Etherized Against the Sky

лето в чикаго было густое и влажное, с тяжёлым, удушливым воздухом. это была та самая погода, когда пот выступает на лбу, как только выходишь на улицу, когда без кондиционера просто мучаешься. в групповом доме хоть что-то было хорошее: центральный кондиционер. микки, колин и игги часами сидели, сгорбившись над напольными решётками, чаще всего игги пытался обмахивать прохладным воздухом свои горячие яйца. однажды, к общему отвращению, он даже стянул штаны и подставил их прямо под поток, несмотря на то, что колин врезал ему в плечо. дата съезда колина была назначена на середину лета. он должен был уйти раньше, но стрикланд выбил ему ещё пару недель, чтобы тот успел найти нормальную квартиру. колин вытащил микки и игги посмотреть на место, куда собирался переехать после того, как съедут нынешние жильцы. это была дыра в гнилой части города. недалеко от дома милковичей, в старом облезлом здании. краска облупилась, местами полностью слезла, замки были сломаны, а устойчивый запах травы стоял в воздухе. колин любил это место с такой страстью, что пытался скрыть. он показывал им всё подряд: маленькие почтовые ящики-замочки, скрипучую лестницу, ведущую наверх, даже постучал в дверь, пока нынешние жильцы не открыли им и тоже не провели экскурсию. каждый раз, когда они останавливались, чтобы оценить очередную «достопримечательность» — фальшивые латунные ручки, куча розеток — колин вытирал улыбку с лица, пытаясь сделать вид, что он серьёзен. в какой-то момент игги сказал: – эй, это окно нормально открывается, это даже круто. у батиной хаты такого не было. и колин тут же воодушевился. – ага! это окно хотя бы не в стену упирается! я могу чё-то видеть! – а потом, помолчав, уже ровным тоном, – ну… пофиг, короче. всё заебись. это была тесная однушка: кухня, гостиная и один санузел. даже душа не было, только грязная ванна, но колин пожал плечами: «я всё равно не особо часто моюсь.» он был взволнован переездом так, как микки никогда раньше его не видел. сидя на заднем крыльце дома группы и передавая друг другу украденный косяк, колин тихо пробурчал: – не знаю, чувак. чувство такое, будто я, ну, типа, независимый буду, что ли. не придётся возвращаться к маме. и это было главным плюсом: подальше от лоры милкович. джейми начал звонить в группдом, в голосе – ниточка паники. – фрэнк галлагер крутится вокруг, мужик, – говорил он приглушённо, чтобы его не услышали. – шейла джексон даже из дома выходить начала, так что может, он просто ищет, кого подоить. но у нас нихрена нет, чувак. дом – полная жопа. стало даже хуже, чем когда батя тут был. одри заговорила, что, может, нам у её родителей пожить. – фрэнк галлагер? – микки накрутил телефонный провод на палец. – ты не думаешь… – боже, только представь, – застонал джейми. – полу-милкович, полу-галлагер? батя бы вышвырнул младенца из окна сразу, как увидел бы. – фрэнк раньше появлялся? – я бы заметил. надеюсь, это не его. тем временем микки исправно ходил в летнюю школу. как он и думал, их запихнули в душную комнату, такую жаркую, что один из упоротых откинулся от теплового удара в раскалённый вторник. все таскали здоровенные бутылки воды, а девчонка за соседней партой приносила пакет льда, прикладывая к лбу, пока он неизбежно не таял. единственное хорошее в летней школе было то, что галлагер учился с ним на математике. они оба сидели в дальнем углу, микки занял самую заднюю парту, а галлагер по ошибке сел перед ним. микки наслаждался возможностью его троллить: пинал стул, тыкал сломанными карандашами в шею, пока йен не разворачивался и не шипел: «ты не в третьем классе, ублюдок». микки довольно ухмылялся и продолжал, пока галлагер снова не оборачивался. однажды, когда было особенно невыносимо и весь лоб тек, микки стянул обувь, пытаясь сделать это незаметно. между спинкой и сиденьем был зазор, а у галлагера штаны были чуть тесноваты — и это дало микки идеальный шанс просунуть палец ноги ему в задницу. йен взвизгнул так, что все на него обернулись, а он покраснел и пробормотал: «извините, эм, паук?» после уроков галлагер запрыгнул ему на спину, они повозились, посмеялись, и йен сказал: – рано или поздно мне реально надо всё это выучить, придурок. – он грубо его поцеловал, а микки нежно припечатал йена в шкафчики. теперь микки уже не мог притворяться, что они «немного» проводят время вместе. они тусили постоянно. когда микки не был в школе или на работе — он был рядом с галлагером: сидел в кабинке его захудалой бургерной и пил бесплатную воду, пока йен сквозь натянутую улыбку не шептал: «ты меня уволишь, сучара»; или они шли в тот кинотеатр, где вымерший смотритель даже не пытался проверять билеты; или торчали у алиби, пока кев не открывал дверь со вздохом: «я налью вам, только перестаньте выглядеть такими подозрительными». они пробрались на игру соксов, где микки толкнул йена в плечо, жуя хот-дог, по большей части чтобы почувствовать силу его руки. ещё как-то они принесли с собой в метро шесть бутылок пива и пили из бумажных пакетов, позволяя поезду везти их куда угодно, пока не вышли и не сели на встречный. они много трахались, но говорили ещё больше. галлагер всё ещё вставлял свои маленькие занозы: – только не беги к марковичу жаловаться, – после того, как они вломились на стройку и жгли костёр в мусорной бочке, грея пирожки; – даже копу кличку придумал, – когда они смотрели грязного гарри, и микки весь фильм стебал клинта иствуда; – эй, а как там мэнди? – на случай, когда микки назвал фиону стервой и йен обижался. иногда в этих словах была злость: – слушай, я могу называть фиону как хочу, она мне сестра, но тебе нельзя! она просто пытается мне помочь! – но со временем занозы становились скорее мелочными, чем болезненными. медленно, очень медленно, трещины затягивались. микки начал… надеяться. надеяться, что однажды в йене что-то сдвинется и он забудет, что микки пошёл к копам, даже если сам микки забыть этого не сможет. в июле, когда половина лета пролетела в тумане из надежды и пота, случилась суббота, когда они сидели на задних ступеньках дома галлагеров. фиона валялась без сил наверху, дебби и девчонка из соседнего дома (эстер? этель?) занимались чем-то вроде детского сада. микки изо всех сил пытался не пялиться на йена. это было почти невозможно, потому что они оба разорвали морозные эскимо из галлагеровского древнего холодильника. микки не понял, какую ошибку совершил, пока не увидел, как галлагер облизывает вишнёвый лёд. губы у него стали ярко-красными, греховно сочными, выглядевшими слишком, слишком заманчиво. микки сомневался, что его зелёные губы выглядят так же, хотя… он откинулся на перила, пытаясь казаться непринуждённым, и провёл языком по губам. невозможно было не почувствовать удовлетворения, когда взгляд йена тут же отпрыгнул к его рту, когда йен выдохнул тихо, будто взволнован. микки сделал вид, что не замечает, как галлагер поправляет штаны. рядом плескались дети в маленьком бассейне галлагеров. один мелкий козёл даже брызнул на микки, когда проходил мимо. ну, ладно, микки не возражал — было душно как в аду. – хай, йен, – сказал темноволосый мужчина, которого микки до этого не видел, выходя из-за дома к ступенькам. – хай, стив, – сказал йен. – фиону ищешь? ага, этот тип был из рассказов галлагера. микки поднял бровь, глядя на йена, и тот лишь сжал губы, подтверждая. микки ухмыльнулся и прикурил. – ты был прав, – сказал он. – выглядит как маленькая сучка. галлагер кивнул и потянулся за сигаретой. они передавали её туда-сюда несколько минут, пока микки не заметил, что задний двор постепенно заполняется всё большим количеством людей — сначала дети, понятно, но затем внезапно появились кев и ви, оба подбадривающие ту девочку (которую они называли этель) попробовать залезть в бассейн, потом лип объявился с карен джексон, фиона вышла на улицу и захлопнула дверь перед лицом стива, и в какой-то момент всё это разрослось в полноценную вечеринку в стиле галлагеров, изменения такие быстрые, что у микки будто хлестнуло по шее. – йен, микки. – лип занял одну из ступенек чуть ниже микки. он вздохнул и вытянулся, полностью перекрыв проход, даже улёгшись на правую ногу йена. йен раздражённо шикгул и выдернул ногу, специально пнув липа в бок. – лип, – сказал микки сухо. он так и не высказал липу злость за их последний разговор, но слова липа он помнил, и выражение лица, и эту тупую самодовольную морду. блять, он даже сейчас был самодовольным, хотя причин никаких. – что у карен? – спросил йен, кивая на светловолосую девчонку, сидящую на ступеньках бассейна и разговаривающую с дебби. они наблюдали, как её лицо озарилось улыбкой, и она визгливо рассмеялась, когда один из детей окатил её брызгами. лип пожал плечами и попытался закурить. колесико не хотело искрить, и он потряс зажигалку у уха, пытаясь услышать, остался ли газ. не дожидаясь просьбы, йен протянул ему свою. – хрен его знает, мужик. хей, а где бабушка? она ещё здесь? – не уверен. – йен забрал зажигалку обратно и чуть повернулся, чтобы убрать её в задний карман. вздохнув, он вытянулся, рассеянно трогая носком торчащие из ступеньки щепки. – думаю, шейла опять забилась в дом. повезло фрэнку. для микки это было новостью. повезло микки: может, фрэнк перестанет шататься вокруг дома милковичей. кончик сигареты липа ярко вспыхнул, когда он глубоко затянулся. он долго и пристально смотрел на микки своими почти пустыми глазами, прежде чем выдохнуть облако дыма. запах ньюпортов усилился; йен уже курил такие, но у микки этот запах не вызывал негатива, пока не появился лип. микки постарался выдержать его взгляд, но лип отвернулся раньше, чем микки успел сделать из этого сцену. лёгкое, демонстративное безразличие. лип смотрел на йена. – ты вечером идёшь с гэри? йен дёрнулся, будто хотел глянуть на микки, но передумал. за последние недели он ещё пару раз пытался заговорить о мужиках, с которыми трахался — или встречался? — но микки стоял на своих границах. микки даже чувствовал себя из-за этого слегка нелепо, будто перегибал палку, но ему это помогало. будто он мог лучше разделять вещи: отдельно йена, отдельно весь тот шум в голове. – не, – сказал йен. он больше ничего не пояснил, и лип подтолкнул: – похоже, у вас там уже серьёзное. йен пожал плечами и посмотрел на ступеньки. микки чувствовал, как в груди нарастает что-то — не злость, но что-то похожее, двоюродная сестра злости, ревность, может, или… – о-о, галлагеры! кев крикнул: – кто позвал фрэнка?! – и точно: так называемый глава семейства галлагеров вывалился из-за угла дома, остановившись лишь раз, чтобы удержать равновесие у бассейна. он провёл рукой по волосам и раскинул руки, будто приглашая кого-то обнять или будто проповедник обращается к толпе. движение было кривым, неуклюжим, и фрэнк почти споткнулся, продолжив путь. к абсолютному ужасу микки, за ним спокойно шла лора милкович. она была сейчас беременна настолько, что, казалось, присела бы на корточки и вывалила ребёнка прямо тут. если линда лежала пластом с преэклампсией, то лора всё ещё была на ногах. – привет, мама милкович, – сказала ви. она, фиона и кев сидели в шезлонгах, потому что ступеньки были заняты. под кевом стул уже провисал, словно доживал последние дни. – вы к микки? – микки тут? – она огляделась и встретилась с ним взглядом. в ту же секунду фрэнк обвил её плечи рукой, но она тут же стряхнула её, бросив на него кокетливый взгляд, отчего микки захотел выколоть себе глаза. она чуть улыбнулась ви и сказала: – нет, фрэнк меня пригласил. – о. ну… ладно, – сказала ви немного неловко. она обменялась взглядом с зевающей фионой. фиона лишь покачала головой, почти никак не отреагировав — у неё было слишком