Etherized Against the Sky

когда микки проснулся, то услышал звуки незнакомого дома. было ещё рано. микки оказался одним из первых, кто поднялся. в коридоре кто-то тихо прошёлся мягкими шагами. наверное, фиона, если угадывать. дверь в ванную открылась и закрылась, и спустя пару секунд в трубах поднялся грохот — вода впервые за день пошла по ним. микки лежал лицом к стене; по сути, его почти прижало к ней. спина у него была тёплая, почти до невозможности тёплая, и тут он понял, что галлагер спит с ним в одной кровати. они лежали спина к спине. спасибо, блять, господу, потому что иначе микки пришлось бы выбить память об этом ему и всем, кто тут присутствует. так, наверное, никто и не скажет, что это по-гейски? все они накурились травы, той, от которой тянет спать, а не нервничать. у него был тяжёлый день. после всего этого адреналина и волнения он просто вырубился. ничего гейского. вообще. ни капли. микки попытался тихо выбраться из кровати, не разбудив галлагера и не перелезая через него, но это оказалось бесполезно. простыни спутались у него вокруг ног, а галлагер лежал рядом как бесформенное бревно. вместо этого он просто сел на кровати и тупо уставился на всё ещё открытое окно. с улицы доносился лёгкий стук дождя, хотя внутрь ничего не залетало. — выспался? микки оторвал взгляд от окна и посмотрел на липа, который лежал на животе на антресоли и смотрел вниз, на микки. за ним микки заметил светлые волосы. похоже, карен тоже тут завалилась. насколько микки мог понять, проснулись только он да лип. — ага, норм, — сказал микки. он чуть потянулся. — просто вырубило, чувак. липово выражение лица было нейтральным. он кивнул: — ага, вырубило. видно было, что устал. — длинный день, плюс эта ёбаная трава, — сказал микки. рядом галлагер издал короткий фыркающий храп. лип и микки замолчали, оба оценивая рыжего, но тот пока не просыпался. микки снова посмотрел на липа, покрутил шею, поморщившись, когда там дважды хрустнуло. лип уставился на него, долго и молча. потом его взгляд начал бегать между микки и галлагером: раз, два, три раза. три — на два раза больше нормы, и микки уже чувствовал, как лицо у него складывается в недовольную гримасу. — если спиной друг к другу — это не по-гейски, — сказал лип. микки замер. лицо стало деревянным. он просто смотрел на липа. у того чуть дёрнулся рот. он пошарил под одеялом и достал пачку сигарет. вытряхнул одну, сунул в рот, но зажигать пока не стал. — ты чё сказать пытаешься? — ничего, — протянул лип, растягивая слово. — просто даю тебе сохранить лицо. микки почувствовал, как на него наползает оскал. — я не ебучий... — он резко остановился. странное эхо стрикланда в голове, слова, ставшие мыслями. он вспомнил, как положил голову на плечо галлагеру ночью, вспомнил весь тот бардак в голове. он сбил себя с опасного слова и выдал: — я не сраный гей. вот почему он терпеть не мог липа галлагера: лицо у липа почти не менялось, едва двигалось, но выражение вдруг стало самодовольным, будто он знает что-то, чего не знает микки. губы чуть повели сигарету, он медленно вытащил её и свесил с края кровати, будто реально курил. — я не говорил, что ты гей, — сказал он. — я сказал прямо противоположное. микки оскалился шире и задумался, сможет ли он разорвать липу глотку, чтобы йен не прибил его за это. — ты на что-то намекаешь. лип пожал плечами. — у йена не так уж много секретов от меня. микки хотел наорать. хотел заорать, что это не правда, что йен скрывает дохерища всего. йен вообще мог быть ебаным сейфом, когда хотел. хотел сказать, что лип не знает и половины того, что микки знает о йене. но он ничего из этого сказать не мог. уловка-22: если он подтвердит, что знает секреты йена — это значит, что лип был прав. если не подтвердит — лип воспримет это тоже как подтверждение: значит, йен от микки что-то скрывает. и может ли микки со стопроцентной уверенностью сказать, что знает о йене больше, чем лип? что знает больше секретов? микки плотно сжал губы, уставившись на липа. у липа на лице расползалась улыбка. отчасти самодовольная, отчасти снисходительная. он смотрел на микки сверху — и физически с антресоли, и морально со своего высокого коня. — я не стану рассказывать про вас двоих, — прошептал он насмешливо. — ты... — я не стану рассказывать, — повторил лип чуть громче, перекрывая микки, — но можешь ли ты тоже самое? лицо микки скривилось в непонимании. — что за хуйня? — ну, — сказал лип. он снова порылся под одеялом, нашёл зажигалку и наконец поджёг сигарету. — это ты решил поболтать. менты, микки? серьёзно? микки открыл рот, но тут же захлопнул. в животе появилось тошнотное, падающее ощущение. — мне казалось, ты одобришь, — сказал он онемевшими губами, потому что, блять, сколько раз йен говорил, что липу не нравятся его отношения с карибом? лип выпустил дым и уставился прямо на него. — почему? — спросил он смело. за его спиной карен джексон чуть шевельнулась, но тут же затихла. лип не отводил взгляда. — знаешь, я рад, что он ушёл от кариба. но не строй из себя героя. ты слился ментам, чтобы самому не попасть за решётку. и уж точно не ради йена. лицо микки перекосило. — не думал, что увижу день, когда милкович станет стукачом, — сказал лип. — думал, милковичи в малолетке цветут. это же типа обряд посвящения? — иди нахуй, — сказал микки. голос становился громче. йен что-то промямлил рядом и слегка подвинулся, его нога легла на микки. лип проследил движение взглядом, брови приподнялись, рот стал тоньше. — он мой брат, — сказал лип. — кариб слился, отлично. человек-педофил должен сидеть. но чтобы его заменил ты? ты? — я хотя бы его возраста! — поздравляю, — сухо ответил лип. он стряхнул пепел на пол и сделал затяжку. красный огонёк вспыхнул, бумага тлела, запах ньюпортов вполз в сторону микки. этот запах будто обвился ему вокруг шеи, как привкус боли перед первым ударом: его отец курил ньюпорты. — в чём твоя проблема? — я только что сказал, — ответил лип. у микки перед глазами мелькнула чужая рука, расслабленный хват, сигарета между безымянным и средним. воспоминание о руках терри — кожа потрескавшаяся, как линза очков джоуи, прежде чем отец сорвал их с его носа, крича, что очки делают того лохом. сигарета перелетела через комнату, когда всё началось, джоуи получил по морде, маленький микки подполз к сигарете из любопытства и обжёг руку. — ты нихуя не знаешь, — рыкнул микки, пытаясь отогнать воспоминание. он не понимал, почему оно так застряло в его голове, почему сигарета липа напомнила ему ухмылку терри, дым между желтеющих зубов. может, потому что запах бросал его обратно в ту комнату, в то чувство, в ту коробку с четырьмя блеклыми стенами, где, чтобы выжить, надо быть таким же серым. когда он курил с йеном, такого не было. тот запах не ассоциировался. может, дело в марке. — я знаю больше тебя, — сказал лип, возвращая микки в реальность. — вопрос времени, когда всё кончится. — да? он тебе сам сказал? — нет, — сказал лип. уголок его рта дёрнулся, сигарета горела, горела, горела. — нет. но он поймёт. а если нет — он мой брат. я должен его защитить. — как ты защитил его от кэша? — ты не защищал его от кэша, — сказал лип. — ты никого не защищал. уверен, копы спросили тебя один раз, всего один раз, и ты сложился. — ты... — но, если верить словам йена, ты всегда был маленькой сучкой, — сказал лип. выражение лица стало ещё более самодовольным. сигарета почти докурена. — так бывает, когда ты тот, кто принимает. и всё. микки рванулся через йена, йен проснулся с рывком. одеяло спуталось