нью-Йорк пришелся на время до, а потому он тоже неизбежно застал и смерти, и траур, и похороны.       О необходимости контрацепции кричал каждый плакат в «Центре», и все равно это не давало стопроцентной гарантии. Право любить несло за собой смерть долгие десятилетия.       А потому и выставка, конечно, о любви. Разной. Яркой. Иногда смертельной.       Большая часть работ — абстракции, но кричащие громче острых заголовков в новостных колонках и фотографиях смертников. Одну такую и демонстрирует Холли Уилл. Майк часами смотрел на каждую из уже готовых картин, узнавая в ломанных линиях силуэты тех, кого знал сам, истаявшие тени сплетенных рук и тел, женских и мужских, больше, конечно, мужских, как дань уважения и памяти.       Эта выставка — не про страх, но про боль. Про то, что нельзя забывать.       Еще один выбор без выбора, потому что любовь никогда им не является.       Ориентация им не является.       Что бы там ни думали чертовы традиционалисты и консерваторы.       Майк замирает на пару мгновений, прислонившись виском к дверному косяку, прислушиваясь к мягкому звенящему голосу Уилла. Холли внимательно разглядывает хитрый узор на холсте, скользя пальцев вдоль линий, но бережно их не касаясь.       Наконец Уилл вдруг поднимает взгляд, замечает его и расплывается в улыбке. Майк садится рядом с кроватью на пол, растягивая ноги вдоль темной древесины, и нехотя прерывает эту идиллию:       — Я говорил с мамой, — Холли тут же впивается в него нечитаемым взглядом. Ждет. — Только не надо сразу меня ненавидеть! Я не специально. Вообще-то я звонил Джойс.       И тут Холли его удивляет, акцентируя внимание совершенно на другом:       — Мама у Джойс?       — Ты звонил моей маме? — вторит ей Уилл, и Майк морщится — слишком много объяснений от него требуется вот так, разом. Его не до конца отпускает напряжение всей этой недели и странного телефонного разговора, и это — слишком.       Но, разумеется, он выбирает быть честным. Такая уж политика отношений в этой квартире.       — Я… хотел посоветоваться. Но да, — он пересекается взглядом с Холли. В ее взгляде беснуются острые льдинки. — Мама у Джойс. Я тоже удивился, — вот только сама Холлс не выглядит удивленной, скорее… расстроенной.       И это тоже наталкивает на размышления. Майк моргает — слишком. Все это слишком.       — Можно я не буду никому из вас ничего объяснять? — вздыхает он, зарываясь пальцами в волосы и массируя ноющие болью виски. — Я немного… устал.       — Окей, — отвечает Уилл и тянет его улечься на кровать хотя бы головой. Та опускается ему на голень, греется о живое тепло, а свободную руку вдруг хватает Холли, согревая своей, вообще-то, тоже безнадежно холодной.       Уилл выплетает из волос его собственные пальцы, заменяя своими, а другой рукой продолжает держать картину и вполголоса что-то рассказывать Холли. Та слушает, поглаживая тыльную сторону его ладони, и Майк неожиданно растворяется во всей этой тихой нежности, его размазывает и греет.       Боль в висках постепенно растворяется, утихает, он, прикрыв глаза и уткнувшись щекой в штанину Уилла, начинает дремать. Мир кажется абсолютно мягким и пушистым, как котенок, напряжение последних дней покидает его тело и вдруг он понимает — он старается заботиться о Холли, а та отвечает взаимностью.       Вот прямо сейчас — гладит его ладонь, зеркально отражает его поведение, учась вести себя в этих незнакомых обстоятельствах.       Может, и демонстрация эта для них? Чтобы не доставали, но и чтобы не беспокоились — я сама, сама во всем разберусь, не лезьте, я взрослая, разберусь!..       И что-то ему это напоминает.       Сквозь полудрему, шепотом, Майк выдыхает:       — Как же иногда отстойно быть взрослым!       Уилл прерывает рассказ, его пальцы замирают в волосах, а потом медленно возобновляют движение.       — Бесит!       — Да? — с интересом откликается Холли, чуть сжимая его ладонь.       Майк старается сдержать короткую улыбку, чуть приоткрывает глаза, смотрит на нее из-под ресниц. Она нависает сверху — черно-белое, контрастное, монохромное полотно. Свесившиеся светлые волосы с аляповатыми пятнами голубого и розового, объемная темная толстовка, свободные джинсы, белые носки. Контраст и шахматная доска, ну точно обложка альбома «Модерн Толкин».       Майк задумчиво вздыхает и чуть потягивается, хрустя позвонками:       — Ну, в этом, конечно, очень много плюсов, но иногда хочется просто ни о чем не думать и ничего не делать.       — Ты так не умеешь, — фыркает Уилл, трепля его волосы. Майк жмурится от удовольствия и согласно кивает.       — Я так не умею.       — На самом деле, мы два ужасных контролера, но каждый по-своему, — обращаясь к Холли, говорит Уилл.       — Не, ты тревожник, это другое!       — А ты-то нет? — хмыкает Уилл. — В общем-то, мы оба соревнуемся, кто о ком позаботится больше, не можем отпустить контроль и втайне мечтаем, чтобы все решали за нас, — добавляет он. — А поскольку вместе это убойное сочетание не работает, особенно если вас двое, приходится искать компромиссы, мучиться и ссориться.       — А со стороны все выглядит так… идеально, — растеряно выдыхает Холли, прижимаясь к Уиллу в осторожных объятиях. Майк не может удержаться от улыбки, тепло растекается по телу, окончательно прогоняя вечернюю февральскую дрожь, застрявшую под кожей из-за прогулки вдоль набережной. — Но не так, как у родителей. Они… просто совсем не говорят о проблемах, а вы… будто с полуслова друг друга понимаете.       — Иногда это правда так, — соглашается Майк, поглядывая на сестру сквозь решетку ресниц. — Но мы знаем друг друга с пяти лет. Росли вместе. И все равно это не мешает нам периодически ссориться, спорить или беситься друг на друга. Этот вот, — кивком указывает на Уилла, а тот в ответ фыркает. — Иногда упрямо не спит по полночи, засиживаясь за работой. И потом еще выключить компьютер забывает! По итогу мы получаем переутомление с простудой и разгромные счета за электричество.       — А он всюду разбрасывает одежду и не может просто взять и убрать ее хотя бы на стул! Но я его перевоспитываю, — дополняет Уилл с усмешкой.       — Или я тебя, с учетом того, что ты теперь тоже разбрасываешь носки, — смеется Майк. Внутри тепло и мягко. Будто и правда котенок жмется к груди, но — это Холли и Уилл. — Но, в общем-то, проблем всегда хватает. Иногда извне — Уилла достали заказчики, меня школьники, мы приносим эти эмоции друг другу и, — он выдерживает театральную паузу. — Бум! — взмахивая свободной от пальцев Холли ладонью. Та, не удержавшись, тоже фыркает от смеха и давится воздухом. — И когда ты взрослый, не всегда можно просто спрятаться под одеяло и пореветь, иногда приходится в этом — о ужас! — разбираться.       — И иногда это правда отстой, — соглашается Уилл. — Хотя, конечно, есть и свои плюсы. На самом деле, много плюсов. Быть взрослым — круто. Ты сам отвечаешь за свою жизнь, принятые решения, чем тебе заниматься, что есть, где быть…       — В общем-то, право выбора. Вот, что дает взрослость, — улыбается Майк, ласково глядя на Холли. Думает — не нужно самой, не нужно прятаться, играть никому не нужную роль. пожалуйста. — Но если ты не вывозишь это вот все… можно попросить о помощи. Это страшно, но иногда очень нужно.       — Да, держать на себе весь мир — то еще удовольствие.       Майк не уверен, слышит ли их Холли по-настоящему, но ему самому точно становится легче и спокойнее. Даже когда они с Уиллом не сходятся во мнении — все еще отличная команда, все еще заодно. Поглаживания и почесывания кожи головы возобновляются, и он вновь расслабленно прикрывает глаза. Холли продолжает цепляться за его ладонь, возобновляя разговор с Уиллом о картинах, отпуская только когда уходит к себе доделывать какую-то домашку.       А на следующий день, когда они возвращаются домой, уже вырезая картинки из журнала, спрашивает:       — Ты на меня злишься за что-то?       — Мм? — поднимает на нее взгляд Майк, немного провалившийся в свои мысли. Келли прислала примерное время, когда ее нужно подобрать от Бруклинской академии музыки, еще раз напомнив о просьбе на всякий случай. Уилл же отправляется на встречу с Дженной, перед уходом ворча о необходимости ехать на метро из-за Майковых щедрости и дружелюбия. Но его раздражение, конечно, показное, поскольку вечером Келли действительно не уедет ни на метро, ни на такси, если будет такой же ажиотаж, что в день премьеры.       — Я спросила… ты злишься на меня?       — Сейчас — нет, — просто отвечает Майк, дергая плечом. Сегодня его коллаж куда более красочный, он использует и газетные вырезки, и женские журналы, что отдала Келли.       — А всю неделю до этого? — не сдается Холли.       — Да, — не юлит и не уходит от ответа Майк. Такая уж политика отношений в этой квартире. — Просто, мне кажется… ты меня отталкиваешь. Ты в своем праве! И эта злость, скорее не на тебя, это мое… бессилие? — он дергает уголком губ в нервной улыбке. — Это тоже про меня, а не про тебя. Наверное, мне просто хочется… быть рядом.       — Ты рядом, — возражает Холли, непонятливо хмурясь. — И ты… правда помогаешь.       — Хорошо, — он смотрит на нее внимательно, позабыв про коллаж. — Хорошо. Я… рад.       Холли зеркально отражает его самого.       Впитывает как губка.       Учится.       А потому Майк просто… выдыхает.