много проблем, чтобы ещё и этим грузиться. микки вздохнул и закурил новую сигарету. йен протянул руку и похлопал его по колену. микки дёрнул ногой, метнув на него раздражённый взгляд. место, которого коснулся йен, будто вспыхнуло, но лора ничего не заметила, шепча что-то фрэнку, который шатался всё сильнее. фрэнк положил руки на её живот — то ли чтобы удержаться, то ли из ласки. так или иначе, лора засияла и накрыла его руки своими. этель, которая до этого обрабатывала содранный локоть у ребёнка, поднялась. – о, вы так сияеете! – сказала она. она сделала несколько осторожных шагов к лоре, положив запасные пластыри в коробочку рядом с дебби. – вы знаете, мальчик или девочка? лора погладила свой огромный живот, руки фрэнка всё ещё зажаты под её. фрэнку становилось скучно: он заметно тянул руки назад. – это господь меня удивит. микки увидел, как на всех лицах одновременно возникло осознание: лора милкович и этель не должны разговаривать. спина ви выпрямилась с хрустом, она хлопнула по груди кева, но кев уже поднимался. он громко, фальшиво рассмеялся: – знаешь, этель, может, нам стоит пойти… куда-нибудь… – это чудесный младенец, – сказала лора доверительным тоном. этель сделала ещё пару шагов, сложив руки в молитвенном жесте. – я молюсь за его здоровье каждую ночь. – я тоже буду молиться! – сказала этель, засветившись. её глаза поднялись к небу, будто она уже молилась, а потом вернулись к лоре. – мы только что вернули моего джону. я такое чувство благодати испытываю. – у тебя только один? – только?! – выкрикнул кев. – ты серьёзно?! – да, – сказала этель, игнорируя кева, хотя тот уже маячил рядом. – прекрасный джона. хотите его увидеть? – нет! – кричал кев, скрестив руки. лора даже не взглянула на кева, но чуть сдвинулась, помещая фрэнка между собой и ним, будто заслон. – я бы хотела, – сказала она, улыбнувшись. – думаю, у меня тоже где-то есть фото моих детей. моего дорогого джоуи, колина и мэнди. – так это ваш четвёртый? – сказала этель в тот же момент, когда кев возмутился: – я знаю, что у тебя как минимум ещё двое! йен уже какое-то время поглядывал на микки. микки видел боковым зрением, но избегал взгляда. йен вздохнул и вытянулся, и когда его руки опустились, левая оказалась ближе к микки. мизинец йена касался ткани шорт микки, и микки впервые за долгое время вдохнул полной грудью. это почему-то придало ему смелости. достаточно, чтобы сказать: – мам, – он потушил сигарету о перила, – может, ты уже съебёшь? – микки, – упрекнула лора. она одарила этель сияющей улыбкой. – так чудесно видеть, как кто-то столь юный предан господу. – да, – сказала этель, пока кев буквально пытался просунуться между ними, как щит. – мы с сёстрами очень сблизились с богом. правда, нас разлучили, но я пытаюсь сохранить благочестие. – твои сёстры? – глаза лоры заблестели лихорадочно. – да, мои сёстры. и мой муж, клайд. – клайд! – сказала лора, уже радостно. – вы жили в коммуне, как я. меня зовут лора. я писала клайду письма. то, что случилось, ужасно. – да ну нахуй, я это не вывезу, – пробормотал микки. – пошло всё. – он поднялся и ушёл на кухню. йен даже не пытался скрыть, что следует за ним. микки упёрся руками в столешницу, закрыл глаза и дышал. он пытался отключить звуки снаружи — тонкий голос этель, громкий голос матери. – пойдём, – сказал йен, обнимая его за талию. микки позволил, хотя кто угодно мог зайти и увидеть их. – пойдём наверх. свалим от этого пиздеца. микки кивнул почти вслепую и последовал за йеном в пустую спальню. в доме никого, жара стояла глухая, и йен аккуратно закрыл дверь за собой, дверь щёлкнула глухо и уверенно. микки наполовину развалился на кровати йена, рассеянно проведя рукой по волосам. – это полнейшая хуета. йен утвердительно хмыкнул и сел рядом, позволяя их ногам соприкасаться. спустя секунду йен смело положил ладонь ему на колено. микки не возражал. внизу хлопнула дверь и послышались голоса: – ви, я не хочу, чтобы они были рядом, и так тяжело сделать из этель нормального человека… – а что ты хочешь, кев? фрэнк сказал, что она может оставаться сколько угодно. – почему вообще кто-то слушает фрэнка?! ещё хлопок двери и голос лоры: – ваша девочка – настоящая радость, так приятно с ней познакомиться! микки в этот раз не позволил себе думать слишком много. он уткнулся головой в манящее углубление между шеей и плечом йена. спустя мгновение подумал «да всё нахуй» и вложил свою ладонь в ладонь йена. он держал йена за руку. он держал йена за руку. ничего педерастичнее он и представить не мог. но когда звуки снизу стали нарастать, когда к ним примешались голоса фрэнка и фионы, когда посуда явно начала лететь и лора взвизгивать так, будто в неё вселился демон, микки сжал руку йена сильнее. тембр голоса матери делал его упрямым, злым, горьким: да что она вообще знает? кто она такая, чтобы припереться в дом галлагеров, одно из немногих мест, где микки мог забыть о своей ёбаной семье, и всё испортить? правда была в том, что рядом с йеном галлагером микки забывал ненавидеть себя. в присутствии йена мир становился светлее, легче. рядом с матерью его слова и поступки впивались ему в нутро, превращали его в маленького глупого мальчика, который должен запирать свои эмоции в чёрном сердце, постоянно пыжиться, огрызаться и держать маску. с йеном не нужно было притворяться. йен не осуждал, когда микки прижимался бедром, искал прикосновений, будто голоден до них. йен даже радовался, когда микки касался его плеча, когда большой палец проводил по влажной от жара коже на затылке. йен никогда не прокомментирует, что он держит его за руку. микки переплёл их пальцы. – это ребёнок терри! – прорезалось с нижнего этажа. – фрэнк просто хороший друг и отличный отец! микки отпрянул на секунду, чтобы встретиться взглядом с йеном. хорошо, что посмотрел: йен скорчил такую рожу, что они одновременно поняли друг друга, до глубины, до самого нутра. йен второй рукой начал выводить линии по татуировкам на костяшках микки. это будто ударило током, напомнило ту ночь, когда микки впервые положил голову ему на плечо. мягкость йена против его грубости. микки метнул взгляд на их сцепленные руки и снова на йена. губы йена всё ещё были ярко-красными от фруктового льда, и микки мельком задумался, зелёные ли ещё его собственные. йен слегка улыбнулся, его зелёные глаза были открыты, приглашали, сияли так, что казалось – свет падал только на микки. – как ты смеешь обвинять женщину бога в таких мерзостях! микки глубоко вдохнул. йен был безопасным местом. йен был безопасным так, как микки никогда не чувствовал себя. йен был… йен. и это всё, чего микки хотел. микки хотел йена. – это была коммуна, не культ, и я никогда не согрешу так, как ты намекаешь! я не грешница! мои дети не грешники – как ты смеешь утверждать, что кто-то из моей семьи мог бы совершить деяние, не освящённое господом! микки осторожно разъединил их пальцы и коснулся ладонью затылка йена. кожа была мокрой от жары, мелкие волоски пропитаны потом. его шея ложилась в ладонь микки так, будто создана для этого. глаза йена расширились — он всё понял правильно. – моя семья чиста! вы, галлагеры, никогда не сможете такое сказать! микки прижался губами к облизанным фруктовым льдом губам йена. это было целомудренно, мимолётно, почти касание. он отстранился через секунду и встретился с йеном взглядом — тревоги, страхи, мысли, ненависть исчезали. глаза йена были полуприкрыты. он выглядел ошеломлённым, но счастливым. микки это понравилось. ему понравилось быть причиной этого счастья. микки наклонился снова. смутно он понимал, что мать продолжает визжать внизу, но это уже не имело значения. микки целовал прекрасного парня. целовал, и целовал, и целовал. их губы оставались закрытыми, но микки всё равно чувствовал вкус, искусственную вишню, и потому гнался за йеном, когда тот откинулся за воздухом. йен тихо выдохнул, и этот выдох коснулся лица микки, от чего губы у него сами растянулись в улыбку. йен галлагер был таким же сладким, как в тех запретных фантазиях поздно ночью. микки наклонился снова. и снова. тон изменился, когда он осторожно провёл языком по губам йена, красное к зелёному. микки никогда не целовал ни парня, ни девушку. ему нужно было несколько попыток, чтобы найти правильный угол, чтобы их носы не сталкивались. но это изучение было приятным. микки отстранился, и йен пробормотал между короткими поцелуями: – ты такой охуенно горячий. микки провёл линию поцелуев по его крепкой челюсти за такие слова, потом спустился к шее, к тем самым сухожилиям, которые столько раз хотелось тронуть, и оставил звонкий поцелуй в том углублении, куда дважды клал голову. он снова нашёл губы йена, коснулся языком, отступил, когда понял, что слишком резко. рука йена легла ему на затылок, взъерошив волосы, пальцы прошлись по ним. вторая рука никак не могла успокоиться — то хватала его за бедро, то за одну из мягких складок у талии, то легко скребла по спине. микки был в йене много раз, они трахались, дразнили друг друга, но сердце микки никогда не колотилось так. даже когда ему было трудно дышать. это было как кроличье тук-тук-тук, только вместо звука в голове звучало: йен-счастлив-йен-счастлив. он отстранился и тихо рассмеялся. не знал, почему, но всё тело было лёгким, воздушным, и он не мог удержать всё это счастье внутри — оно выливалось, не удерживалось. йен улыбнулся. откровенно, открыто. они не знали, что сказать. может, и не нужно было слов — момент, и зачем его определять? йен ещё секунду гладил волосы микки, пальцем прошёлся по раковине его левого уха. от этого микки преувеличенно поёжился, чтобы растянуть улыбку на лице йена шире. обе руки микки легли на колени йена, и он начал тянуться к нему снова — дверь распахнулась. – йен, нам бы пригоди– ой. всё происходило так медленно, как будто он двигался в патоке. он медленно повернул голову, увидел фиону в дверях. одна рука у неё была на бедре, другая застыла у лица, потом неловко опустилась на косяк. – я не думала, что… помешаю, – сказала она, глядя между ними. йен уже убрал руку с головы микки, но сам микки, не по характеру своему, так и не убрал ладони с его ног. – я сейчас, – сказал йен. – дай минуту. фиона строго посмотрела на микки: – ты тоже нам нужен. твоя мать – сущая катастрофа. микки фыркнул: – да мне это можешь не говорить. ага. фиона ушла, оставив дверь приоткрытой — недвусмысленно посмотрев на йена. повисла приторная тишина. они переваривали случившееся. у микки в голове было мало чего, кроме мыслей о йене. ему хотелось поцеловать его снова, хоть они и должны были идти вниз. пусть фиона, ви, кев и фрэнк разбираются с лорой. лора даже имени его не вспомнила — значит, он точно не нужен. микки не знал, что творилось в голове йена. он надеялся, что его мозг тоже был полный микки, как у него — полный йена. но йен выглядел задумчивым, когда положил руки поверх рук микки на своих коленях. – не тот эффект, которого я ожидал, – сказал йен. он провёл пальцем по татуировкам на костяшках микки. – я думал, ты больше психанёшь, если кто-то нас увидит. не в ту сторону, в какую микки думал, что тот поведёт разговор… но ладно. логично. микки и правда был дёрганым. – может, позже и психану, – честно сказал микки. – но… много народу уже знает о нас, йен. меня они волнуют больше, чем твоя старшая сестра. йен мягко улыбнулся. – ты изменился, – сказал он. когда микки нахмурился, йен добавил: – в хорошем смысле, думаю. ты просто… стал менее злой? или это не то слово. более открытый, наверное? микки пожал плечами: – не знаю, что тебе сказать, чувак. микки не смог выдержать его взгляд, не смог вынести эмоций в голосе йена, когда тот сказал: – тебе ничего не нужно говорить, микки.