окончательно, йен завопил от неожиданности, они так запутались, что болезненно грохнулись с кровати на пол. — что за херня! — заорал йен, пока микки пытался выбраться из одеял, случайно въебав ему локтем. — микки, что за хрена! — что происходит? — послышалась карен. микки ни хрена не видел — одеяло было везде — и в этот момент дверь распахнулась, ударившись о косяк. — все живы? — теперь фиона. йен и микки выбрались из одеял, и все взгляды устремились на микки. микки был зол, сердце колотилось в ритме я-ненавижу-липа, но он не мог объяснить, почему именно злится. он не мог сказать: да лип, сука, сфорнал про то, что я люблю хуи. он просто не мог. наступила пауза, пока микки пытался придумать причину. он выдал: — пытался, блять, выбраться из кровати. в комнате наступила звенящая тишина. рядом йен сдвинулся. — ну, не особо получилось. фиона посмотрела на него, как на психа. — ладно, — сказала она медленно. йен начал поднимать одеяло обратно на кровать, и внимание комнаты стало рассеиваться. — завтрак готов. воцарилось неловкое настроение. микки и йен поднялись, микки не смотрел на рыжего. лип поднял бровь, спускаясь с антресоли, но ничего не сказал — просто протиснулся мимо. карен через минуту тоже ушла. потом ушёл и младший брат — микки забыл его имя — и они остались вдвоём. — ты в порядке? — спросил галлагер. он перестал притворяться, что заправляет постель, и сел. микки чувствовал его взгляд на своей спине, пока сам невидящими глазами смотрел на дверь. — ага, — сказал он. — но не думаю, что пойду сегодня в школу. — ну, — вздохнул галлагер. микки услышал щелчок зажигалки. галлагер чиркнул дважды, прежде чем она загорелась. — ты и так почти каждый день ходил. один день тебя не убьёт. микки кивнул, погруженный в свои мысли. ему хотелось задать галлагеру вопросы. хотелось спросить: зачем ты рассказал своему тупому брату про нас? но нельзя. йен бы просто посмотрел на него спокойно и сказал: ты сам рассказал дохуя кому. хотелось спросить: что имел в виду лип, говоря, что ты называл меня маленькой сучкой? но нельзя. йен бы посмотрел так же спокойно и ответил: ты сдался ментам, а потом положил мне голову на плечо, микки, как ты думаешь, кого это делает из тебя? хотелось спросить: ты всё ещё мне не доверяешь? но нельзя. он знал ответ. знал этот взгляд. знал, что подтверждение только ударит по его чёрному маленькому сердцу. вопросов было ещё много, те, что стоило бы прояснить. но это значило обсуждать чувства, а это… нет, спасибо. но одновременно… одновременно. микки прибежал к галлагеру, когда ему было плохо, а галлагер впустил и не сказал ничего жестокого, и они накурились вместе, и галлагер трогал его татуировки на костяшках, и микки положил голову ему на плечо. они спали спина к спине. — эй, — позвал микки в последний возможный момент, когда уже слышал, как галлагер поднимается, чтобы уйти вниз. — эй, — ответил галлагер, и в его тоне прозвучали нотки веселья. — просто… спасибо там, за всё. — за что? микки махнул рукой. — за вчера. и всё такое. — ага, — сказал йен. он хлопнул микки по плечу, по-дружески… но мизинец скользнул к ключице. дыхание микки сбилось, и он почувствовал жар на щеках. — завтрак? — ага, — ответил микки. они спустились вниз, чуть не навернувшись о чьи-то ботинки, и втиснулись за стол. младшие галлагеры уже сидели там, а липа и карен не было. — ешьте, — сказала фиона, ставя им две миски холодных макарон с сыром. — это вроде не завтрак, — сказал йен. он посмотрел на микки краем глаза — то ли извинение, то ли шутка. микки, пытаясь выкинуть разговор с липом (или воспоминание об отце, который вроде вне его жизни, но никогда не исчезал по-настоящему), натянуто улыбнулся и зачерпнул ложку. — остатки с мальчишника в алиби. ви вчера принесла, а у нас вообще ничего нет. — фиона заглянула в холодильник. — даже молока нет. яиц нет. и хлеба. йен, зайдёшь в магазин после школы? — не могу, — сказал йен. — смена в ресторане. кто подаёт макароны на мальчишнике? йен работал официантом в среднем бургер-баре трижды в неделю. часов меньше, чем у кэша, но платили лучше, и если чаевые были норм, он приносил домой больше. они часто это обсуждали — микки слушал, курил, а йен рассказывал про коллег, тупых клиентов и странные просьбы о замене блюд. микки использовал эти разговоры — воспоминания о днях с галлагером — чтобы прогнать призрак терри, переключая голову на что-то новое. они с галлагером стали иногда зависать вместе. сказать много было бы преувеличением. после того, как микки пришёл к галлагеру домой в тот раз, лёд будто треснул. не раскололся, но треснул. они встречались под трибунами — до школы, в обед или после (если работа позволяла). говорили, трахались или просто сидели. идеально всё равно не было. чаще всего галлагер говорил что-то такое, где угадывалось разочарование в микки. про то, что он не может ему доверять. или что терапевт советует попробовать стабильные отношения с кем-то своего возраста (и тут обязательно многозначительно смотрел на микки, выделяя слово «стабильные»). или что-то едкое о мэнди. микки привык принимать это, потому что спорить ему особо было нечем. они с галлагером не были парой. микки любил думать, что они друзья, но они не встречались. сама мысль об этом бросала его в холодный пот. и вообще, галлагер трахался направо и налево. он это чётко дал понять у милковичей, и с тех пор ничего не изменилось. если бы микки сел в малолетку, галлагер, возможно, ждал бы — но это другая жизнь, другая вселенная. в первый раз, когда галлагер начал рассказывать ему про очередного чувака, с которым трахался — какого-то футбольного долбоёба по имени гэри (ужасно похоже на терри, что микки не понравилось) — микки его остановил. недавно он как раз говорил с терапевтом о границах, самоуважении и всей этой невъебенно-психологической хуйне. йен начал про гэри, рассказывал, что тот бреет подмышки, и йен считает это странным, и микки сказал: — йен, заткнись нахуй. границы. микки мог их отстаивать. он объяснил довольно честно: — я не хочу слушать про тех, кого ты трахаешь. это не круто. это, блять, странно. мне всё равно, даже если ты расхваливаешь это всей футбольной команде, но не впутывай меня в эту часть своей жизни. у галлагера было странное лицо, когда он спросил: — почему тебя это должно волновать? опасно, слишком близко к разговору о чувствах. микки просто толкнул его плечом, скорчил гримасу и сказал: — если хочешь, чтобы я подставлял жопу, то завали. галлагер ухмыльнулся, верно угадав, куда микки клонит. это было впервые после той ночи в доме милковичей, впервые после того, как микки сходил в клинику, и весь этот болезненный разговор со стрикландом стоил того, чтобы увидеть ошарашенное, недоверчивое лицо йена, когда микки шлёпнул ему по груди пачкой презервативов. — что? — ну, я чист, — пожал плечами микки. — но ты живёшь на стабильном рационе из хуёв, и я не собираюсь подцепить от тебя сраную гонорею. иногда это конкретно раздражало, потому что галлагер до черта явно не хотел трахаться в презервативе. это была мелкая (и иногда не такая уж мелкая) перепалка, в которую они постоянно скатывались. – ты же не можешь забеременеть, – подчёркивал галлагер, а микки отмахивался: – смотри, я не хочу рисковать анальным младенцем, ясно? мысли микки оборвались, когда в кухню постучали. младший пацан — его же звали, бля, карл, точно — открыл дверь, и офицер чизни просунула голову. – всем привет, – сказала она, держа полицейскую фуражку в руках и стоя на пороге. – офицер гаргонзола, – сказала фиона. она