Etherized Against the Sky

— о, ты всё ещё здесь? — спросила лора. она взмахнула тряпкой в сторону микки, будто собиралась и его протереть. — но ты ведь скоро уйдёшь, да? — сука, я тут всего десять блядских минут, — сказал микки, драматично приподнимая брови. одри, самопровозглашённая девушка джейми, фыркнула. микки не мог даже сказать, над ним это или над лорой. одри перекинулась взглядом с джейми, наклонив голову в сторону лоры в стиле «ты видишь эту суку?», что дало микки ответ. учитывая их сраный, странный и безумный старт, которому микки до сих пор не мог подобрать нормального объяснения, эти двое стали почти неразлучны. каждый раз, когда микки говорил с джейми, брат умудрялся как-то упомянуть одри, слишком непринуждённо роняя её имя. и хотя микки теперь редко появлялся в доме милковичей, каждый раз, когда он всё-таки заходил, эти двое висели друг на друге. возможно, их сплотило то, что им приходилось терпеть лору милкович, их общего врага. — мам, поможешь мне с ребёнком? — сказал джейми, пытаясь сменить подгузник девочке, которую лора совсем недавно выдавила. он использовал кухонную стойку как пеленальный столик, детских принадлежностей у них, естественно, не было. обосранный использованный подгузник валялся на разделочной доске, к счастью, дерьмом вверх. дурацкая присыпка прислонялась к их раздолбанному старому тостеру, и джейми едва мог нормально двигаться в тесноте. — нет, дорогой, — сказала она рассеянно, — я тут занята. попроси одри помочь. лицо одри перекосилось в комично-переигранную гримасу, и она покачала головой. между ними двумя вечная война: лора всегда учила, что женщина должна заботиться о мужчине, а одри была независимой и не собиралась заботиться ни о ком, кроме себя. адская летняя жара наконец закончилась, и осень ворвалась через новый виток драм, почти все связанные с галлагерами. каждый раз, когда микки видел галлагера, происходило что-то новое — бабушка умерла, лип бросил школу, чтобы заботиться о своём вероятном ребёнке, и теперь моника снова была в городе. последнее волновало галлагера больше всего: он делился с микки, чуть улыбаясь, что они с матерью уже сходили в пару гей-клубов, и не хотел бы микки как-нибудь присоединиться? микки сказал, что «подумает», таким тоном, по которому было ясно, что он сделает ровно наоборот. галлагер ухмыльнулся и толкнул микки головой в бок. у микки свои драмы. линда кариб наконец родила маленькую девочку в тот же день, когда получила нормальное предложение от покупателя магазина. микки навестил её в больнице и послушно держал ребёнка, пока линда рассказывала. — у меня есть родственники в индианаполисе, — сказала она, пока микки осторожно придерживал голове малыша и надеялся не угробить эту крошку. — думаю, нам лучше начать заново. в этом же смысл америки, да? страна возможностей и новых начал? я хочу вложить деньги от продажи магазина, чтобы открыть новый в индианаполисе. мой кузен готов войти в дело. — наверное, так и лучше, — признал микки. — а как же кэш? будет сложнее навещать его. — да, — вздохнула линда. — и я правда не хочу вырывать своих мальчишек с места. но я должна их защитить. я их мать, понимаешь? они — моя первая забота. мы сможем навещать кэша время от времени. но дети не заслужили всего этого. сначала — они, всегда. они заслуживают жить там, где нам не нужно бояться кирпича в окно. — уверена, что найдёшь такое место в индианаполисе? линда вздохнула и провела рукой по усталому лицу. казалось, она постарела на десяток лет за последние месяцы: морщины и гусиные лапки врезались глубоко. — мне повезло, что я вообще могу переехать, — сказала она. — есть мусульмане, у которых нет такой возможности. ни денег, ни сил вырваться из общины, где жили всю жизнь, ни родственников, которые могли бы помочь. мне повезло, микки. вдумайся — мне повезло, даже когда мне кидают кирпичи в окно и выдавливают из города. как же это печально. она покачала головой. — это