___

– какого хуя, чувак, – в панике тараторил колин. – что вообще происходит? – воскликнул игги в такой же панике. микки, не в силах дышать и сидя на полу туалета группы, размазывал слёзы и сопли о бедро колина. колин издал растерянный, тупой звук и положил руку ему на затылок, прижимая микки лицом к своим джинсам, чтобы никто не видел его с заплаканными глазами. – чувак, ты что, сдыхаешь? игги, мне кажется, он реально сдыхает. – да он выглядит так, будто сдыхает. глянь на него. он вообще не может дышать. микки замахал на них рукой, чтобы они оба просто заткнулись нахуй, но он неловко сидел на полу и только сильнее вдавливался в колина. колин дважды пытался присесть рядом, но микки шлёпал его по ноге, пока тот не понял, что надо стоять. микки не собирался быть тряпкой – он не собирался класть голову на плечо собственного брата, какого хера. своего грёбаного брата, из всех людей. это случилось поздно вечером, после того, как микки наконец вытолкал мать из дома галлагеров и довёл её обратно к милковичам после всего, что там произошло. он успел вернуться в группдом до комендантского часа и нашёл игги и колина в общей комнате, те смотрели старый выпуск «я люблю люси». явно не их выбор, но тот странный пацан, который пах мочой и носил зелёные ботинки, был там, а он, кажется, помешался на дэси арнасе. микки сел рядом, и они все пили это тупое чернично-лимонадное пойло из столовой, потому что алкоголь запрещён, и всё ощущалось странно домашним и простым. эпизод был тот, что микки уже видел (ну а что, то, что это не их выбор, не значило, что микки не любит это шоу), и микки позволил мыслям унести его. ошибка. большая ошибка. потому что внезапно он подумал: о боже, блядский хуй, фиона знает. фиона, которая каждый раз морщила нос, будто поймала тухлый запах, когда открывала дверь и видела там микки. фиона, которая думала, что незаметно, когда отводила маленькую дебби в сторону и шептала: «эй, будь поосторожнее с ним, ладно? просто смотри в оба». будто он что, собирался издеваться над маленькой девчонкой? фиона, которая, по правде, никому бы не сказала. фиона, которой можно доверять, которая ради брата пойдёт на край света, даже если для этого надо промолчать, что у него что-то с милковичем. но дело же не только в фионе. их было куда больше. фионa галлагер. тoни маркович. чизни. кэш кариб. линда кариб. все проклятые дети линды. лип галлагер. йен галлагер. мистер стрикланд. и это были только те, кто точно знал. были ещё те, кто догадывался. его терапевт, нуй, начинала подозревать. «мы уже много раз проговаривали разговоры с мэнди, – говорила она две недели назад. – почему бы не поговорить о твоих текущих романтических отношениях? как у…» она постучала фиолетовой ручкой по папке и замолчала, задумавшись. «как у них дела?» – сказала она, не делая акцента на «них», но микки всё равно заметил. он ответил, обороняясь: «у меня нет отношений», и нуй лишь кивнула, её ручка всё так же отбивала ритм. или как насчёт карен джексон? вдруг она притворялась, что спит, в то утро. может, другой брат йена тоже знает, он был в комнате и мог подслушать. вдруг они были недостаточно тихими, вдруг все слышали разговор микки с липом. фионa наверняка рассказала бы своей соседке ви, правда? хотя микки был в этом не уверен. галлагеры не из тех, кто болтает о том, что их не касается. но всё возможно. фиона могла сказать ви, а ви бы сказала кеву, своему почти-мужу. в этом микки не сомневался. если ви знает — кев знает. читали ли другие копы отчёт, который написали маркович и чизни, до того как они его запрятали? читали ли люди ту газетную заметку, сопоставили факты о нём и галлагере? как сделал стрикланд. а что если где-то есть тёмная фигура, кто-то незнакомый, кто знает? что если он встретит человека, который знает, а микки даже не поймёт, что тот знает? и что тогда? это была целая паутина, гигантская, разрастающаяся сеть, становившаяся больше с каждым днём. а что если кариб рассказывал в тюрьме? и это дошло до его отца? что если отец знает? конечно, он был свободен от терри до двадцати двух. и да, возможно, он наслаждался этой свободой слишком сильно, возможно, терял бдительность. ладно, точно терял бдительность. прошло почти девять месяцев с тех пор, как он видел отца, и девять месяцев без терри заставили микки чувствовать себя безопаснее, увереннее, более готовым на поступки вроде того, что было сегодня. но терри не исчез из его жизни навсегда. это временная передышка в лучшем случае, смертный приговор — в худшем. и что он вообще делает с йеном галлагером? да, они тусили, но оба аккуратно избегали любых ярлыков. йен всё ещё встречался с тем парнем гэри, хотя микки был уверен, что тот уже забыт. йен был вял в разговоре о гэри, когда лип спрашивал, и наверняка йен поймёт смысл поцелуя, поймёт, что это был сигнал. неважно, что раньше ярлыка не было. микки милкович поцеловал йена галлагера. это факт. чистый факт, и он менял всё. если микки продолжал сводить всё к фактам, к голым фактам, то оставалось вот что: йен галлагер делает его счастливым. он не ненавидит себя рядом с йеном. он чувствует себя хорошо, так хорошо, как никогда не думал, что сможет. свободно. он никогда раньше не чувствовал свободы. ни под давлением отца, ни под тенью матери, ни в районе, где за его ориентацию его бы демонизировали. он чувствовал свободу — и хотел продолжать это чувствовать. почти девять месяцев. меньше года, но почти три четверти пути. девять месяцев. это долго для шестнадцатилетнего, который стал семнадцатилетним. девять месяцев, девять месяцев медленного превращения удушья и паники в чувство свободы, в чувство счастья. он думал, что может отдать многое, даже годы своей жизни, чтобы сохранить это чувство свободы. чтобы сохранить йена галлагера. микки не хотел говорить это — даже думать не хотел — но это чувство может быть чем-то вроде любви. и именно эти мысли накапливались, накапливались, пока вдруг не перекрыли дыхание. вопросы: что если отец знает? и люблю ли я йена галлагера? и свободен ли я наконец? он вскочил с дивана, дыхание его обрывалось резко и больно. он шатался к двери. колин и игги подняли глаза на его внезапный уход, потом оба вскочили. колин сказал: – бля, микки, ты в порядке? хуёво выглядишь. микки едва успел выдохнуть: – да, норм, – проходя через дверной проём игровой, цепляясь пальцами за косяк, чтобы удержаться. нужно было добраться до туалета. если он доберётся, он сможет закрыть дверь и тихо научиться дышать, никто ничего не узнает. но колин и игги пошли за ним. – ты чё, набухался? – спросил игги. – ты идёшь, как будто вообще не можешь идти. – трезвый он был, когда пришёл, – пробормотал колин. в его голосе было что-то странное, что микки слышал очень редко, и он внезапно понял: это было беспокойство. по какой-то причине это ухудшило всё, стало только хуже — осознание, что брат волнуется настолько, что идёт за ним. оба его брата, господи нахуй боже. он уже хрипя глотал воздух, потому что лёгкие просто не раскрывались. сердце колотилось как бешеный отбойный молоток, так сильно, что он был уверен – оно бьёт по рёбрам, потому что да, рёбра реально болели. он чувствовал, что умирает. правда ведь? он умирает. о боже, он умирает, умирает в этом долбаном доме, что за херня, как так, как это конец, как он может умереть здесь, какого хера что за херня что за херня что за херня… – нихуя себе, – сказал колин. он подхватил микки, несмотря на то что тот отбивался, и взял почти весь его вес на себя, таща к туалету. игги включился в режим защиты. – разойтись, нахуй! валите! – орал он на всех, кто оказывался рядом. было уже после комендантского часа, дом был забит, парни толпились в коридоре, но в итоге все разбежались от ярости игги. микки хотел сказать ему заткнуться, что он только привлекает к ним внимание, но не мог говорить. колин просто выбил дверь в ванную. там был какой-то пацан, но игги уже двинулся на него. микки видел лицо игги: перекошенное, он готов был наброситься, и пацан быстро выпалил: «я ухожу, сорян!» – и убежал. игги проследил, закрыл дверь и повернулся, будто готовился удерживать её от тарана. микки