выхватила кухонное полотенце и вытерла руки, хотя микки был уверен, что на них не было ни хрена. – что вы здесь делаете? – взгляд фионы соскользнул на йена, её лицо неожиданно напряглось. микки резко вспомнил, что именно чизни и маркович допрашивали йена в ту ужасную ночь несколько месяцев назад. – я за микки, – сказала она, жестом показывая на него. микки недовольно рыкнул и засунул в рот последние макароны с сыром, огромную ложку, которая едва помещалась. и чизни, и фиона сморщили носы, когда микки поднялся, вынужденный жевать с открытым ртом, чтобы протолкнуть всё это. – увидимся, – сказал йен, делая этот тупой полу-мах рукой. микки показал галлагерам фак и последовал за чизни. – как ты меня нашла? – спросил он, когда они спускались по задним ступенькам. небо было свинцового цвета, и он чувствовал пару капель мороси, но, по крайней мере, дождя больше не было. он закурил сигарету, хотя ветер немного мешал, и поглядывал на чизни по пути. честно говоря, выглядела она дерьмово: её бутылочно-рыжие волосы были завязаны в неряшливый пучок (впервые микки видел её без укладки), под глазами – огромные тёмные круги, лицо бледнее обычного. она всегда была слегка полноватой, но почему-то сейчас выглядела ещё полнее, если это вообще возможно. – тони буквально живёт по соседству, – сказала она, закатив глаза. – он заметил тебя прошлой ночью. ты бы уже вляпался по уши, если бы он не заметил — он успел позвонить в этот твой дом и сказать, что ты ночуешь у друга. микки поморщился. он знал, что стрикланд подумает, услышав «друг». – а маркович где? – едет навестить линду. – они дошли до крузера чизни и она открыла ему дверь, вытащив сигарету прямо из его пальцев и затушив, прежде чем он смог залезть внутрь. – я ночевала у него, так что мне проще было подвезти тебя. – уу-ля-ля, – протянул микки как можно более противно, подмигнув и цокнув языком. она захлопнула дверь перед его носом и обошла машину, чтобы сесть за руль. – заткнись, – сказала она, щёки её покраснели, и она не смотрела на микки, пока он продолжал ухмыляться. – между нами ничего такого. тони не заинтересован. – ооо, – сказал микки. – но ты – да? – да шёл ты нахуй, – огрызнулась она. микки впервые слышал, чтобы она ругалась. она завела машину и отъехала от бордюра. они замолчали. у микки было много чего обдумать, так что он прислонился лбом к стеклу, наблюдая за домами. чизни была из тех, кто водит слишком аккуратно, всегда на четыре мили меньше разрешённой. в какой-то момент он глянул на чизни и прифигел — она тоже витала в своих мыслях. её лицо казалось ещё более осунувшимся, уставшим, морщины резче. – ты выглядишь как ёбаный мусор, – сказал микки. чизни даже улыбнулась. – пусть никто никогда не говорит, что твоя честность не освежает, парень. микки пожал плечами, ему было похуй. снова уставился в окно. потом чизни сказала: – ну… я вчера узнала плохие новости. рак у моего отца… ну, ты понял. – она пожала плечами. одной рукой попыталась провести по волосам, забыв про пучок, и только вытянула половину из резинки. фыркнула и вернула руку на руль. – поэтому ночевала у марковича? – ага. вчера всем досталось. не хотелось быть одной. микки подумал о сигарете, но знал, что она не даст. поэтому постукивал пальцами по ручке двери, руки чесались что-нибудь занять. – понимаю. это та ещё хуйня. чизни кивнула. – могло быть хуже. – да? – да. я могла быть линдой. чизни и микки обменялись взглядом: без слов, но полностью согласны. – она, сука, крепкая, – сказал микки. – если кто и выкарабкается, то это она. чизни снова кивнула, на этот раз тише. – рада, что ты ей помогаешь. это… правильно, что ли. – э, – сказал микки. – мне за это платят. это вообще не моя идея. она меня сама втянула в это. – втянула, значит, – тихо повторила чизни. микки пожал плечами и снова уткнулся в окно. они уже подъезжали к дому. скоро придётся держать ответ перед стрикландом. – мне жаль. микки дёрнулся. посмотрел на неё. что-то странное происходило с её лицом — оно будто сжималось, расползалось, она держалась из последних сил, чтобы не расплакаться. – за что? – спросил микки, когда она долго молчала. она закрыла глаза. слишком надолго, учитывая, что ведёт машину. потом открыла, лицо стало жёстким. – за то, что не открыла окно. микки таращился так долго, что мозг сам сдался. – я вообще не ебу, о чём ты. чизни выдала нервный смешок, провела рукой по усталому лицу, снова хмыкнула. и резко вильнула к обочине, игнорируя гудки, втиснув крузер на парковочное место. машина позади проехала мимо и показала им средний палец. — микки уважил. чизни уронила лоб на руль. её плечи дрожали, едва заметно, и микки не знал — смеётся она или плачет. потом она подняла голову, взгляд вперед, глаза краснеют. – в тот день, – сказала она рывками. – когда тебя подстрелили. ты просил открыть окно. у тебя была паническая атака, ты не мог вдохнуть, ты истекал кровью. помнишь? микки фыркнул: – панические атаки не настоящие, дура. это боязливые домохозяйки придумали. чизни выключила движок и посмотрела на него. – я видела у тебя их уже две. тогда. и в больнице. это не шутка, микки. – значит, у меня проблемы с дыханием. и что? это не паническая атака, у меня нет какой-то там тревожности. посрать. раз они просто сидят — микки достал сигарету. чизни смотрела, молчала даже когда он прикурил. когда он затянулся, она сказала: – у тебя была паническая атака. а говорил ты так, что мы с тони решили, будто ты работаешь на своего папашу. вот тони и надавил на тебя. – э, это же маркович. он слабак. почти ничего не сделал. чизни криво улыбнулась. – не верю. знаю, что врёшь. знаю, что он сделал рану хуже. врачи были уверены, что тебя кто-то ударил после выстрела. они говорили «тупая травма», которая усугубила рану. – усугуби-что? что за хрень, ты обсуждала меня с врачами? – да, – сказала она без тени извинения. – пиздец… – микки закатил глаза. – не важно. всё уже было. похуй. чизни глубоко вдохнула. – меня это преследует, – сказала она. – тони не говорит, но я вижу, что и его тоже. он навредил тебе, угрожал, шантажировал. а я позволила. я дала этому случиться. боже, ты выглядел таким маленьким в том больничном аду. я не открыла тебе окно, убежала из машины, делая вид, что ничего не знаю, а ты не мог дышать, ты вообще не мог дышать, боже мой, и вокруг всё белое, и твоя семья даже не пришла, медсёстры говорили, что мы были единственными, кто тебя навещал, а ты лежал среди людей, у которых толпы посетителей, а ты… микки смотрел с ужасом, пока у неё буквально случился нервный срыв. полный. он не знал, что делать. он протянул руку, неуверенно, и хлопнул её по лопатке: – эм… ну… типа… держись? – он видел такое по телевизору. она уже плакала. – смотри, – сказал микки. – вижу, у тебя из-за этого какой-то странный кризис. но это случилось. ты сделала, оно случилось, теперь живи с этим. и, блять, тебе же за это даже не влетело. ты соскочила. – я знаю, – сказала она, плечи тряслись. – и именно это меня и бесит. – ладно, что за хуйня?, почему это я тебя утешаю? я не буду большим парнем и прощать. ты кусок говна. серьёзно. иди нахуй. чизни подняла голову, вытерла лицо, поправила выбившиеся волосы. её щеки мокрые, глаза опухшие. – прости, – сказала она натянутым голосом. – мой отец умирает, и всё навалилось. я… не в порядке. – ага, вижу, – сказал микки. – может… кого-нибудь позвать? чизни покачала головой. – нет. тони не нужно видеть меня в таком состоянии снова. – ах, а мне — можно? – сказал микки, даже без злости. чизни хрипло