несправедливо, всё до последнего. но хотя бы есть надежда, что в индианаполисе будет лучше. я хочу дать своим мальчикам надежду, даже если не могу дать им безопасность. микки только кивнул и вернул ей ребёнка. дата переезда линды была назначена на декабрь, что линда называла «ужасным временем для переезда», но так она успеет восстановиться после родов и подготовиться. между тем лора милкович родила через две недели после линды. разве что это был самый запоздалый ребёнок в мире — что, конечно же, подтвердило очевидное: ребёнок был не терри милковича. сегодня микки пришёл их навестить, в основном потому, что вечность не видел мать. он понимал, что ходит по тонкому льду, что ему нельзя попасться в доме милковичей, но было как-то странно так долго не видеть её. он бы вслух не признался, но скучал. неважно, что в этом замешаны проёбанные обстоятельства, что лора родила наполовину милковича… он скучал по матери. дверь открыл джейми. — не самое удачное время, — сказал он, увидев микки, хотя и отступил, впуская его. — мы с одри скоро свалим. ма позвала каких-то церковных подружек и хочет, чтобы нас тут не было. — не скоро ещё выпадет шанс зайти, — сказал микки. и правда — стрикланд думал, что он ищет работу; йен был занят; колин работал в приюте; игги тусил с ребятами из группового дома. формально микки тоже звали туда, но он отмазался поиском работы. хрен знает, когда следующая возможность появится. лора обняла микки, когда увидела его, но лицо у неё чуть напряглось. — ой, мои подружки придут через полчаса, — забеспокоилась она. она провела рукой по волосам микки — немного странно, но не совсем нехарактерно. она делала так, когда микки был маленьким. и микки внезапно почувствовал, что, может быть, она тоже по нему скучала. у неё остались только джейми и одри. тяжело переходить от дома, забитого семьёй, к дому, где один сын и его девушка. пока микки, джейми и одри сидели на кухне, джейми возился с ребёнком, они наблюдали, как лора мечется по дому со своей тряпкой. это было как нельзя кстати — пыль в доме начинала бесить микки. нос зудел как сука. он высморкался в раковину и стёр остатки соплей. — бля, когда вы тут вообще последний раз убирались? — хуй его знает, — сказал джейми. — у ребёнка постоянно сыпь. думаю, у нас тут плесень или ещё какая хрень. — как её зовут? — эм, — замялся джейми, глядя на неё. — я не подумал спросить. — элизабет, — ответила одри. — это второе имя лоры, типа. — она порылась и дала микки старый чек из волмарта. указала под левую ноздрю. — у тебя сопля там. — сука, тут пиздец воняет, — сказал микки, даже слыша, как лора в другой комнате что-то делает — видимо, убирается перед гостями. — ма давно не убиралась, — сказал джейми. — я первый раз вижу, что она взялась это делать, за ебучие недели. она пиздила деньги из одриного кошелька, блять. сколько она в прошлый раз стянула? — всего двадцатку, но это была моя последняя купюра. я заметила. — она ворует у моей, блять, девушки, — сказал джейми с таким аккуратным акцентом на «девушка», что вышло странно, учитывая, как мрачно звучала остальная часть предложения. — фрэнк галлагер всё ещё тут ошивается? — ага, — сказал джейми, и лицо у него стало мрачнее, черты терри вдруг проступили гораздо сильнее. у джейми были отцовские глаза, такая же линия плеч, и всё это дернулось, когда упомянули галлагеровского патриарха. — я в прошлый раз оттащил его в сторону. сказал ему, что засуну ему бутылку джека в жопу, если он выкинет что-нибудь смешное. знаешь, что он ответил? что у него уже была бутылка джека в жопе и он рискнёт ещё раз. микки сдержал смешок. — да у него правда могла быть бутылка в сраке. этот мужик сделает что угодно ради бухла. — не понимаю, чего он шарится здесь. тут, блять, ничего нет. — джейми тяжело вздохнул и почесал нос. — всю ебучую зиму без отопления сидели, вода то есть, то нет. я, бля, боялся, что трубы замёрзнут нахуй. газ две недели был