рухнул на пол, и вот они здесь – два брата в панике и спорят, что делать. – может, ёбнуть его по голове? – сказал игги. – может, это всё перезагрузит. как телевизор, знаешь. иногда надо пару раз вмазать, и он начинает работать. – нет, – выдохнул микки. – нет. – может, это инфаркт? – сказал колин. – хотя, когда это инфаркт, человек вроде бы уже мёртв. это какой-то слишком длинный инфаркт. – может, позвать стрикланда? – нет! – выпалил микки. слово вылетело с огромным трудом и прозвучало сипло. оно приглушилось джинсами колина. поза вышла дурацкая: микки упёрся лицом в бедро колина, опасно близко к его члену, но это было в тысячу раз лучше, чем, блять, типа, обниматься с колином, или ещё какая-нибудь хуета. чёрные точки стали теснить обзор. это был плохой приступ. очень плохой. – я щас его ёбну, – решил колин. микки не успел ничего сказать, как колин уже двинул ему по голове. микки дёрнулся и чуть не отлетел. он успел подставить руки, чтобы не врезаться лицом в пол, но теперь братья видели лицо, которое он пытался скрыть. – охренеть, – пробормотал игги. – он плачет. он реально плачет. – не думаю, что удар сработал, – буркнул колин, пока микки пытался одновременно прийти в себя и вдохнуть. он смотрел на свои руки — бледная кожа на фоне розовой плитки — и впечатывал пальцы в пол, пытаясь выровнять дыхание. – ударь ещё. наверно, недостаточно сильно. в дверь постучали. – парни? – это был мистер стрикланд. микки не видел колина, но по лицу игги было понятно — они обменялись паническими взглядами. – э, мы тут! – крикнул игги, нервно прохаживаясь у двери. – не входите! пауза. дверная ручка дёрнулась. – почему дверь закрыта? откройте. – извините, сэр, мы… – игги посмотрел на микки, будто тот мог помочь придумать оправдание. микки уткнулся лбом в мерзкую плитку, сосредотачиваясь на том, чтобы не вырубиться. – сэр, мы срём. везде. э… сэр, тут всё в говне. жидкое говно, как там оно называется? понос, сэр. кругом понос. с той стороны последовала длинная, отвращённая пауза. – вы трое заболели? – спросил стрикланд. – да, сэр, – сказал игги, с облегчением поймав оправдание. – мы съели что-то хуёвое. э… – он снова глянул на них. – улиток? – улиток? – прошипел колин. – почему, блять, улиток? – не знаю, это же типа что богатые жрут иногда? и травятся? – мы не богатые, какого хера улитки? скажи что-нибудь другое. он подумает, что это подозрительно. – э… – начал игги, замявшись. – э, мы жрали сырых улиток на тротуаре, сэр. как небогатые. с той стороны повисла тишина, но теперь недоверчивая. – вы ели улиток с тротуара, – сказал стрикланд плоским тоном. – да, сэр, – сказал игги. – это идея колина, сэр. он тупой, я сам не знаю, что у него в башке. – мудак, – прошипел колин. он повысил голос: – сэр, это улитки игги, он тупица. – там всего две туалетные кабинки, – сказал стрикланд тем же ровным тоном. – что вы трое там делаете, если кабинки только две? игги провёл рукой по волосам. – сэр, колин срёт на пол, как животное. – я ни хера! сэр, это игги. он срёт в раковину. – нет! – еблан! игги выглядел так, будто сейчас кинется на колина, готовый начать драку, но в этот момент микки издал какой-то сырой, сдавленный всхлип. оба замерли, и колин присел, кладя руку ему на спину. – э… ну… вот так, – сказал колин. – и что это должно сделать? – прошипел игги. – не знаю, в каком-то шоу видел. разве не так люди перестают реветь? – это самая тупая хуйня, что я видел, придурок. – парни! – подождите, я сру! – заорал игги. – ебана мать, могу я хоть раз нормально посрать?! на секунду стало тихо, а потом, с грохотом, стрикланд врезался в дверь. дерево треснуло под его весом и силой. игги и колин подпрыгнули. колин полуприкрыл микки собой, бормоча: «сука, сука», – а игги сделал какое-то странное нерешительное движение. стрикланд спокойно переступил через сломанную дверь и вошёл в ванную. в коридоре толпились пацаны, совсем не скрываясь, и игги сделал им такой жест, что они мгновенно разбежались. он занял позицию в дверном проёме, выглядывая в коридор, будто решил охранять вход. стрикланд направился прямо к микки, но колин резко встал. – оставьте его, – сказал он твёрдо, смело. он встал перед микки, скрестив руки. микки наблюдал снизу, уже дыша чуть легче на фоне всего хаоса. – я вам не дам к нему лезть. стрикланд остановился. вышла небольшая дуэль взглядов: стрикланд, здоровяк, только что выбивший дверь; и колин, заметно меньше его. но колин не шелохнулся. – я собираюсь помочь ему, – мягко сказал стрикланд. пауза тянулась, пока колин наконец не увидел что-то в лице стрикланда. он кивнул и отошёл, давая пройти. стрикланд присел рядом с микки, а колин завис рядом, почти тревожно крутясь, скрестив руки и постукивая ногой. стрикланд положил свою огромную лапу на шею микки и усадил его ровно. наклонил ему голову между колен. – почти прошло, – сказал он. – помнишь, как я учил тебя дышать? давай так же. следуя его ровному голосу, микки начал дышать: вдох-выдох, вдох-выдох. в какой-то момент колин тоже сел рядом. ничего не сказал, просто прижал свою голень к голени микки, и от этого прикосновения один из его вдохов сорвался дрожью. когда дыхание нормализовалось, микки отклонил голову к стене и закрыл глаза. теперь, когда всё прошло, в животе начинал подниматься стыд, но в целом он чувствовал только усталость. – что произошло, сэр? – тихо спросил колин. – хм, – сказал стрикланд. микки почувствовал его взгляд. затем стрикланд так же тихо продолжил: – у твоего брата панические атаки. – нет, блять, – пробормотал микки. оба проигнорировали. – что за панические атаки? – колин положил руку на плечо микки, пытаясь успокоить, и микки… не стал её скидывать. странно. но это заземляло его, вытягивало из той отстранённости, которая всегда накрывала после таких приступов. – это эпизоды сильного страха, – сказал стрикланд, уже как преподаватель. – у многих людей такое случается один-два раза в жизни, если вообще случается. но иногда сильный стресс запускает паническое расстройство, и приступы становятся регулярными. – но мы смотрели «я люблю люси», – сказал колин. – в этом шоу вообще нет ничего пугающего. – такие эпизоды могут накрывать внезапно. или, возможно, сегодня был стресс. – микки, – сказал колин тихим тоном, таким, каким он говорил с напуганными животными, – ты… у тебя такое уже бывало? несколько секунд микки думал соврать. но они оба его защищали, и колин позволил ему прятать лицо у себя в бедре, и игги стоял у двери, чтобы никто не глазел. так что упрямо сказал: – с тех пор, как меня подстрелили. стрикланд кивнул. – выстрел – вполне тянет на травмирующее событие. – подожди, – сказал колин. – как часто у тебя эта херня? – не считаю, – сказал микки. – но дохуя. – ладно, – сказал колин встревоженно. – ладно, всё нормально. эм, мистер стрикланд? что нам делать? скорую вызывать? – нет, – сказал стрикланд. – только если он ударится головой или ещё что-то. обычно эпизод сам проходит. помогайте ему дышать. похоже, у него сильно перекрывает горло, и воздух плохо проходит в лёгкие. дышите рядом, разговаривайте. иногда тело вырубает человека, чтобы нормализовать дыхание. постарайтесь усадить его. послышались шаги. микки открыл глаза – игги присел перед ним. резким движением схватил его за волосы, удерживая голову, и начал вытирать его лицо бумажными полотенцами, уклоняясь от слабых попыток микки ударить. – ты выглядел пиздец как тупо, – сказал игги оборонительным тоном. он не смотрел в глаза. – я просто пытаюсь сделать, чтобы ты выглядел менее тупо. это не какая-то гейская фигня. – ты можешь помогать брату, игги, – мягко сказал стрикланд. – никто тебя за это не засмеёт. – всё, – сказал колин. – хватит, блять. момент окончен. я пойду… куда-нибудь. – можем пострелять, – с надеждой сказал игги, выкинув полотенца. – долбоёб, уже комендантский час, как мы выберемся? – не знаю, мудила, твои предложения? – не знаю, придурок. – назови меня придурком ещё раз, придурок! – придурок! – ах, всё, пиздец! колин встал и толкнул игги, игги толкнул в ответ, а стрикланд вздохнул и поднял микки на ноги. – пусть сами разбираются, – сказал он, выводя микки из ванной.