рассмеялась. – прости, ты, наверное, думаешь, что я психованная. – ну, я и раньше думал, – сказал микки. она снова улыбнулась, и он убрал руку. – хотя знаешь… если бы я ставил на то, кто из вас сорвётся, я бы поставил на марковича. он точно из таких. – из каких? – ну, из тех. он, наверное, слезится, когда кто-то делает доброе дело, типа помогает бабке перейти дорогу. мол «уа-уа, так мило, аж плачу». у него глаза как у оленёнка. он, наверное, ревёт во время секса. чизни уже полноценно ржала, хотя это и не было сильно смешно. микки ухмыльнулся и продолжил: – да, хорошо, что у вас вчера ничего не было, вы бы оба рыдали. – перестань! – сказала она, уткнувшись в стекло, трясясь от смеха. – это грубо. – правда ранит, сучка. через минуту она затихла. смотрела вперёд. микки заметил, как она снова собирает себя: лицо разглаживается, взгляд закрывается, дыхание ровное. она вставила ключ. машина завелась. – ты этого не заслужил, – сказала она твёрдо. микки пожал плечами. приоткрыл окно, выкинул окурок, закрыл. – тогда не важно, и сейчас тоже, – сказал он. – ты это сделала, и твоя грусть ничего не меняет. её лицо дрогнуло, но она не ответила. – вас нормально там в доме держат? – спросила она тише. микки подумал. – да, – сказал он так же тихо. – надзиратель мудак, но он… ну, заботится. чизни кивнула. её плечи чуть опустились, будто что-то облегчило. может, это и подтолкнуло микки сказать: – уж точно лучше, чем жить с моим батей. микки уставился в окно. пауза. – всё так плохо? – осторожно спросила чизни. они проехали мимо алиби. у витрины валялся фрэнк галлагер, почти без сознания, с зелёной блевотиной на рубашке. он выглядел почти мёртвым. но он всегда выглядел почти мёртвым. – надеюсь, ему добавят срок, – сказал микки. это был ответ. не прямой, но ответ. чизни цокнула языком. – как сестра? – хуй знает, – сказал микки. – она со мной не разговаривает. – почему? – не знаю. микки видел краем глаза, что чизни кивает. – мм, – ответила она. микки был благодарен, что она не начала раздавать советы. – как дела с йеном? вы неплохо выглядели на кухне. микки вцепился в ручку двери. он знал, что чизни в курсе, но знать – одно, говорить – другое. он собирался целую минуту. напоминал себе, что чизни уже всё знает и не сдала его. никто бы уже не держал язык так долго. – нормально, – сказал микки. слова шли, как осколки стекла. будто говорить вслух о чём-то между ним и галлагером было опасно. будто стоило ему сказать что-то не то, и чизни… сделает что? он сам не знал. он глубоко вдохнул. – нормально, – повторил он. – он больше мне не доверяет. геевщина, блять. чувства обсуждает. доверие в отношениях. пиздец. чизни сказала: – он поймёт, что это не твоя вина. тони тебе не оставил выбора. микки не собирался объяснять, что галлагер и понятия не имеет, в каких условиях микки «сознался». он никогда не скажет. что ему сказать? «эй, йен, я сука, задыхался от паники и позволил марковичу прогнуть меня, пока я тебя не сдал»? нахер. йен лишь хуже подумает. – всё хорошо, – сказал микки. – я думал, он перестанет со мной водиться. отлично. теперь он ещё и свои страхи обсуждает. ребёнок какой-то. – короче, – сказал он слишком громко. – всё норм. реально. чизни долго смотрела на него. слишком долго. но не врезалась. потом снова смотрела на дорогу. тишина тянулась до хендерсон-хауса. она вывела его из машины и сопроводила до двери. охранник открыл, и микки коротко кивнул ей. она улыбнулась уголком рта: – увидимся, милкович. – чизни, – ответил он. дверь захлопнулась. он уже знал, что влип. стрикланд никогда не держал охрану у двери днём. только на время комендантского. он слышал, что один охранник днём всё же есть, но явно не у входа. охранник проводил его до кабинета стрикланда и постучал три раза. после ответа стрикланда охранник открыл дверь, впихнул микки внутрь и плотно закрыл. стрикланд сидел за столом, читая что-то. очки сползли на нос, он щурился, будто и с очками видел хреново. когда дверь закрылась, он поднял глаза — и моргнул, увидев микки. микки ожидал, что стрикланд будет орать, злиться, сразу начнёт говорить о наказании. но нет — стрикланд вскочил, снял очки, обошёл стол и сказал: – микки, ты в порядке? – э… – сказал микки ошеломлённо. стрикланд указал ему на диван. микки сел, сбитый с толку, быстро моргая, пока стрикланд придвигал стул и складывал себя в него. – мне сказали, что в тебя стреляли, – произнёс он. – больше никаких подробностей. ты в порядке? – ага, – сказал микки. – какой-то обдолбанный мудак ворвался в магазин и решил напугать линду. сейчас всё нормально. стрикланд кивнул. он выглядел так, будто ждал, что микки продолжит, поэтому микки неловко добавил: – э, да, и я ночевал у друга. – это мне офицер маркович сказал. это помогло? помогло? у микки было ощущение, что его закинуло в зону турбулентности. он уставился на стрикланда. – вы что, блять, не злитесь? лицо стрикланда смягчилось. – микки, в тебя стреляли. ты ребёнок, в которого стреляли. я не зол. это нормально — искать утешения у друзей после такого. – ладно, – сказал микки, хотя это вообще не имело смысла. – но меня накажут? – нет, – сказал стрикланд, и лицо у него стало каким-то грустным. – наказывают, когда делают что-то плохое, микки. ты тут ни в чём не виноват. микки хотел сказать, что он прогулял, не ночевал в приюте, никому не сказал, куда идёт. но ему не хотелось навлекать на себя наказание. поэтому он только кивнул, всё ещё сбитый с толку. – знаешь, – сказал стрикланд странным тоном, который микки у него никогда не слышал, – вот интересно, кто именно заставил тебя чувствовать, что ты всегда не прав. лора или терри? – я, блять, без понятия, о чём вы. стрикланд вздохнул: – да, знаю, что не понимаешь. микки, тебя никто наказывать не будет. я бы хотел, чтобы в будущем ты хотя бы сообщал мне, если происходит что-то подобное, но надеюсь, это уже не понадобится. микки пожал плечами, и стрикланд покачал головой чуть укоризненно. – ладно. технически ты можешь успеть на вторую половину школьного дня. но, думаю, ты не собираешься? – когда микки кивнул, он продолжил: – день в твоём распоряжении. отдохни. дай себе выдохнуть после всего этого. гораздо легче сказать, чем сделать. микки не имел понятия, чем заняться, когда стрикланд выставил его из кабинета. в приюте особо не было развлечений — была комната отдыха, но играть одному в бильярд микки не собирался. дневное тв всегда было унылым, а мыльные оперы он ненавидел. в спальнях пусто: почти все пацаны были в школе, некоторые — на работе. так микки оказался в электричке по пути к дому милковичей. он сомневался, что стрикланд это одобрит — точнее, он точно знал, что нет, потому что ему всё ещё запрещено контактировать с матерью. но без школы, работы или галлагера микки начал сходить с ума от скуки уже через час. и, может быть, в его носу всё ещё стоял запах ньюпортов. или это было выражение на лице липа? или линды? что именно толкнуло его на то, чтобы залезть в поезд и таращиться в окно на серые чикагские домишки — непонятно. какая разница. он хлопнул дверью, заходя в дом милковичей, и джейми вскочил с дивана. когда увидел, что это микки, выругался низко, зло. – ты чего, блять? – сказал микки в ответ на выражение джейми — зубы стиснуты, челюсть дёргается, злой выдох через сжатый рот. – да всего, нахуй, – сказал джейми. – я маму уже ебучую вечность не видел. когда ты её в последний раз видел? микки подумал. – э… недели две назад. я тут не особо торчал. – пиздец, – сказал джейми. – охуенно просто. я тут, блять, плачу по счетам