отключён, только три дня назад вернули. пришлось ругаться с компанией по телефону. они хотели поставить предоплатный счётчик. типа у нас в доме никого с нормальной кредитной историей, и мы так часто просирали платежи, что нам больше не доверяют. оператор сказал, что в нашем деле куча пометок про то, что мы «агрессивные». что бы это там ни значило. я сказал им сходить нахуй. микки кивнул и сделал ещё глоток пива. — она всё ещё пытается выяснить, где мэнди? — ага. думает, что мэнди может как-то, типа, всё исправить. она нарядилась тут на днях и поехала в опеку, ревела там. включила эту свою тему про «католическую мать». и, вроде как, это сработало. маме дали номер телефона, она позвонила, но мэнди сразу повесила и написала заявление. микки пожал плечами, но в глубине души был горд за мэнди. молодец. молодец. прошло уже так много времени с тех пор, как микки видел мэнди, говорил с ней или хотя бы мельком её замечал, что боль стала понемногу тупеть. иногда он всё ещё думал о ней. иногда галлагер упоминал её вскользь, вроде: «не, я завтра не смогу, мы с мэнди будем пробовать веселящий газ», или: «просто не обращай внимания на дебби. мэнди пытается научить её краситься. делай вид, что она нормальная, ладно?» обычно микки специально не реагировал, но пару раз спрашивал нарочито небрежно: — она норм? йен тогда разворачивался к нему, тщательно вглядывался, будто это микки сам поднял тему и начал лезть туда, куда не надо. он сжимал губы, будто не знал, что сказать, а потом отвечал: — ага, она в порядке. лучше. ей реально лучше сейчас. она в хорошем месте. микки кивал, сердцу становилось чуть спокойнее, и он пытался не выдать, как ему это важно, хотя по лицу йена было видно, что тот всё прекрасно понимает. один раз йен был злой на микки по другой причине, просто в херовом настроении, и сорвался. — перестань спрашивать про неё, окей? я не собираюсь чинить ваши отношения! это было у галлагеров, посреди шутера. микки не думал, что он так уж часто спрашивал. точно не слишком. просто момент был такой, когда йен был на нервах и вспылил. микки почти уверен, что у йена была терапия в тот день — он видел расписание на галлагеровском холодильнике — а он знал по себе, насколько такие сессии выбивают. всё равно, когда йен это ляпнул, лицо у микки помрачнело, горло щёлкнуло, будто он сглотнул ком, руки затекли на контроллере. — ладно, — ответил он тихо, — ладно, да. похуй. просто… я её не вижу… да неважно, мне идти надо, я вспомнил, что должен кое-что сделать. стрикланд просил меня… ну… сделать… короче… что-то. да. так что. я пошёл. — мик… извини… не надо уходить… но микки уже поднялся на ноги, положил контроллер на гору рекламной хуйни, наваленной на столик. — вообще-то это реально важное дело, — сказал он пустым голосом. он сам не понимал, почему так срывается. просто прошло так много времени с того дня у директора, и микки до сих пор толком не мог понять, о чём вообще был тот разговор. он никому в жизни не признается, даже себе еле-еле может признать, но он слишком часто думал о том, как мэнди сидела с ним на диване. закидывала ноги на его колени, иногда врезала пяткой так, что было больно, просто чтобы позлить. пару раз микки скакал за её носком, сдёргивал его и пытался засунуть ей в лицо, пока она визжала. он ловил себя на странных мыслях за кружкой орехового кофе в столовой группового дома, вроде: «прикол, мэнди бы заценил этот кофе», и «мэнди всё ещё пьёт чёрный?» вкус у неё мог измениться. у микки тоже изменился — он стал добавлять спленду, если была. чёрный он тоже пил, но сладкое любил, а на стойке со сливками стояла пластиковая миска со сплендой. что ещё изменилось? она всё ещё предпочитает печёную картошку фри? микки думал про это, когда они с галлагером сидели в забегаловке под названием «пэтси пайс» и макали картошку в шоколадный милкшейк. это всегда было спорной темой в их семье — мэнди обожала печёную картошку. игги тоже. они