___

через четыре дня микки шёл к американ конвиниенс. братья уже пришли в норму после того, как колин поставил игги фингал, а игги так ударил колина по руке, что у того вздулся синяк размером с апельсин. никто с тех пор об этом не вспоминал, и микки это устраивало. отношения с галлагером… были отличные, просто охуенные. в понедельник он подкараулил его после уроков, затянул в кладовку для техперсонала, и они целовались, пока галлагер не кончил, трясь о его бедро. а потом сунул руку в его шорты и дрочил так яростно, что микки кончил с закатившимися глазами и стонами. во вторник у обоих был выходной – редкая удача – и они шатались по району с бутылками в пакетах. каждый раз, допив, микки разбивал бутылку об тротуар, а галлагер только закатывал глаза, но с таким тоном, что было понятно: ему нравится. сегодня среда. у микки смена до самого комендантского часа, а галлагер работает на смене позже, чем вообще можно разрешать несовершеннолетнему в иллинойсе. единственное время, что они провели вместе, – их общий урок. и это раздражало микки больше, чем он ожидал. но все мысли вылетели из головы, когда он подошёл к американ конвиниенс. желудок провалился прямо в ботинки. кто бы ни пришёл громить лавку – пришли серьёзно. всё переднее окно выбито в ноль. металлическая решётка перед дверью вырвана и валяется на улице, как идеальная ловушка для шин. дверь тоже проломлена, будто в неё въехали тараном. микки осторожно вошёл, обходя крупные осколки. внутри был полный пиздец. с полок сметено всё, что пользовалось хоть каким-то спросом. свежие продукты раздавлены, перемазаны, превращены в кашу. на полу – взорванные арбузы, склизкие листья салата, покоцанные яблоки. кассы не было. совсем. только торчащие провода. стены исписаны всеми возможными оскорблениями и даже такими, которые не подходили, но звучали мерзко. он развернулся посреди магазина, оглядывая разрушения, и выдохнул. прошёл к двери, ведущей в квартиру линды – петли выломаны. неприятно холоднуло внутри: там стоял электронный замок. вверх он не пошёл. он уже знал, что там будет не то, что хочется увидеть, и не хотел оставлять отпечатки. вместо этого дошёл до ближайшего таксофона и позвонил марковичу. тот пообещал приехать. после этого худшая часть – звонок линде. она взяла после трёх гудков. – что? – рявкнула. – кто это? – это микки. она шумно вдохнула. микки услышал, как она шикнула на детей, хотя до этого их не было слышно. потом сухо сказала: – что случилось? – лавку разнесли, – сказал микки. – как сильно? микки почесал нос, смотря в пустую улицу, и сорвал пластырь: – очень хуёво, линда. всё вынесли. наверх не ходил, но думаю, что и в квартиру влезли. повисла тишина. потом раздалось фырканье. – хорошо, что я взяла всё, что нам нужно. – ага. снова тишина. потом линда тихим голосом сказала: – это ведь не прекратится, да. – могу поспрашивать, – сказал микки. – узнать, кто это сделал. собрать братьев и проучить их. – нет, – сказала она. голос звучал густо, переполненный эмоциями. микки бы всё равно не смог их разобрать, даже попытайся. – я ценю это, парень. я правда ценю всё, что ты для меня сделал. ты не обязан был делать ничего из этого. но ты держишься молодцом, и твои братья тоже, и я не хочу, чтобы ты совался куда-то и попадал в неприятности. микки проигнорировал комплимент — это было слишком тяжело для него в тот момент. комплименты тяжело принимать даже в простой день, а этот простым не был. он сосредоточился на рациональном: – что ты собираешься делать? – не знаю. мне надо подумать. я не могу вечно жить у сестры. может, продам дом, перееду в другой город, где меня никто не знает. кэш попал не в национальные новости, только в газеты чикаго. я не знаю. – она помолчала и ещё раз повторила тише, – я не знаю. в микки была часть, которая хотела спросить, не считается ли это сдачей позиций, подтолкнуть её продолжать бороться. йен галлагер наверняка бы так сделал. но не микки. нет, микки вырос в доме, где борьба была постоянной, ежедневной, и он слишком хорошо знал усталость, которая приходит вместе с этим. – я не могу приехать туда, – сказала линда. – рожать мне со дня на день. мне вообще нельзя вставать с кровати. можешь… можешь собрать всё, что возможно, в квартире наверху? и в магазине тоже. я дам тебе адрес квартиры моей сестры. – без проблем, – сказал микки. он смотрел, как к магазину подъезжает машина марковича. дверь открылась, маркович вышел вместе с копом, которого микки не знал. они стояли перед магазином, качали головами и обменивались умными словами. – микки, – сказала линда, тихо, словно не хотела, чтобы её кто-то услышал. – я не могу держать детей в таком. я должна их защищать. будь я одна — я бы справилась. но я хочу, чтобы мои дети были счастливы. я хочу растить их в безопасности. микки намотал телефонный провод на кулак. – я понимаю, линда. просто отдыхай. я всё уберу. он ждал подтверждения, следя одним глазом за марковичем и вторым копом. в трубке раздался потрескивающий вздох. микки сделал вопросительный хм? и прижал трубку ближе к уху. – ты помнишь 11 сентября, микки? микки нахмурился. – эээ… немного, наверное. – может, линде просто нужно было поговорить? может, ей было грустно и она хотела отвлечься? нуй, его терапевт, говорила, что люди по-разному реагируют на «травму». кто-то грустит, кто-то злится, кто-то тревожится. кто-то говорит, кто-то молчит. может, линда из тех, кто говорит. – что ты помнишь? – я был во втором классе. мой отец сидел в тюрьме из-за этого. когда всё произошло, мать просто взбесилась. думала, что это конец света или апокалипсис, кажется. я помню не всё – только куски. помню, как мать держала мэнди в объятиях. она кому-то названивала и плакала. не пустила нас в школу. заставила джоуи залезть в подполье, потому что подвала у нас не было. его укусила крыса. долго стояла тишина. микки не слышал вообще ничего, даже дыхания, поэтому сделал донельзя неуверенный звук, проверяя, на линии ли линда. – я не знала, что делать, – сказала она наконец, когда микки уже подумал, что нужно просто повесить трубку. – ну, после. во время я сидела дома и смотрела новости. а когда начали сообщать, кто виноват… – линда вдохнула резко и неровно. через дорогу маркович наконец заметил микки, отсалютовал странным жестом и вернулся к осмотру магазина. – ага, – сказал микки. больше и сказать было нечего. он уже был далеко за пределами своей компетенции. – в следующие дни мне было страшно выходить из дома. странно, знаешь? всю жизнь тут живу, а вдруг боюсь своих улиц. своих собственных улиц. я долго думала… снять мне хиджаб или нет. аллах поймёт. он бы хотел, чтобы я была в безопасности. – я не знаю, кто такой аллах. – бог, если проще. аллах — это бог. – о. – тогда мой отец ещё был жив. мы много говорили об этом. мой отец был мусульманином. многие думают, что я приняла ислам из-за кэша, но я мусульманка всю жизнь. я звонила отцу после всего этого, и мы говорили. я белая мусульманка, понимаешь? я могла пройти мимо. могла снять хиджаб. отец взбесился от этой мысли. сказал: «хиджаб — не клеймо. не позволяй другим заставить тебя его стыдиться». – я пыталась ему объяснить. что не в стыде дело. я просто хотела быть в безопасности. могла бы потом снова надеть. а он сказал: «не должна скрывать эту часть себя. это как если бы тебе сказали не носить крест. если ты уступишь сейчас, потом будет ещё труднее. если меньше людей будут носить его, тем, кто ненавидит это, покажется, что они победили, и они продолжат давить. они хотят чувствовать комфорт, даже если это значит заставить тебя уступать». – но разве это правда? правда? – она замолчала. – он упёрся. сказал: «это часть тебя. ты можешь пройти, но другие не могут. что это значит для тех, кого ты оставишь, заставив их чувствовать, что их стало меньше? что это значит для тех, кому придётся прятаться?» линда глубоко вдохнула. – сегодня вопросы такие: что это значит для моих детей? они не смогут пройти. чему научит их то, что я сниму хиджаб? и что это значит… что это значит… – голос стал почти шёпотом. – что это значит для подростка, который смотрит? для подростка, который чувствует, что он должен прятаться? микки не до конца понимал. – э… какого подростка? линда фыркнула: – о тебе, придурок. – а. о. слышь, пошла ты, я ничего не прячу! – смотри, – сказала линда, всё ещё посмеиваясь, – я пытаюсь сказать глубокую вещь, а ты мне мешаешь. я говорю о том, что значит «маскироваться», о необходимости, о привилегии. иногда нужно, правда. ради безопасности. поэтому ты и не совершаешь каминг-аут. но я… у меня дети, микки. я хочу, чтобы они гордились собой. чтобы не думали, что должны быть кем-то другим. чтобы не чувствовали, что должны поклоняться тому, во что не верят, или вообще ничему, только потому что какие-то идиоты связывают наши верования с насилием. но мы не про насилие. те, кто уничтожал магазин — это они про насилие. не мы. через дорогу маркович вышел из магазина и упёр руки в бока, щурясь на микки. сделал нетерпеливый знак рукой, и микки показал ему средний палец. – мне надо идти в магазин, маркович сейчас ведёт себя, как маленькая сучка, – сказал микки. – и вообще я не понимаю, о чём ты. можем продолжить потом, если хочешь. – хочу, – сказала линда. – думаю, нам есть о чём поговорить. – ну окей, чего бы нет. – спасибо, микки. я правда ценю то, что ты делаешь. микки повесил трубку и направился к магазину. маркович посмотрел на него с состраданием. – снова, да? – ага, – сказал микки, почесав голову. – похоже, это конец. – не виню её, – сказал маркович. – у неё дети. он вынул ручку и блокнот, и они уселись на бордюр, а микки медленно начал давать показания. второй коп ушёл внутрь, чтобы проверить запись с камер. примерно на середине микки спросил: – где чизни? – отпуск по случаю траура, – ответил маркович. грустная работа — убирать американ конвиниенс. маркович сказал ему не делать это одному: вдруг те уроды придут «закончить начатое». поэтому микки позвал игги и колина. игги поднялся наверх в квартиру и вернулся бледный: – не ходи туда. это… это уже не столько вандализм, сколько какое-то осквернение. это… – игги поискал слово. – жестоко. просто жестоко. это даже заинтересовало микки, но игги принёс вниз огромные пакеты, и один из них чуть не раскрылся. микки увидел внутри бумажные полотенца, пропитанные кровью. и подумал: они там, что, приносили кого-то в жертву? он посмотрел на стену и