в этом доме, единственный, кто вообще что-то платит, а её даже нет, чтобы это оценить. – она бы всё равно нихуя не оценила. – да знаю я! но было бы неплохо, если бы она хоть что-то делала. микки недоверчиво фыркнул: – мама никогда, блять, не платила по счетам. – это правда: лора своё мнение заявила давно. женщины растят детей, мужчины содержат семью. – пиздец, – повторил джейми. он плюхнулся на диван, провёл рукой по волосам. – я так больше не могу. я через день бегаю на дела с ронни и рамиресом. это пиздец как рискованно. у тебя деньги есть? микки покачал головой. у него была стабильная зарплата, но быть бедным пацаном из приюта — дорого. две недели назад у него развалились ботинки — пришлось отдать всю зарплату за новые. пара футболок протёрлась — пришлось покупать. он скинулся колину на форму для приюта, потом срочно надо было подстричься. он обеспечивал только себя — ни приёмных родителей, ни настоящих, чтобы купить ему что-нибудь. джейми раздражённо выдохнул: – ну конечно, блять. похуй. просто похуй. где она шляется? микки снова покачал головой. Это была вечная загадка семьи милковичей. исчезновения лоры были периодическими, обычно короткими, но происходили столько, сколько он себя помнил. он помнил одно ярко — ему было, может, четыре, пять, шесть? в том возрасте терри ещё иногда с ним играл. день был хорошим, потому что он запомнил так много. ясный, солнечный, голубой, с пушистыми облаками. терри вывел его во двор и сказал, что научит ловить мяч. — начнём готовить тебя к бейсболу, – сказал терри, хлопнув своей огромной ладонью по маленькому микки. зрачки у него были булавочные — терри был обдолбан, хотя маленький микки этого не замечал. — не какая-то там пидорская борьба или футбол. всё это валяние и лапанье». он скорчил рожу, и микки помнил, что смеялся. «это американская игра. единственный нормальный спорт. они были во дворе. микки помнил, что где-то были промахи — когда он не ловил мяч, терри злился, а микки огорчался. но память сгладила эти моменты, оставила только хорошее. память вообще гибкая штука. он помнил, что мэнди смотрела. терри сказал: — это не для девчонок. иди возьми кукол, побудь нашей публикой. поддерживай своих мужчин. мэнди сидела на ступеньках. они должны были быть маленькими, потому что лет с семи ступеньки провалились, и терри начал захламлять весь двор. когда они закончили, терри подхватил микки на руки — в последний раз в жизни — и понёс внутрь. микки уткнулся лицом в изгиб между его шеей и плечом, вдыхая запах отца: ньюпорты, похмельный пот, пыль и грязь. тогда, маленький, он ещё не понимал, что этот запах означает опасность. он уже умел бояться вспышек ярости отца, но ещё не умел бояться самого отца. для маленького микки это было самое безопасное место. тогда лора тоже отсутствовала. возможно, это было одно из её самых длинных исчезновений, хотя микки помнил, что долго её не было и в его одиннадцать. терри уложил его в кровать и строго сказал: — ты, парень, уже слишком взрослый, чтобы тебя укладывали. это для малышей. ты ведь не малыш, да? – нет, пап, – сказал микки, хотя новость о последнем укладывании разбила его. терри и так делал это редко. но он уже знал: плакать нельзя. – хорошо, – сказал терри. он потрепал микки по волосам — слишком сильно, непривычно. – не хочу растить ссыкуна. ты ведь не ссыкло, да? – нет, пап. терри кивнул — сильно, уверенно, так, как маленький микки мечтал уметь. – ты мужик, микки. мужиков не укладывают. – да, пап. терри поднялся, хрустнув суставами. уже у двери микки нашёл в себе храбрость — ту самую, что потом годами выветривалась. – пап? – что? – отрывисто сказал терри, его хорошее настроение уже улетучивалось. он хотел дымнуть очередную, чтобы выровнять себя. – а почему мама ушла? терри остановился. медленно вернулся, с каким-то странным выражением лица. сел рядом. для маленького микки это был подарок — лишнее время с папой, в последний день «укладывания». – твоя мать… – терри запнулся. обычно он не запинался. он всегда говорил, что думал, сразу. но тут всё было сложно. и, возможно, единственный раз в жизни он попытался быть аккуратнее. но он всё равно был терри милкович. – она, блять, не совсем нормальная. помни это, ладно? она в молодости в какой-то культ залезла, её там переклинило, вот и ведёт себя как стерва иногда. так что не принимай всё близко к сердцу. микки кивнул. он почти ничего не понял, но знал, что должен кивнуть. он хотел показать отцу, что он понимает. что он мужчина. – молодец, – сказал терри. он положил руку ему на голову — не трепнул, просто положил. это был почти нежный жест. редчайший. позже той ночью лора вернулась. домой — к пьянеющему терри, который всё пережёвывал в голове разговор с маленьким сыном. и пережёвывал, и пережёвывал, пока единственным решением не стало выпить «сведку» на кухне. а подогретая водкой жвачка мыслей превратилась в ярость. потому что, по мнению терри, вся эта херня — укладывания, разговоры, эмоции — это работа женщины. а его женщины не было. и, может быть, ещё обиднее — терри чувствовал угрозу мужику в себе. играть в мяч? это делали семьи на норт-сайде, где папаши ходили в выглаженных брюках цвета хаки и улыбались как мазки, предпочитая пидорские коктейли «космополитен» виски-саурам. трепать волосы ребёнку? его отец никогда такого не делал. терри как-то попытался отрастить волосы, и в тот же день отец орал: «не будет у меня сын ёбаным хиппи» и побрил его карманным ножом под крики. одну из ран потом пришлось зашивать синей ниткой. неважно, что некоторые отцы делают всё это. в голове терри такие отцы растили девочек, а не мужчин. и теперь он не узнавал себя в зеркале. и сколько бы он ни уверял себя, что это всё трава, только трава, — внутри всё равно было мерзко. поэтому лора вернулась, терри взревел, а микки так испугался, что убежал в комнату джоуи. джоуи был старшим. и самым безопасным. он укрыл микки одеялами и забился под них вместе с ним. джоуи не знал, что делать с маленьким ребёнком, который боится, поэтому делал то, чему его учили: толкал микки по голове, не сильно, бубня: «не реви, малыш, хватит реветь, прекращай пла-кхаа-кхать», пока страх не сменился гневом — гневом, который, по мнению милковичей, и должен чувствовать мужчина. с гневом джоуи справиться мог. утром лора была синей-чёрной. и сказала микки с убеждённостью фанатички, что заслужила побои, что муж может делать с женой всё, что хочет, что всё нормально. мэнди сидела на диване и смотрела пустыми глазами — слова и пример матери впитывались. но несмотря на побои, несмотря ни на что, лора никогда никому не говорила, куда ходит. терри сходил с ума, пытаясь выяснить. даже однажды пошёл в полицию, чтобы узнать, не появился ли в городе священник из её секты. те заверили, что все из коммуны давно разбежались, священник сидит, и лора не имеет к нему доступа. терри пробовал всё: следил за ней, нанимал людей, даже вежливо спрашивал. ноль. сейчас микки видел ту же застарелую ярость на лице джейми. тот провёл руками по лицу: – да похуй, это только одна из пятидесяти проблем. – он встал, задел ногой банки из-под пива, распинал пустую коробку от сигарет. – короче, можешь помочь? я шлюху снял дня два назад. когда хотел заплатить, она взъелась и теперь не уходит. микки резко моргнул от внезапного поворота темы. – чеееее, блять? – ага, – сказал джейми. – она где-то тут. хрен её знает. – ты снял ебучую шлюху и просто дал ей тут шляться? – да тут и красть нехуй. это правда. микки пожал плечами. – и что ты хочешь, чтобы я