наваливали на неё бекон, сметану, сыр — так, что от картошки уже ничего не оставалось, только лодка для начинки. остальные были в ужасе и бесконечно их за это подкалывали. она уже научилась ходить на каблуках? обычно она носила ботинки (милковичи так делали), но перед тем, как пришла опека, она купила блестящие белые каблуки. джоуи ржал как резаный. микки помнил это так ясно: джоуи, сигарета в зубах, смотрит, как она ковыляет между мусором на полу: «ты сломаешь свою шлюховскую лодыжку, и мне придётся тащить тебя в травмпункт? я за всеми вами долбоёбами нянькой хожу. и нахера тебе белые каблуки? они же, блять, грязь собирают. вон, подошвы уже убитые, а ты только круг по комнате прошла.» а мэнди буркнула: «отъебись, я пытаюсь сосредоточиться», — и тут же навернулась. колин её поймал, закинул на плечо, а она визжала и лягалась, а братья пытались содрать каблуки с её ног. в те месяц-два до звонка из опеки выходило так, что все братья и сёстры были дома — никто не сидел ни в колонии для несовершеннолетних, ни в тюрьме. для детства микки нормой было, что кто-то всегда отсутствовал. его мать исчезала на неопределённые дни. его отец сидел в тюрьме, самый длинный срок — больше двух лет подряд. джоуи дважды угодил в колонию, один раз жил долго у какой-то девушки. джейми, которого они в шутку называли «джейми король ювеналки», получал сроки раз пять, насколько микки мог вспомнить, включая тот раз за школьные прогулы, из-за которого терри только и ворчал «из всех ебанутых причин…». колин тоже попадал в колонию, но ещё он пропадал по другим адресам — жил то у ронни, то у тёти рэнди, якобы помогая по дому (микки подозревал, что он просто избегал терри). игги тоже был в колонии, с впечатляющим списком, но в основном его не было дома, потому что он тусил по диванам друзей и ширялся с кем ни попадя. так что та общность, тот месяц перед звонком из опеки был заметным. тогда казалось душно — слишком много людей в крошечном доме милковичей. сейчас, месяцы спустя, микки вспоминал это с куда большей нежностью, чем ощущал на тот момент. он думал, помнит ли это мэнди так же. думал, вспоминала ли мэнди, как колин перекинул её через плечо, а остальные братья хватали её за ноги. они потом её вернули — это была шутка — но она тогда выглядела по-настоящему злой, когда колин поставил её на ноги. она наступила ему на стопу, отчего тот завыл и подпрыгнул. он думал, видела ли мэнди многие их воспоминания так же, как видел их он. и да, он много думал о мэнди. но сейчас боль притуплялась: время делало своё дело. становилось почти похоже на то, будто он потерял её навсегда и начинал с этим мириться, так что когда он спрашивал галлагера о ней, то спрашивал уже о сестре, которую будто бы больше не знает. это не значило, что не болело — вроде того дня, когда галлагер рявкнул на него, напомнив, что мэнди где-то там и просто не хочет иметь с ним дела, по причинам, которых микки до сих пор не понимал. галлагер проводил микки до двери, смущённый, и, прежде чем микки успел переступить порог, схватил его за руку. – эй, извини, – сказал галлагер. – у меня утро дерьмовое… не должен был срываться. если хочешь спросить про мэнди — спрашивай. микки посмотрел на его лицо — озабоченное, напряжённое — и вспомнил надпись «терапия йена 9:45» жирным зелёным маркером на кухонном календаре. а на следующей неделе, в тот же день, было написано «семейная терапия (ты тоже лип!!) 9:45» с подчёркнутым красным именем липа. – да ладно, – сказал микки. – да похуй, чувак. всё в порядке. эй, увидимся в понедельник, да? йен кивнул, задумчивый, и микки буквально чувствовал его взгляд в затылок, пока шёл по дорожке к воротам, стараясь выглядеть непринуждённо. с тех пор он о мэнди не спрашивал. сам йен стал упоминать её чаще. микки не понимал, пытается ли йен его спровоцировать, но если да — странные были попытки. – знаешь, мэнди теперь ест нормально, так что мне самому хочется пожрать