понял, что на ней нарисована свиная морда с глазами в виде крестиков. понял: свинина. понял: осквернено. и понял, что наверх он идти не хочет. у микки появилось странное чувство. была в его жизни пора — и не так давно — когда бы он сам сделал что-то подобное. он мог это представить. он говорил большинство тех фраз и оскорблений, что были на стенах. да он, блять, одно из них сказал в прошлый понедельник, толкая какого-то пацана в школьном коридоре. ему даже много не надо было: только удобный случай. как тогда, когда он был совсем мелким. помнил, как держался за руку джоуи, переходя улицу. – ты чё, ссышь, маленькая пиздюлина? – джоуи ржал, но всё равно позволил микки сжать пальцы до боли, лишь бы не отпускал. джейми тоже был там и смеялся, отвечая что-то джоуи, что-то очень обидное про микки, но, к счастью, стёртое памятью. – о, глянь, – сказал джоуи, когда они дошли до тротуара. он остановился и микки врезался ему в бок. джоуи хмыкнул и выровнял его, положив руку на плечо — почему-то это было даже успокаивающе, когда мир казался таким огромным. сколько лет было микки? он не помнил. совсем маленький. – эй, разве она не в твоём ебучем классе? – сказал джейми. микки проследил за их взглядами к маленькой девочке, сидящей на ящике у входа в продуктовый. она выглядела младше джоуи, хотя память иногда может искажать такие сцены. на ней были светлые джинсы и зелёная футболка, выделяющиеся на фоне карих глаз и тёмной кожи. волосы – в аккуратных узлах, длинные, красивые. пока они смотрели, она провела рукой по одной из кос. – ага, и она ебаная сучка, – сказал джоуи. – сидит в первом, блять, ряду и отвечает на каждый, блять, вопрос учителя. зубрила хренова, всех вокруг подставляет. – хочешь подойти? – спросил джейми. – ага, – сказал джоуи, стряхивая руку микки. микки пошёл за ними, цепляясь за их шаги, желая вернуть руку джоуи, но понимая, что момент упущен. – эй, даймонд, да? – сказал джоуи, остановившись перед девочкой. она опёрлась назад на ладони, глядя на троих пацанов настороженно. – какое тупое имя. зачем тебя так назвали? – мама говорит, потому что я неразрушимая, – сказала она. джоуи беззвучно проговорил слово, не-ра-зру-ши-ма-я. нахмурился, глянул на джейми, а тот только пожал плечами. даймонд добавила: – это значит, что я очень сильная, тупица. – да пошла ты, я не тупой, – сказал джоуи. он толкнул её, и она потеряла равновесие на ящике. – тебе должны были дать имя… он сказал какое-то слово, которого микки не знал. он попытался сложить губы, подражая джоуи, выговаривая н и и, но дальше не продвинулся, потому что джейми заметил это. джейми рассмеялся, откинув голову, а потом пихнул микки в макушку. – другое слово для чёрного человека, – сказал он. даймонд встала и упёрла руки в бока. – нет! – крикнула она резко. смех сошёл с лица джейми, его выражение стало мрачнее. – нет, это плохое слово. мой папа меня научил. ваш папа вас ничему не учил? – да пошла ты, – сказал джейми и шагнул к ней, слегка толкнув. джоуи тоже подошёл, прижав её, и начал слишком сильно дёргать её косы. даймонд пыталась их оттолкнуть, но они зажали её с двух сторон, и – – эй! джейми и джоуи одновременно отпрыгнули. в двери магазина стоял мужчина – худой, но пугающий, с явным сходством с даймонд. намёк был понятен. джоуи выкрикнул — блять! – и сорвался с места, джейми – за ним. микки тоже попытался бежать, но его ноги были короче, а выносливости не было совсем, как и у любого маленького ребёнка. мужчина догнал его за секунды, схватил за локоть и вжал большой палец в кожу так, что стало больно. в итоге мужчина отпустил его довольно легко – после сурового выговора и нескольких угроз. он был совсем не из той породы, что терри милкович; настоящий мужик, который не станет вымещать ярость на том, кто явно тут не виновен. когда микки вошёл в дом милковичей, джоуи и джейми радостно заорали. – ты выбрался! – сказал джоуи. – круто было, да? охуенно захватывающе, клянусь. надо наблядить её ещё раз. если увидим, давай попробуем одну из этих сучих кос отрезать. – охуенный трофей будет, – поддержал джейми. – о да, блять, – сказал джоуи. – правда ведь, микки? маленький микки уже знал, какой ответ от него ждут. поэтому сказал «да». или, например, тот случай, когда он с отцом ходили к тому аутичному парню домой, и… и… нет. это воспоминание микки поставил на паузу. он не хотел возвращаться к нему. не хотел вспоминать ничего подобного, стоя в осквернённом магазине линды кариб. потому что стоя там, он ощущал тревогу из-за своих воспоминаний. диссонанс. ему было жалко линду, до ужаса жалко. а ведь он сам делал подобное раньше. что это делает с ним? где он на этой шкале? это было многовато, чтобы переварить. возможно, он… чёрт, звучало нелепо. просто нелепо. но может, он спросит нуй, психотерапевта. ей было пофиг, если он говорил что-то не то или путался. а сейчас он был абсолютно точно запутан до жопы. похоже, некоторые слова, которые он использовал всю жизнь, он, наверное, больше не должен говорить. пидор – одно дело, он сам вроде как вправе это слово использовать. но вот остальное… может, и правда лучше не стоит? услышать разбитый голос линды, увидеть кровавые бумажные полотенца… слушать, как линда рассказывает про 9.11… блять, это ставило всё под другой угол. всё пересобиралось в голове заново. блять. он почти чувствовал вину сверху на то тошнотворное чувство, что ворочалось у него в животе. много собрать не вышло. почти всё стало мусором. к сестре линды они смогли отвезти только два контейнера. когда они постучали, дверь открыла женщина, вероятно её сестра. они прошли внутрь и дошли до её комнаты, поставив коробки у кровати. – это всё? – сказала она, глядя на жалкие коробки с минимумом вещей. игги сказал: – остальное нельзя было спасти, мэм. линда подняла подбородок. – всё настолько плохо? просто скажите мне. я выдержу. игги прочистил горло. – плохо, мэм. но мы всё убрали. вам нужно, чтобы мы, типа, поспрашивали людей или что-то такое? можем надрать жопу этим ебанатам. – он показал свои татуировки на костяшках, чёрные буквы beat down, совсем не подходящие к скромной квартире. хотя всё равно лучше, чем у джоуи; микки видел, как женщины моментально обижались, увидев его ur-a cunt. – нет, – сказала она. она посмотрела на коробки, быстро вытерла глаза. – нет, спасибо. всем троим спасибо. игги и колин кивнули. эмоциональный лимит у них был исчерпан, они явно чувствовали себя не в своей тарелке. микки тоже кивнул, затем шагнул вперёд и похлопал её по руке. – удачи с малышом, – сказал он. – и скажите, если что ещё нужно. у вас есть домашний, да? она кивнула, но уже не смотрела на микки. она уставилась куда-то в стену. микки прикусил губу, кивнул чуть медленнее и мотнул головой братьям. они ушли, и когда микки закрыл дверь, он увидел, как она достаёт белый сложенный листок с буквами, написанными маркером, и её лицо сморщилось.

___

когда фиона открыла дверь, лицо её мгновенно скривилось в раздражение. – дай угадаю, – сказала она, – ты ищешь галлагера? – ну я явно ищу не ёбаного милковича, – сказал микки. фиона фыркнула и распахнула дверь шире. – йена ещё нет. – ага, знаю, – сказал микки. – но он скоро будет, да? она кивнула, позволяя ему пройти. он скинул ботинки и бросил их в общую кучу на лестнице, потом занял место у стойки. фиона стояла у раковины по локоть в пене, волосы собраны на макушке. под глазами, как обычно, тёмные круги. на ней спортивный топ и шорты. – выходной? – спросил он, наблюдая за ней. ему хотелось бы закурить, но он был уверен, что она взбесится. – ага, – вздохнула она. – часы постепенно режут, лето заканчивается. скоро закроют площадку и мне придётся искать что-то новое. микки кивнул, медленно, задумчиво. ему, по сути, похуй было на фиону. он вообще не хотел сидеть и болтать. куда приятнее было бы валяться у галлагера в комнате, воткнувшись лицом в то место между шеей и плечом. но пока галлагера нет, приходилось довольствоваться этим. стиралка пискнула. видно, фиона стирала между делом. заметив поднятую бровь микки, она вздохнула. – это, блин, никогда не кончается. йен должен был мыть посуду, но вот я тут. – э, – сказал микки. – зато он хоть деньги приносит. у меня есть братья, которые ни доллара в жизни не заработали. – формально это было не совсем так: игги и колин давно занимались нормальной работой, а джейми и джоуи тоже кое-что поднимали на стороне. но звучало по-милковичевски. он не собирался объяснять фионе, что да, некоторые его братья – наркоторговцы и оружейные подпольщики, и что протирать столы в кабаке лучше, чем тихо потеть, спиливая серийники. он всё поглядывал на стиралку. он… нервничал. да, нервничал – хорошее слово. он думал о линде, а когда пытался не думать о линде, начинал думать о куче других херовин в голове. они были не лучше, так что он постукивал пальцами по стойке, смотрел на стиралку и думал: «да похуй уже, хоть отвлечёт.» он поднялся и открыл стеклянную дверцу стиралки. стал перекладывать одежду в сушилку. – там ещё одна куча, – сказала фиона, кивнув на жалкий холмик на полу. – проверь карманы, прежде чем кинешь. иногда карл оставляет зажигалки или лезвия, и они вечно портят наши вещи. микки кивнул и начал вытряхивать карманы. он был на середине загрузки, когда дверь кухни открылась и вошёл галлагер. как только дверь закрылась за йеном, микки застыл с фионкиным фиолетовым бюстгальтером в руках. йен поднял бровь. микки быстро швырнул лифчик в барабан, будто йен магическим образом не узнает вещь фионы. он завис на секунду над остальной кучей, не зная, продолжать или идти наверх. – йен, – сказала фиона. она огляделась в поисках полотенца, не нашла, потом перевела взгляд на сушилку – наверняка они там. руками она беспомощно жестикулировала, расплёскивая мыльную воду. – можем поговорить? микки, можешь… почему бы тебе не подождать йена наверху. микки поднял брови. – ага, да, оставлю вам ваш разговор, который, блять, явно про меня. – спасибо, – сказала фиона, отмахнувшись. микки поднялся ровно настолько, чтобы его не было видно из кухни. потом сел на верхнюю ступеньку, перегородив проход. он закурил, даже не пытаясь скрывать, что подслушивает. несколько секунд была тишина. микки, кажется, знал йена достаточно хорошо, чтобы представить, что там происходит. он следил за клубами дыма, пока представлял себе сцену. фиона и йен смотрят друг на друга. может, йен сел за стойку, но скорее всего – нет. руки