сделал? – ну… я спросил, чего она хочет, а она опять взъярилась. хер знает. поговори с ней, может, узнаешь, в чём дело. послышался шум, и дверь в комнату мэнди открылась. вышла тёлка, похожая на мышь. на ней была белая майка, явно чья-то из братьев милковичей; честно говоря, они так часто менялись одеждой, что уже не поймёшь, чья она. без лифчика, соски торчат, и микки уловил момент, когда джейми завис на этом. левая рука у неё была забита рукавом татуировок, довольно эффектных, с драконами, огнём и чем-то похожим на шипы. она зевнула, плетясь на кухню, со своим клубничным блондом на голове и фиолетовыми линзами. она начала громыхать по кухне, открывать шкафы, ящики. микки и джейми посмотрели пару секунд, пока она ставила сковородку и вытаскивала яйца. джейми наклонился к микки и прошептал: – да она пиздец горячая, честно, мне вообще не ломает, что она здесь. мне просто надо понять, сколько я ей, блять, должен. микки закатил глаза и пошёл в кухню, остановившись в дверях, чтобы не мешать готовке. – эй, – сказал он. она приподняла бровь — слишком осуждающе для гостя в его родном доме. – эй, – передразнила она. – так, кто ты, блять, вообще? – а ты кто, блять, вообще? микки отстранился: – я тут живу, сука. что за нахер? – хм, – сказала она, разбивая яйцо. – а я тебя не видела. у микки отвисла челюсть. он глянул на джейми, тот ободряюще кивнул. микки снова посмотрел на неё. – что ты, блять, тут делаешь? девка громко вздохнула, схватила полотенце, агрессивно вытерла руки, повернулась и произнесла с раздражением: – меня зовут одри, приятно познакомиться, охуенные у тебя манеры, тупорылый мудак. она снова отвернулась, взяла вилку, проткнула желток. поднесла молоко, поняла по запаху, что оно норм, плеснула в смесь и начала венчиком взбивать яйца, пока микки стоял с отвисшим ртом. – ладно, – медленно сказал микки, – я буду предельно прямолинеен. мой тупой брат, – он дёрнул большим пальцем в сторону джейми, – вообще собирался нанять тебя на одну ночь. он не собирался держать у себя посилившуюся-тут-проститутку. просто скажи, сколько он тебе должен, и съебись. она размазывала масло по сковороде, потом вылила на неё яичную смесь. – я не проститутка. – о, круто, – сказал джейми, осторожно приближаясь к кухне, – то есть это было бесплатно? я никому ничего не должен? одри закатила глаза: – ты мне ничего не должен. – она взяла лопатку и начала ковырять яйца. на секунду повисла тишина, потом микки сказал: – ладно, ты собираешься съебывать или нет? потому что я могу достать пушку и заставить тебя. одри убавила огонь на плите и нахмурились. – нет, я не уйду. микки и джейми переглянулись. – э… – замялся джейми. – можно… можно спросить, почему? – мы теперь встречаемся. микки закрыл глаза и медленно вдохнул через нос, пытаясь набраться терпения. рядом джейми сказал: – о, круто, тогда ладно. – джейми, – сказал микки, открывая глаза, – просто. почему. – она горячая, чувак, – ответил джейми. – и это типа бесплатный секс. звучит охуенно. микки сделал в её сторону нетерпеливый жест, какую-то нервную круговую хрень рукой. – джейми, какая-то незнакомая баба пришла и разбила здесь лагерь. так это не работает. она не может просто заявить, что вы встречаетесь. джейми уже начал отползать обратно к дивану. – не, чувак, всё норм. эй, ты сказала, тебя зовут одри, да? сколько яиц ты пожарила? – на тебя не хватит. джейми пожал плечами, вообще не напрягаясь, и включил телевизор. микки посмотрел на потемневший от влаги потолок и снова глубоко вдохнул. это вообще не его ебучее дело. микки уселся в кресло, а одри, прихватив тарелку яичницы, села рядом с джейми. их ноги касались друг друга, и джейми уставился на одри на пару секунд перед тем, как послать микки огромную тупую ухмылку. придурок. джейми только что переключил на повтор американского идола – он любил ржать над певцами, – когда дверь щёлкнула и открылась. оба, и джейми, и микки, подпрыгнули, напугав одри с тарелкой. в дом зашла лора милкович в тяжёлом пальто. лицо блестело от пота, щёки розовые, волос прилип к лбу. – о, мальчики, – сказала она безрадостно. – я надеялась, что вас не будет. – да, мы дома, ма. там, где ты должна была быть последние пару недель. где ты шлялась? – джейми выключил телевизор и сделал пару шагов. в его глазах мелькнуло что-то опасное, и вдруг расслабленный джейми стал больше похож на разъярённого терри. – здравствуй, – сказала лора, заметив одри. – не ожидала гостя. ты ещё кто такая? – она замерла на секунду и быстро расстегнула пальто. аккуратно повесила его и пригладила платье под ним. микки и джейми уставились на неё. лора прочистила горло, поправила волосы, будто пытаясь придать себе вид приличной женщины. – ма, – прошептал микки. – ты беременна? лора будто нашла в себе силу: – да, – сказала она. – чудесный ребёнок, микки. чудо. твой отец умудрился подарить мне новую жизнь прямо из тюрьмы. – она приложила ладонь к животу и улыбнулась. похоже, она была на том же сроке, что линда. пузо было явно видно. на секунду микки даже удивился, как никто не заметил — но, конечно, лора всегда носила тяжёлые платья, скрывающие живот. и если её не было дома недели… и сомнений в отцовстве не было. это не ребёнок терри. никак. сроки не сходились. да и сама лора сказала — терри? зачать ребёнка через стекло свиданий? невозможно. – мам, – начал джейми, в голосе вернулось напряжение, – кто отец? ты всё это время изменяла папе? – это ребёнок терри, – сказала она. – чудо-малыш. бог помог его зачать. – ага. бог и какой-то левый хуец, – сказал джейми. – что за хуйня, мам? это куда ты ходила все эти годы? к какому-то ебырю? – а как же твои святые брачные клятвы? – встрял микки. – весь этот бред, ну? господи боже, мам. – не поминай господа всуе, – сказала лора, направляясь на кухню. взгляд у неё был пустой, как будто она наполовину отсутствовала. – тебе нужно сделать аборт, – сказал джейми. лору будто обдало кипятком. – как ты можешь предлагать убить нерождённого ребёнка, джейми? я столько лет тебя воспитывала… столько любила, даже когда ты был таким несносным… – мам, хватит, – сказал джейми, устало, смирённо, но всё же сердито. – нет! – вспыхнула она. – я всегда была рядом с тобой! терри всегда говорил, что ты полный придурок, а я что говорила? что бог дал тебе много даров! правда, ум туда не входил… джейми сел, закрыв лицо руками. тихо, почти незаметно, одри положила ладонь ему на колено. – …но ты всегда был хорошим человеком, джейми. хорошим! и теперь ты просишь меня убить ребёнка. просишь убить твоего братика. это то же самое, как если бы ты просил меня убить микки. то же самое. ты что, так ненавидишь микки? – мам… – прошептал джейми. – я не просил тебя убить микки. лора со звериным взглядом повернулась к микки. – микки, я хочу извиниться за жестокие слова джейми в твою сторону. – мам, – начал микки, но она перекрыла его: – джейми не хотел сказать, что желает тебе смерти. он любит тебя. джейми, ты любишь микки? – да, мам, – выдохнул джейми тоном человека, который перестал сопротивляться. – отлично, – сказала лора. – рада, что мы всё уладили. микки и джейми переглянулись. джейми покачал головой. потом ещё раз. микки громко сказал: – мам, с тобой реально всё плохо. раздражённая лора высунулась из кухни. – микки, сколько раз тебе говорить? перестань вываливать свои чувства. это тяжело и, честно говоря, никому не интересно. микки моргнул, резко. лёгкие будто сжались. – я съёбываюсь, – сказал он джейми. и пошёл к двери. – сам бы хотел, – пробормотал джейми. микки хлопнул дверью.