что-нибудь полезное, – говорил йен, абсолютно небрежно и максимально не-круто. – так завидую, что мэнди спит по восемь часов в сутки, – сказал он однажды, когда микки боролся со сном, привалившись к его плечу. – у мэнди кожа лучше стала, она столько воды пьёт. думаешь, у меня тоже сработает? всё это сбивало с толку, но зато микки понимал: с мэнди всё хорошо. жаловаться он не собирался. – ты про мэнди что-то сказал? – спросила лора, заглянув на кухню и выдернув микки из мыслей. – микки, новости насчёт тех писем? у меня ещё одно, передашь ей. – нет новостей, ма, – сказал он. джейми закатил глаза и посмотрел на часы. – нам пора выдвигаться, – сказал он, постукивая пальцем по циферблату и щурясь. – вроде бы. они, по-моему, блять, сломались. – да, нам пора, – сказала одри. – джейми везёт меня на дерби в джолиет, там минимум час пути с пробками. – может сорок пять, если хуярить, – сказал джейми. – ронни дал мне свою тойоту. та тачка ёбаный сарай. надо было бы её саму в дерби отправить, честное слово. – я рада, – сказала одри и вдруг улыбнулась — так, что микки аж дёрнулся. он ещё ни разу не видел её ни радостной, ни какой-то иной, кроме раздражённой или равнодушной. – люблю смотреть, как машины разъёбываются. одри ушла за сумкой, а джейми тихо пробурчал микки: – ну охуенная же она, да? ну прям реально охуенная. с ней так легко, мать твою. можно половину времени молчать, и ей пофиг. микки уже потерял нить разговора. он открыл холодильник, разглядывая его содержимое. – эй, у нас есть сыр? может, мама сделает мне горячий с сыром. – удачи, нахуй, – сказал джейми. – она разозлится, если ты надолго здесь задержишься. она уже днями об этом говорит. микки отмахнулся, что-то невнятно пожелав ему на прощание, когда джейми с одри свалили. в другой комнате он слышал, как его мать вполголоса напевает, а шуршание юбки задаёт ей ритм. микки не удержался и подошёл к кухонному проёму, опёрся о дверной косяк, наблюдая, как мама кружит по комнате. она выглядела лёгкой, словно на подъёме. микки казалось, что он почти никогда не видел её такой. может, на рождество — её любимый праздник. может, на пасху, хотя пасхальная месса была худшим, что могло случиться в году, и микки было плевать на её настроение. лора заметила взгляд, но не перестала напевать. вместо этого она протянула руки, делая маленькие хватательные движения. – иди сюда, малыш, – сказала она. – потанцуй со мной немного. какой же сегодня прекрасный день. микки почувствовал, как на лице расползается улыбка. – да, ма, правда охуенный, – сказал он и вошёл в комнату. других милковичей рядом не было, никто не стал бы осуждать. это же его мама. он скучал по ней. его нельзя было назвать маминым сынком — отношения у них были слишком расшатанные, – но он с удовольствием ловил этот момент, обнимал её, наступал ей на ноги. лора смеялась, глаза блестели, маленький курносый нос подрагивал, улыбка — точь-в-точь мэнди. они просто дурачились, по очереди топча друг другу пальцы. музыки не было. лора перестала напевать, когда микки присоединился, сосредоточившись на танце и на том, чтобы не упасть от смеха. микки попытался закружить её, и она врезалась в стеллаж с поломанной микроволновкой — той самой, которую джоуи когда-то спёр, а выкинуть её или сбыть так никто и не догадался. лора визгнула от смеха и схватилась за полку. – с чего ты такая счастливая, мама? – спросил микки. – мои друзья из церкви скоро придут, – сказала она. – так давно я их не видела… его… их… не видела. микки почувствовал, как его улыбка слегка сползает. – его? – ой, микки, – хихикнула лора, проводя рукой по его волосам. – ты так быстро растёшь, малыш. это сбило его с мысли. – да, давно не виделись. меня ж не выпускали, сама знаешь. этот ёбаный надзиратель в группе и всё такое. не давали приходить. – ты один со мной разговариваешь, – сказала лора, и глаза её заблестели. – ты знаешь? ну, кроме джейми, конечно. а колин и мэнди… они