скрещены, пальцы барабанят по бицепсам, от лекции ему уже не по себе, и он хочет уйти. – йен, – сказала фиона. микки сжал губы, покосив сигарету. он не очень хорошо знал фиону, но её тон давал чёткую картину. разочарование. значит, она наверняка смотрит на йена смесью «я всё понимаю» и «я очень разочарована». – что? – сказал йен, и микки кивнул. да, именно так бы йен ответил, с тем самым раздражённым тоном. он уже защищается. – мы уже говорили об этом, – сказала фиона, голос стал тише. смесь усталости, раздражения, тревоги и разочарования. – мы уже говорили об этом, и вы с липом тоже говорили. мы даже кева просили с тобой поговорить. твой терапевт говорил с тобой об этом. его терапевт? микки нахмурился. зачем галлагер рассказывал фионе про свои сессии? не похоже на него. обычно он делился таким только с микки, да и то скупо. потом йен сказал: – я жалею, что рассказал тебе это, – и микки снова кивнул. ну да. очевидно, йен доверился кому-то, скорее всего липу, затем вплелась фиона – и вот они тут. микки легко мог представить эту картину в голове. – помнишь, что она сказала? – спросила фиона. она понизила голос. – токсичный, йен. она сказала, что микки токсичный. что это токсичные отношения. микки с трудом удержался, чтобы не фыркнуть. ну нет, йен это точно не проглотит, не когда у самой фионы послужной список такой себе. – не думаю, что тебе есть право такое говорить, – сказал йен, и микки снова кивнул про себя, довольный. – разговор не обо мне, – сказала фиона. – о тебе. и о вредных привычках. соцработники просили меня проследить, если ты снова начнёшь скатываться в плохие или… – её голос стал ещё тише, – хищнические отношения. микки не был хищником. его перекосило от обиды. – микки не хищник, – сказал йен, и микки мог бы заорать от восторга. он отлично знал ебучего йена галлагера. – йен, – вздохнула фиона. – я хочу верить, что ты понимаешь, что делаешь. но я за тебя волнуюсь. микки милкович? ну куда это может привести? подумай о его ебанутой семье. его мать выгоняла из тебя демонов до смерти, прежде чем приняла бы. а его отец убьёт тебя, как только выйдет из тюрьмы. – её голос стал ядовитым. – тюрьмы, йен. за попытку изнасиловать мэнди. помнишь, твою подругу? у микки в животе что-то сжалось, но он отчётливо представлял, что там внизу происходит. лицо йена сейчас наверняка закрылось. стало пустым, без эмоций, его фирменная маска. единственное, что его выдаёт, – глаза. и фиона, конечно, не смотрела в глаза, ей не до того. иногда казалось, что только микки действительно смотрит йену в глаза. руки йена были бы скрещены, напряжённые. пальцы, наверное, постукивали по бицепсу быстрее. если он сидел – он бы встал сейчас. если стоял – откинул бы голову или переступил бы с ноги на ногу, как будто хотел уйти. подбородок наверняка задран. йен сейчас собирался сказать что-то в защиту микки. собирался отметить, что микки не такой, как остальные милковичи. или что микки за последнее время сильно изменился. сам йен говорил это — в тот красивый день, когда они целовались. или он мог бы сказать, что нужно время. может, он сказал бы, что микки точно не его мать – микки не верил в религию, не после того детства, не после лоры. или упомянул бы, что у микки дерьмовые отношения с отцом. или сказал бы… что микки ему очень нравится. да. было бы неплохо, если бы йен сказал, как сильно микки ему нравится. йен сказал: – да, я знаю, фиона. микки... не особо хороший. микки на секунду забыл, как дышать. он прижал руку к горлу, будто пытаясь заставить его раскрыться. – дело не только в этом, йен, – сказала фиона. – ну сам подумай, ему вообще нельзя доверять. он сдал нас опеке. и хорошо, что мы разрулили ситуацию с кэшем, но… галлагеры не стучат. а микки настучал. как после такого вообще что-то строить? ладно. значит, микки слегка неправильно всё понял. он думал, йен будет его защищать, но ясно, что тот просто поддакивал фионе. ну да. он просто говорит то, что она хочет услышать. и сейчас он скажет что-то вроде «микки старается наладить всё». может, даже скажет, что микки извинился. микки предпочёл бы, чтобы фиона не знала об этом… но если это поможет… – я не знаю, фиона, – вздохнул йен. – я тоже об этом думаю. каждый раз, когда я с ним. он мне очень нравился и… я не знаю. нравился. в прошедшем времени. – просто будь осторожен, – сказала фиона. слышно было движение. объятие? сложно понять. – ладно, буду, – сказал йен. – я не хочу тебя пилить. я твоя сестра, ладно? не мать. я знаю, что ты хочешь вернуть себе контроль, что чувствуешь себя разбалансированным, но… я просто забочусь о тебе. йен, кажется, ответил что-то невнятное. послышалась возня, и йен пошёл вверх по лестнице. микки не делал вид, что не подслушивал. он просто поднял бровь, будто его чёрное маленькое сердце не валялось сейчас где-то у ступней, будто ему было похуй, будто его это не задело. по тому, как дёрнулось лицо йена, было понятно — маска вышла херовая. – закончили трепаться? – спросил микки. – ага, – сказал йен. микки поднялся. сигарета догорела, он даже не заметил, что не курил. они зашли в комнату йена, и микки швырнул окурок в окно. – где твой придурошный брат? – наверное, у карен, – сказал йен. – она беременна, ты знал? на день благодарения рожать. – вот это блять новость, – сказал микки, закуривая новую. – у неё от липа? – он так думает, – сказал йен. – но скорее всего нет. хер поймёшь. йен сел на кровать, и микки плюхнулся рядом. передал ему сигарету. в голове было слишком много мыслей. в основном — убийственные мысли. про свиную кровь, про тревожные расстройства, про то, как его братья видели, как у него рекой течёт из глаз. девочка с чёрными косами. зеркало, в котором он врался себе про то, что любит себя. убеждал, что всё нормально, всё хорошо, всё в порядке — но сегодняшний день говорил обратное. обычно, рядом с йеном, ненависть отпускала. но сейчас в голове всё было перепутано. голоса нашёптывали: ага, ты гоняешься за йеном галлагером как последняя сучка, а ты ему нравился только раньше. а ты всё ещё ему подставляешь жопу. значит, ты его сучка, да? ты сучка. как говорил твой батя. ты сучка, ты кусок говна, ты ёбаный… он моргнул. в голове всплыла мысль, слово, он хотел назвать себя «пидором», но где-то споткнулся. как будто, сука, стрикланд сидел у него в мозгах и шептал: мысли — это слова, а слова — это мысли. и это слово было… непростительным. грязным. будто он не имел права так себя называть. в голове происходила какая-то внутренняя драка. он хотел остановить мысли. хотел сосредоточиться на галлагере. если он продолжит, у него начнутся проблемы с дыханием (паническая атака), а этого ему сейчас точно не нужно. он вдохнул. оборвал цикл мыслей. сосредоточился на галлагере. сейчас им нужно было поговорить. так бы сказала его терапевт. она бы сказала что-нибудь тупое (не называй это гейством, молодец, молодец, тупое — хорошая замена), что-то про необходимость обсуждать чувства и состояние отношений и решать, куда двигаться дальше. выстроить какой-то план. поговорить об их неуверенностях и начать чинить трещины между ними. но микки не мог говорить. день был слишком долгий. он не мог говорить о своих страхах. он не был уверен, выдержит ли, если галлагер его бросит. да и по натуре он всегда был человеком дела. последние месяцы он пытался доказать, что ему можно доверять. не особо успешно. но, может, есть другие способы показать это. может… он прикусил губу. пару месяцев назад он отсосал йену. вышло хуёво. с тех пор они придерживались более традиционных поз. миссионер лицом к лицу, которую микки полюбил всей душой, потому что мог смотреть на выражения йена. догги, классика. кое-что ещё — дрочки, трение, и т.п. минеты они больше не пробовали. микки не был готов снова пробовать. это нормально, его терапевт наверняка сказала бы ему, что нужно столько времени, сколько нужно. но было кое-что другое, что микки хотел сделать. возможно, это бы напомнило галлагеру, что микки старается. что микки готов двигать их… ему нужно было сказать это вслух. сказать. ебаное. слово. отношения. ему нужно было двигать их отношения вперёд. сказать это даже мысленно ослабило узел в груди. хорошо. он сможет. он положил руку на колено йена, чуть игриво, посмотрев на него боковым взглядом. йен, держа сигарету, улыбнулся, затушил окурок о подоконник. когда выпрямился, микки поймал его за шею и поцеловал. да. да, вот чего он хотел. ненависть стала растворяться — и благодаря йену, и благодаря тому, что микки проявил смелость. если подумать, это бы случилось с любым парнем, потому что это был шаг вперёд, принятие себя. но хотел он йена. уважал он йена. поцелуй начался целомудренно. микки прикусил нижнюю губу йена, проверяя её мягкость. губы микки были чуть толще, но не доминировали, не перекрывали губы йена. идеальное сочетание. у йена губы были не потрескавшиеся, как зимой, что микки запомнил (слишком хорошо, с виной). они были гладкие, соблазнительные; столько всего микки хотел с ними сделать: целовать, смотреть, слушать. блять. микки сильно торчал по галлагеру. йен углубил поцелуй – или микки. они были слишком синхронны, чтобы понять. один приоткрыл рот, потом второй, или одновременно, точно неясно. но через секунду их языки соприкоснулись — сначала осторожно, потом увереннее, пока секунды не перетекли в минуты. – эй, йен… – съебись! – йен едва оторвал губы, чтобы нащупать рукой тумбочку, смахивая с неё всё подряд, прежде чем схватил какой-то предмет – микки даже не стал разбираться, что это было, – и швырнул им в младшего брата, маячившего в дверях. младший брат – как его там? – что-то пробурчал про то, что ляжет спать на диване, но микки это вообще не волновало. тот исчез, и это даже не зафиксировалось у микки в голове, потому что их языки снова соприкоснулись. они не боролись агрессивно, как в тех мусорных любовных романах мэнди (не то чтобы он их читал), никакой борьбы за доминирование. было отдавание и принятие, понимание, красивое движение навстречу. йен приложил ладонь к груди микки, будто собираясь толкнуть его на кровать. микки чувствовал давление, чувствовал намёк, но это не входило в план на ночь. он прорвался сквозь туман в голове и приоткрыл глаза. их губы разъединились, потеря, по которой он мгновенно скучал, и глаза йена тоже начали открываться. микки положил ладонь на грудную мышцу йена и прижал его к кровати. лицо йена дёрнулось, как будто ему стало