___

это был предпоследний день школы перед летними каникулами, и микки уже рвался свалить. да, летом ему светила летняя школа, но он с довольной ухмылкой понял, что у него будет математика с галлагером. идеальный вариант: у микки это лучший предмет, поэтому он поднялся выше обычного уровня, а у галлагера — самый слабый, так что они пересекутся ровно посередине. оставалось всего два урока и он мог идти в американ конвиниенс, который линда настояла открыть через пару дней после стрельбы. микки же милкович, он не боится нариков, так что он был только за, даже если чизни и марковичу стало немного не по себе от новости. он копался в шкафчике, в основном просто тянул время. у него там почти ничего не было — книги, пара сломанных карандашей. тетрадь, украденная у какого-то песочного придурка с истории. если бы он был сосредоточен, он бы ничего не услышал. забрал бы хлам, хлопнул дверцей и пошёл. но он тянул время — и поэтому его уши дёрнулись, когда он услышал «милкович». – не могу поверить этой суке, – говорила какая-то девка. типичная школьная королева даже в нищебродской школе — волосы уложены, макияж идеальный, юбка на грани приличия. голос надменный, как у тех, кто считает себя неприкасаемыми. рядом с ней двое парней и ещё одна девка. – она что, думает, что раз она милкович, то может делать что хочет? да ей уже никто не прикрывает жопу. папаша в тюрьме, братья хер знает где. на помойке, наверное, где им и место. последовал смешок. микки ковырял пальцем пружину тетради, делая вид, что не слышит, но видел краем глаза, что они на него косились. – ну серьёзно, – продолжила она, – у них же денег ноль. они грязь. знаете, игги милкович однажды позвал мою старшую сестру на свидание? вообразите! хором посыпались «правда?» и «да ну!». микки задумался. обычно он бы уже вышел и размазал их по стене. но были нюансы. во-первых, языком чесала девка, а девок он не бил. во-вторых, ему никто не платил. мэнди не оценила бы самодеятельность. в-третьих, это был второй-с-конца день школы — кому вообще не похуй на мнение этих нулей? – эй, – сказал один из парней, понизив голос, – это же микки милкович, да? вы слышали о нём слухи? шёпот «нет» вокруг. – типа он пытался… – парень сделал толчковое движение бёдрами и жест дрочащей руки, – …со своей сестрой. поэтому семью и разделили. вот оно. микки захлопнул шкафчик и почти лениво пошёл к ним. по мере приближения парни выпрямились, выпятили грудь. девки отступили и ухмыльнулись. микки смотрел в основном на болтливого. – ты не имеешь права нас тронуть! – заверещала главная. – мой папа адвокат! мы подадим на тебя в суд! это будет нападение! микки не остановился. парни явно думали, что он скажет что-то остроумное или даст им шанс попонтоваться. но микки не был из таких. он просто подошёл к первому придурку и ударил его головой в лицо. хруст, фонтан крови, визг. парень рухнул на колени, держась за сломанный нос, кровь текла между пальцами. микки пнул его — раз, два, три. тот блеванул на пол. микки обернулся ко второму, но тот уже убегал, орущий учителю. трусы. он повернулся к двум девкам, жмущимся друг к другу. позади уже собиралась толпа. микки только поднял брови: – не думаю, что твоему адвокату-батеньке захочется защищать этот мешок дерьма. если захочет — пусть стучится ко мне. я и братья поговорим. – ты мудак! – сказала одна. микки изобразил удивление: – с кем ты, нахуй, разговариваешь? – милкович! – два учителя и четверо секьюрити уже бежали по коридору, следом довольный второй парень. микки поднял руки, слегка издевательски, и позволил увезти себя.

___

сидеть в приёмной директора для микки было нетипично. обычно он не появлялся в школе достаточно долго, чтобы его туда отправили. последний раз он был у директора в четвёртом классе. учительница вывела его в коридор, сажала и заставляла повторять слова из учебника, пока не сорвалась: «ты даже не стараешься», – притащив директора, пока те не поняли — он старается, просто читает на уровне первоклашки. дерьмовое воспоминание. он сидел у двери директора, не за драку, а потому что не мог читать, ковырял нитку на джинсах и слушал, как взрослые шепчутся: «отставание в развитии», «ну, учитывая его отца…», «домашняя обстановка». он даже услышал «типично для детей из неблагополучных семей» — и сбежал из школы, пропав на три недели, пока мать не взяла трубку. да, в начальной школе он бывал здесь часто. но после случая с миссис хопп — женщиной с укладкой из восьмидесятых — его школьная история стала дырявой и случайной. сейчас, прямо сейчас, это был его самый длинный непрерывный период посещения школы. бля, и он всё равно хреново читал, хоть и ходил на вечерние занятия. он откинулся на шаткий стул и глухо ударился затылком о стену. к директору он уже заходил — как и остальные придурки, что были замешаны. странно, но несмотря на всю его длинную речь про нулевую терпимость к насилию и про отсутствие оправданий, микки влепили всего две недели задержания. (он слышал их шёпот за дверью — директор и кто-то ещё, вроде декана. директор говорил: да мы не можем его отстранить, мы впервые видим милковича, который так долго ходит на уроки. что это будет значить, если мы скажем ему перестать приходить? если вытащим его до выпуска — это же нам в плюс.) сейчас он ждал, когда кто-то заберёт его. или стрикланд, или карп — он не знал, кому удалось дозвониться, только что это кто-то из приюта. боже, пусть карп. он не хотел видеть стрикланда с его разочарованной рожей. микки закрыл глаза, скрестив руки на груди. он даже не был ранен. того пацана, которого он отпинал, пришлось везти к медсестре. его мать влетела в школу, орала про внутреннее кровотечение и больницы — но сразу заткнулась, когда поняла, что судиться смысла ноль. с кем она судиться будет? с микки милковичем, сиротой в системе? со штатом иллинойс? со школой без бюджета? тихие шаги, шелест одежды — микки тяжело вздохнул, не открывая глаз. значит, карп. стрикланд ходил как слон, тяжело. тишина. карп ждал, пока микки его заметит. микки выдал самый драматичный и громкий вздох, открыл глаза — и увидел мэнди. микки нарочно не выдал ни малейшей реакции. не выпрямился, не поднял брови, даже не дёрнулся. посмотрел на мэнди спокойно, насколько позволяла внезапная вспышка удивления. – я не хочу, чтобы ты меня защищал, – сказала она. – я и не собирался, – соврал микки. – он говорил фигню про меня. это не имело к тебе отношения. мэнди закатила глаза. – да не умничай. – ни разу о тебе не думал, – сказал микки. – это было обо мне, дура. мэнди втянула плечи, скрестила руки. так её спина казалась ещё более сутулой, шея ещё тоньше. маленькая, закрытая поза, хотя голос твёрдый. – я о тебе тоже не думаю. микки моргнул. это… не то, что он сказал и точно не то, что имел в