мне даже не звонят. джоуи в тюрьме, это ясно, но мог бы хотя бы звонок за мой счёт сделать. – и от игги ничего? – о, – сказала лора неуверенно. – игги… нет, от него тоже ничего. они перестали танцевать. микки отступил на шаг. момент исчез. казалось чуть неестественным для них — слишком эмоциональным. но это же его мать. блять, он помнил, как был ребёнком. лет семь-восемь? помнил, как держал маму за левую руку, а колин — за правую. они были на улице, жгучий холод, чикагская зима во всей красе. при этом микки был укутан. или — он помнил, что был укутан. сейчас это уже не совмещалось: у них ведь не было денег на нормальные зимние вещи… ладно, неважно. они были на улице, и микки помнил, что ему было тепло. значит, был укутан. они шли по свежему снегу. колин всё время выбегал вперёд, оставляя новые следы, потом возвращался и снова хватал маму за руку. микки помнил, как смеялся, и как его смех был горячим в холодном воздухе. мама тоже смеялась. она привела их в парк. наверное, в тот, что подальше, потому что микки помнил, что он был в приличном состоянии (или это память сглаживает углы…). там была игровая площадка — лесенка, турники, горка. всё под снегом. они только начали решать, с чего начать, как пошёл лёгкий снег — такие медленные хлопья, от которых они с колином задрали головы и пытались ловить снежинки языком. лора показывала пальцем на снежинки, падавшие на их куртки: – смотрите, видите? у каждой свой узор. это взорвало маленькие мозги микки и колина. они никогда такого не слышали. казалось магией — быть в парке с мамой, когда вокруг кружатся уникальные снежинки. микки побежал к горке. она была металлическая, ледяная, но он всё равно скатился. снег сделал её особенно скользкой, он летел быстро, визжал и размахивал руками. – я хочу! – закричал колин, ревнуя, и поехал следом. микки не знал, сколько они так катались, но помнил, что в какой-то момент оглянулся и увидел маму — сияющую, со снежинками в волосах, с шарфом, болтающимся в ветре. она протянула руки и микки подбежал к ней. – я тоже! – заорал колин и втиснулся в объятие, и лора прижала обоих. да, у него было много горьких воспоминаний о матери. с отцом — то же самое, да? но были и такие: как она проводила рукой по его волосам, жарила ему горячий с сыром, или вела его в парк в снежный день, когда всё было по-настоящему волшебным. это была его мать. — рад видеть тебя в таком хорошем настроении, — наконец сказал микки. — тяжело ведь, наверное, без нас тут жить. плечи лоры опустились, будто она ждала, чтобы кто-нибудь это вслух сказал. будто то, что лежало у неё на сердце, наконец кто-то признал. — джейми чудесный, — начала она, — но больше никого нет, понимаешь? терри всегда обеспечивал меня, хоть временами было туго. никто не помогает. — извини, ма, — сказал микки. — я могу почаще заглядывать. — спасибо, дорогой, — сказала лора и коротко обняла его, сразу убрав руки. микки улыбнулся ей и повернулся к кухне. он снова думал о жареных сэндвичах с сыром. прикидывал, успеет ли уговорить мать сделать один до того, как её церковные подруги придут. было бы неплохо — съесть мамин сэндвич с сыром. — ой, милый, — сказала лора тревожным тоном, — куда ты идёшь? обратно на кухню? — ага, — сказал микки, вздрогнув от её голоса. — э… я просто подумал, может, ты сделаешь мне жареный сырный сэндвич? быстро, пока твои подружки не пришли. лора взглянула на часы. — времени нет, — сказала она. — он… они должны прийти скоро. в любой момент. я не хочу так делать, не хочу выгонять тебя из дома… но… мои друзья должны прийти скоро. — ма, — сказал микки, закатив глаза. — твои подруги не сбегут, если увидят твоего сына. — знаю, знаю, — сказала лора. — но я хотела побыть дома одна. правда, микки, мы можем увидеться в другой день. — я тебя ещё нескоро увижу, — сказал микки. — расслабься, ма. тут нечего так нервничать. лицо лоры напряглось. — микки, — сказала она, дёргая рукава, — я давно