любопытно, потому что обычно всё шло по-другому. микки было плевать. он забрался сверху, оседлал его узкие бёдра, прижал их пахи друг к другу и переплёл ноги. он упёрся руками в матрас, обрамляя тело йена, аккуратно следя, чтобы не ткнуть его острыми локтями. потом они снова начали целоваться. в этот раз поцелуи стали чуть более жадными. они не висели друг у друга на губах: микки отстранялся, целовал подбородок йена, линию его челюсти, доходил до уха, которое слегка прикусил. раньше он никогда не обращал внимания на ухо йена, но теперь тот вздрогнул, и микки, приободрившись, прикусил ещё раз, прижимая губы к зубам, чтобы смягчить боль. потом, и для эротики, и чтобы повыпендриваться, он тихо выдохнул в ухо йена. йен содрогнулся ещё сильнее и шлёпнул микки по боку, так что микки чуть отстранился, снова целуя линию его челюсти, возвращаясь к губам. он украл короткий поцелуй и опустился ниже, вдоль рельефа шеи, провёл языком по кадыку, может, пососал даже слишком сильно, вдыхая его запах, когда добрался до того потрясающего ложбинки, где любил отдыхать головой. он приподнялся, и йен всё понял, сразу стянул с себя футболку. микки тоже стянул свою и швырнул куда-то – какая, к чёрту, разница, куда? микки провёл ногтями по ключице йена, потом мягко успокоил покрасневшие линии большими пальцами. решил, что пальцев мало, и поцеловал эти отметины. йен при этом не сидел смирно: его руки блуждали по спине микки, ныряли в штаны, сжимали его зад, давали такую заманчивую трение в паху. микки пару раз приходилось приостанавливать исследование йена, чтобы перевести дух у него на груди и хоть как-то собрать мысли. был один офигенный момент: он дышал на грудину йена, прямо под ключицей, повернул голову и заметил – ага, в сантиметре розовый сосок. стоило только наклониться и выдохнуть на него, и йен дёрнулся, будто его шарахнуло током. микки подул ещё, смотря, как он твердеет. он даже не знал, что мужские соски способны на такое. отличная находка. если воздух так работает, что сделает поцелуй? язык? он хотел узнать. и узнал – его губы были достаточно крупные, чтобы обхватить сосок, слегка перекатывая его между ними, даже без участия зубов. но, хах, зубы он всё-таки подключил, слегка поскрёб. вдруг слишком мягко? может, йен хотел жёстче? он поскрёб зубами сильнее. йен издал звук – микки такого ещё не слышал, что-то между всхлипом и стоном. ну всё ясно, йен любит и мягко, и жёстко. он сделал то же самое со вторым соском, ну чтобы уж быть справедливым. йен это точно оценит. потом микки немного приподнялся и встретился с ним глазами. йен тяжело дышал, лицо его было красным пятнами. микки видел его таким и раньше, но сейчас это казалось важнее. они оба были на взводе, возбуждённые до крайности. но микки ещё не закончил. он прижал три средних пальца – те самые, с буквами u-c-k – в маленькую впадинку между ключицами. потом провёл вниз по грудине, двигая бёдрами и давая йену горячее трение в пах. вёл пальцы до пресса. потом снова нагнулся, целуя его, вылизывая, почти поклоняясь ему. – микки, ты меня убиваешь, – выдохнул йен, его голос сорвался. микки спрятал улыбку у него на прессе, потом подумал – а зачем прятать? повернул голову, чтобы встретиться взглядом, и, под таким углом, получилось чёткое зрелище его груди и подбородка. он позволил прессу йена служить ему столиком под улыбку, позволил подбородку упираться в квадратики мышц. – мне нравится, – сказал микки, ни грамма не извиняясь. йен выдохнул, будто стал ещё более возбуждённым. микки решил смилостивиться и полез к его ремню, дёргая, пока пряжка наконец не поддалась, и он вытянул кожаный ремень из шлёвок. потом швырнул – снова куда-то, не ебёт. йен был очень заинтересован в том, чтобы избавиться от своих джинсов, и не менее заинтересован – избавиться от джинсов микки. это даже рассмешило его, потому что йен начал ругаться и бормотать, что проще нахрен отрезать этот ремень, и микки сказал: – только не вздумай, герой, это единственный ремень, что у меня есть. не хочу опять пиздить ремень игги. потом его ремень полетел через всю комнату вслед за джинсами, и вот они уже оба голые, а микки всё ещё сверху. йен откинулся на подушки, глаза жгли, и он пробормотал: – ты прокатишься на мне, мик? – ага, – сказал микки, лениво водя средними пальцами по груди йена фигуру восемь, а в центре восьмёрки – соски. – я тебя, блять, объезжу. – о, чёрт, – сказал йен и зажмурился. микки почувствовал, как губы сами съезжают в улыбку. – продержишься? – я вообще не уверен, – сказал йен. он положил руки на бёдра микки и открыл глаза, глядя немного безумно. – давай узнаем. – смазка? йен пошарил по тумбочке, пока почти не вырвал ящик. достал маленькую бутылочку и золотую полоску презервативов. хлопнул оба предмета микки на грудь. – я эти, блять, специально для тебя купил, – признался он, пока микки отрывал один от полоски. микки улыбнулся по-настоящему. – заебало, что только я. я всё покупал на работе. представляешь, объяснять линде, что ты опять сунул деньги в кассу ради ебаных гандонов? йен хрипло рассмеялся, будто воздуха не хватало. – а где ещё ты мог их купить? микки фыркнул. – да я не собирался ехать в другой конец города за гандонами, чувак. я бы мог попросить у стрикланда, но, бля, нет. йен улыбнулся. в его лице было столько тепла, настоящей радости, словно ему было комфортно – нет, даже больше, чем комфортно – именно здесь. микки понимал это чувство. он был в моменте, твёрдый, мозг не метался, не пытался загнать его в паническую яму. потом взгляд йена стал темнее, он выхватил бутылочку из рук микки. микки разорвал упаковку и раскатал презерватив на член йена, пока тот выдавливал смазку на пальцы, растирая, чтобы согреть. микки швырнул фольгу – опять куда-то, похуй. йен тоже отправил бутылочку катиться по полу. потом его рука проскользнула под микки, микки чуть приподнялся, чтобы они не прилипали друг к другу, и йен мог добраться куда нужно, зависнув над ним, а второй рукой йен сжимал кожу его зада. он ввёл палец. привычное жжение пришло сразу. микки прикусил губу – даже если стояк чуть падал от первой волны боли и давления, ему нравилось это чувство. он позволил векам опуститься наполовину, но не полностью: он хотел видеть лицо йена. йен смотрел на него, переключаясь между лицом микки, его членом и тем, что творила его рука ниже. микки не мог увидеть, но у йена обзор был хороший. микки отклонился назад, опираясь на руки, выгибая тело так, чтобы йен мог смотреть. йен издал довольный звук, а рука, что держала его за зад, скользнула по напряжённым бёдрам, явно любуясь их силой. второй палец добавился, и микки выдал звук. обычно они оба были не особо шумные. обычно – только короткие звуки, приглушённые, потому что всё надо держать в секрете. но этот был громче, вырвавшийся, полувдох… «ах». он чувствовал, как нос чуть морщится, рот приоткрывается от удовольствия. – ага, – выдохнул йен. – вот так. слова без смысла, как и любые слова в сексе, но это было поощрение, и микки чуть откинул голову, приподнял взгляд, чтобы обменяться с ним полуразбитым дымным взглядом. зелёные глаза йена потемнели, прикованные к микки, зрачки широкие. идеально. третий палец, и микки пришлось сосредоточиться несколько секунд, чтобы расслабиться. стояк просел ещё сильнее, и йен подключил вторую руку, игрался с щелью на конце члена, пальцами проходясь по краю головки. микки резко выдохнул, член снова встал, и он проследил взглядом движения мышц под кожей йена, восхитился его телом. – думаю, ты готов, – сказал йен, а микки пробормотал: – бля, наконец-то. он никогда этого не делал, но тело было готово, он знал механику. он расставил ноги чуть шире и опустился и… ах, да, идеально. он дал себе секунду привыкнуть, позволил рукам снова блуждать по груди йена. щёлкнул по соску и заработал от йена что-то между стоном и улыбкой. голова у йена чуть откинулась, он не мог отвести глаз от микки. микки чувствовал себя почти пьяным от этой власти. он не мог одновременно держаться на руках в полумостике и исследовать йена, так что наклонился вперёд, используя самого йена как опору. поднялся – и снова опустился. йен исказился от удовольствия, руки его вцепились в бёдра микки, будто он держался за жизнь. микки хотел повеселиться. хотел понять, что лучше работает. это… это было не как минет, но давалось ему куда естественнее. да, надо было чуть хитрее ставить ноги, и был момент, когда он поднялся слишком высоко и соскочил с члена йена, но такие моменты легко исправлялись и не портили ничего. микки провёл языком по уголку губ – он знал, что йена от этого клинит – и точно: взгляд йена метнулся к его рту, а его собственный чуть приоткрылся. и когда микки освоился, когда понял, как оно работает, он начал подпрыгивать, позволяя бёдрам брать основную нагрузку. йен подмахивал ему навстречу, чтобы уменьшить жжение в мышцах микки и усилить общее давление. они нашли ритм почти сразу – ритм сильный, приятный. это заставило микки выдохнуть: – йен, да, вот так, – а йен спросил: – почему с тобой всегда так охуенно? он не знал, сколько это длилось. секунды могли быть днями. в какой-то момент йен приподнялся, и пружинить стало сложнее, и они просто начали тереться глубоко, грязно, намеренно. микки впился в шею йена, наверное, оставил фиолетовый засос, а йен прижимал губы туда, куда дотягивался. неизбежно угол сменился, трение стало идеальным, и микки закрыл глаза, позволив ярким вспышкам пройти под веками. из него вырвался какой-то звук, сорвавшийся, и он отдался волне. йен кончил через несколько секунд. микки наполовину рухнул на него, тяжело дыша. ему понадобилось время, чтобы открыть глаза. когда открыл, увидел красное, вспотевшее тело йена, его вздымающуюся грудь. маленькие лужицы пота в углублениях мышц. микки провёл ладонью по его боку, играясь, наслаждаясь йеном. йен повернул голову и чмокнул его в макушку, по-бабушкиному. – это было потрясающе, – прошептал он. микки не стал прятать улыбку, проводя тыльной стороной ладони вверх по его боку, стараясь не щекотать. – я знаю, сучка. – останешься сегодня? – йен усмехнулся, придавив смех, и снова поцеловал его в макушку. – ага, – сказал микки, хоть стрикланд и обосрался бы. микки не хотел сейчас думать о стрикланде. он был здесь, в моменте, и навязчивые мысли были далеко. – если ты не против. – ага, – сказал йен, его голос был блаженным, и микки устроился головой в ту идеальную выемку.