виду. – окей, – сказал он, не зная, что ответить. стоит ли сказать, что думал о ней часто? это странно? братья и сёстры так делают? или объяснить, что он защищал не её, а свою репутацию? или честно признаться, что он пользовался тем, что сказали про него, как поводом отомстить за неё? чёрт, всё сложно. – не думай обо мне, – сказала мэнди. голос острый. в глаза не смотрит, смотрит на пустое место секретаря. та женщина уже ушла домой. – тебе-то что? – не начинай, – сказал микки, пытаясь звучать равнодушно. кажется, удалось, потому что мэнди крепко сжала губы. они сегодня были фиолетовые, блестящие, с каким-то глянцем. она убрала волосы за уши. – я не хочу, чтобы ты меня защищал, – повторила она. – всё уже не так. уже никогда не будет как раньше. – я тебя ни разу не защищал, – снова соврал микки. настолько тупая ложь, что даже смешно: йен галлагер бы вообще не появился в его поле зрения, если бы мэнди его не защищала. и это только один случай. были и другие. например, тот, что всплыл сейчас — наверное, потому что был странно тёплым. микки вспомнил: восьмой класс, она в шестом. мэнди рядом на диване, хотя обычно избегала близости, потому что дома часто не было воды и они пахли далеко не розами. она выхватила у него стакан big gulp. – что с тобой? – спросил он. – да ничё, мудак. несколько минут молча смотрели фильм, пока она не выпалила: – ты думаешь, я тупая? – ну… немного, да, – сказал микки, по праву старшего брата. мэнди сразу расплакалась. – эй, блин, – сказал микки. – я не это имел в виду. кто тебя обижает? и да — её обижали. малькольм кешор со своей тусовкой. ржал, когда она ошиблась на уроке математики. потом пытался заглянуть под её юбку и назвал её реверс-пойнтдекстером. – серьёзно? – микки изумился. – реверс-пойнтдекстер? это всё, что он смог выдать? мэнди толкнула его. – не в этом дело. – ты его ударила? – их там толпа была. и они украли мой жезл. и карен джексон ржала вместе с ними. – это тебя так задело? – микки поднялся. – ну… – тихо сказала мэнди. – просто… мама на днях сказала пару вещей… и я хотела знать, ты тоже считаешь меня тупой? – ты не тупая, дурочка, – сказал микки и толкнул её плечом. – пойдём, найдём игги и колина. понятно, что жезл они вернули, а из кармана малькольма он вытащил пятьдесят баксов, пока тот ревел на земле. но сейчас в глазах мэнди не было ни облегчения, ни радости. никакой мэйк-апа, никакой подводки. она не носила её с тех пор, как их разделили. мэнди переступила с ноги на ногу. – как терри? – терри? – микки моргнул, впивая пальцы в локоть. – хрен его знает. я ж с ним не разговариваю. – ага, – сказала она резко. – ну да, конечно. разумеется. – с тобой чё не так? – голос микки начал повышаться. – просто… я знаю, что ты был разочарован, когда его забрали. – кто тебе сказал? – никто. я и так знала. – я не был разочарован! мэнди покачала головой. глаза сузились, плечи распрямились чуть-чуть. – мама обо мне говорила? микки вспомнил письма. аккуратный почерк. эти строчки: если бы ты просто запирал свою дверь… – нет, – сказал он. – ни разу тебя не упоминала. подбородок мэнди дёрнулся вверх. она посмотрела в потолок, потом вниз, на пустой стол. голос чуть шероховатый, но слёз нет. – правда? – думаю, она о тебе давно забыла, – сказал микки. – так же, как ты пытаешься забыть о нас. – так же, да? – сказала мэнди. шероховатость исчезла, оставив горечь. – да ты ни хрена не понимаешь. ты вообще ничего не знаешь о том, через что я сейчас прохожу. микки не знал, что ответить. поэтому повторил: – я тебя не защищал. – да, теперь я вижу, – сказала мэнди. – ты меня не защитил, когда надо было. – мы вообще об одном и том же говорим? – пошёл ты, – прошипела она. – конечно об одном. – окей, медленнее, – сказал микки. – ты про то, что я отпинал того пацана? но я же тебя защищал. мэнди издала смешок. – с тобой всегда одно и то же. абсолютно одно и то же. мне плевать на этих школьников. пусть подавятся. дело не в них. – окей, я сейчас вообще не въезжаю. он увидел удар заранее и не стал уворачиваться. это был что-то между пощёчиной и ударом кулаком. голова резко ушла в сторону, он чуть не свалился со стула. обидно, но удар у неё получился мощный. – пошёл ты, – сказала мэнди. волосы метнулись по её лицу. – просто… знаешь что? пошёл ты. не хочу, чтобы ты меня защищал. сама справлюсь. не хочу, чтобы ты говорил обо мне, думал обо мне… даже не смотри на меня. не выношу, когда ты на меня смотришь. микки не поднялся. просто прижал ладонь к лицу, к горячей щеке. мэнди шумно вдохнула. – не смотри, – сказала она, взгляд далёкий. руки скрестила ещё крепче. потом резко развернулась, почти выбежала к двери. замерла на секунду. обернулась: – и когда будешь говорить с терри… – пауза, рваная, болезненная. – не упоминай меня. я не хочу, чтобы он когда-нибудь смотрел на меня снова. и ушла. микки не знал, сколько просидел так. может, минуту. может, пять. когда карп наконец вошёл, увидел синяк и протянул свист. – ух ты, малец. знатная шишка. – ага, – сказал микки. больше нечего было сказать.

___

милая мэнди, это четвёртое письмо, которое я тебе пишу. я начинаю отчаиваться. микки сказал, что ты не ответила ни на одно из моих посланий. я так тебя люблю, и мне так тяжело быть отрезанной от своего любимого ребёнка. я хотела рассказать тебе эту новость лично, но пока ты не согласишься со мной встретиться, мне остаётся писать. мэнди, у меня чудесная новость: я беременна. это чудо-ребёнок. терри смог подарить мне ещё одного малыша перед тем, как попасть в тюрьму. как женщина, ты можешь представить… микки смял письмо, не дочитав, и бросил в мусор. лёг на койку, уставившись в сетку нижней стороны верхней. он думал в основном о матери. думал — почти фантастически — а вдруг он спас ей жизнь? что было бы, если бы он попал в исправиловку? если бы лора вернулась домой с пузом, а терри был бы на свободе? что бы случилось? попыталась бы она убедить терри, что ребёнок его? поверил бы он? микки зажмурил глаза. пытаясь оправдать себя, пытаясь найти хоть что-то хорошее во всей той жопе, которую он устроил всем вокруг, он представлял альтернативную вселенную: микки в ювеналке. терри дома. лора приходит с животом. терри сразу понимает, что ребёнок не его. видит через её платья, через её оправдания. убивает её. микки сидит взаперти, не может помочь. выходит летом — в дом без матери. но эта фантазия была всего лишь попыткой микки дать себе скидку. он понимал: терри бы никогда не убил его мать. никак. нет такой вселенной, где это правда. как бы микки ни пытался убедить себя, что он, возможно, спас ей жизнь, как бы ни пытался поверить, что его признание марковичу привело всех к лучшему варианту… ему приходилось смотреть правде в глаза. правда такова: микки милкович не сделал жизнь лучше ни одному человеку.