этого жду и не могу перенести. микки пожал плечами. он не понимал, с чего мать вдруг так завелась. что, стыдится его? не хочет, чтобы её церковные подруги его видели? раньше ей было плевать. он развернулся и пошёл на кухню. лора не сразу пошла за ним; вместо этого он услышал её шуршание в гостиной. он решил, что она просто продолжает прибираться, потому что услышал, как она открывает и закрывает шкафчик. — микки, — позвала лора, — думаю, тебе правда пора уходить. — отъебись с этим, — сказал микки, начиная терять терпение. он снова открыл холодильник, возможно слишком резко, и стал искать сыр. да он просто сам себе сделает этот грёбаный сэндвич, и хер с матерью, которая внезапно стала странной. у них был хороший момент, и микки был тут меньше получаса. это же его мать, и какого хрена она вообще начала психовать? микки закатил глаза и глубоко вдохнул. не стоило и ему перенапрягаться, это точно. он пробежался взглядом по полкам в холодильнике. да, вот, в самом углу — контейнер со слайсами сыра. даже не слишком заплесневели. он потянулся за сыром — и… раздался щелчок. и в его поясницу упёрлось что-то, что однозначно было пистолетом. это был точно тот самый ругер, подумал микки, бесполезно, какая бесполезная мысль. он медленно выпрямился, мозг складывал два и два: мать открывала и закрывала оружейный шкаф, а потом дала ему последний шанс, зовя. микки не прочитал её правильно, не понял, что всё настолько серьёзно. момент внезапно обострился, а он и не думал, что всё настолько плохо. но как он мог знать? — ма, — сказал он осторожно, удерживая голос ровным, безопасным, — что ты делаешь? — не знаю, — сказала лора. голос дрожал. по тому, как дрожал пистолет, упёртый ему в спину, микки тоже это чувствовал. — просто… тебе нужно уйти. тебе нужно уйти… блять… уже время. ладно. я не могу рисковать тем, что ты выйдешь и столкнёшься с ним. ладно. у меня есть решение. у меня есть, блять, решение, хорошо, микки? — ма, — сказал микки, — я верю тебе, я верю, что у тебя есть решение, но я не понимаю, что происходит, ма. я не знаю, что не так. — ничего, — сказала лора. микки не мог видеть её — она не позволяла повернуться, пистолет давил в позвоночник, — но голос её стал выше. — всё будет нормально, ладно, микки? мне нужно, чтобы ты завёл руки за спину, но медленно. если ты сделаешь это быстро, я тебя застрелю. микки верил ей. он видел, как она раньше поднимала пистолет: однажды — на терри, когда драка была особенно жёсткой; однажды — на игги, по причинам, которые микки так и не узнал. она стреляла в терри, но не в игги. тогда микки был лет десяти, помнил, как кричал и бежал в комнату джоуи, хотя джоуи тогда уже не жил с ними. мэнди тоже прибежала, и они забились под одеяла. микки обнял её, будто дверь, стены и одеяла были недостаточно крепкой преградой между мэнди и лорой. выстрел тогда прошёл мимо терри, и они слышали ужасные звуки того, как терри обезвреживал лору, а потом… а потом… сейчас микки сильно зажмурился, но тут же заставил себя открыть глаза. — хорошо, ма, — сказал он спокойно. медленно, очень медленно он завёл руки за спину. лора отошла на несколько шагов. когда микки попытался чуть повернуть голову, лора рявкнула: — стой смирно. микки сразу вернул голову обратно. он знал свою мать. знал, что, когда она в панике, — она стреляет. раздалось рррррррт — характерный звук рвущейся изоленты, и микки сделал вдох. он понял, что она собирается связать ему руки, и через секунду почувствовал, как пистолет снова упёрся в спину, пока она обматывала ему запястья. — ближе прижми, — сказала она, наматывая первый круг, — вот так. теперь сцепи пальцы. она замотала его руки так, что получилась одна плотная лента, как варежка. микки не знал, сколько она использовала, но ощущение было, будто полрулона. когда она наконец отступила, он дёрнул руками — без шансов выбраться. — ма, — сказал он, — теперь я могу обернуться? — нет, — резко бросила она. она была не дура. смотреть ему в глаза она не хотела. не хотела давать шанс боднуть её головой. микки выдохнул, стараясь держаться ровно: — мам, что ты делаешь? зачем? я не понимаю. лора бормотала что-то под нос, ходя по кухне. спустя минуту — микки уже чувствовал, как растёт паника — она щёлкнула пальцами. — отлично, придумала. — она снова упёрла пистолет ему в спину. — иди в ванную. медленно, никаких резких движений. микки послушался, осторожно поворачиваясь, показывая каждый свой шаг, чтобы не спугнуть её. сердце стучало, пистолет давил в позвоночник. оружие было заряжено — все пушки в доме милковичей всегда заряжены. если она выстрелит, он останется парализованным. блять. — стоп, — сказала лора, когда он почти вышел с кухни. он остановился. услышал, как она возится. чуть повернул голову — увидел, как она выдёргивает вилку тостера из розетки. что за херня? микки быстро вернул голову, чтобы она не заметила. мозг метался между теориями, которые он даже не успевал формировать. но что он мог сделать? руки перемотаны, пистолет у спины. они медленно прошли — из кухни, через его старую комнату, в грязную, затхлую ванную, местоположение которой когда-то не давало микки спать, потому что все ночью ходили туда прямо мимо него. — так, — сказала лора, — в угол. нет, другой. да, так. она заставила его уткнуться лицом в угол. плитка была скользкая и мерзкая на щеке. лора суетилась вокруг ванны. микки не нравилось это, совсем не нравилось, особенно после того, как она внесла в комнату тостер. — ма, — сказал он, пытаясь удерживать голос ровным, не показывая паники, — зачем ты это делаешь? ма, я уйду, честно. лора цокнула языком и не ответила. спустя минуту трубы загудели — она включила воду. она не давала ванне наполняться долго: через минуту-две выключила. — повернись, — сказала лора. микки сделал это медленно — и оказался прямо перед матерью. он сразу посмотрел ей в глаза, стараясь передать своё непонимание и тревогу. пытаясь вызвать хоть что-то: сожаление, сочувствие — любое чувство, которое могло бы остановить её от того, что она собралась сделать. — ма, — сказал он, когда лора резко отвела взгляд. — ма, что происходит? — перестань говорить, — сказала лора. она прикусила губу, выглядя разрывающейся пополам. то, что она собиралась сделать, мучило её — и это не давало микки никакого утешения. если для неё это тяжело… если она не хочет этого… то что же она собирается сделать? и зачем? — ма, пожалуйста, не надо, — сказал микки. — я не знаю… не знаю, что ты задумала, но пожалуйста, не надо. я ничего не сделал. мама, клянусь, я ничего не сделал. лора шумно втянула воздух. — я просто хотела, чтобы ты ушёл, — прошептала она. она моргнула, глаза наполняясь слезами. — никто из вас никогда меня не слушает. — мама, я могу уйти, — сказал микки. — тебе не… тебе не нужно делать… это. — залезай в ванну, микки, — сказала лора. микки перевёл взгляд с тостера, стоящего на раковине, на мать. он не знал, что она собирается делать, но информации было достаточно, чтобы понять: ничего хорошего. он глубоко вдохнул, расправил плечи — и бросился на неё, пытаясь боднуть. последняя попытка: он сильнее матери, может застать врасплох и остановить то, что она делает. даже со связанными руками у него мог быть шанс перехватить преимущество. лора закричала, но не была полностью ошарашена — будто ожидала этого. она отскочила, едва избежав удара. микки, потеряв равновесие без помощи рук, врезался в край ванной и попытался выровняться для второго рывка. лора ударила его рукоятью пистолета по плечу — сильно, больно. микки, и так неустойчивый из-за связанных рук, качнулся ещё сильнее, и задняя поверхность его колен упёрлась в край ванны. и в следующую секунду лора толкнула его — быстро, жёстко, неожиданно для человека, которого он всю жизнь физически недооценивал. микки попытался удержаться на ногах, плечи дёрнулись, пытаясь стабилизировать корпус, но ноги не выдержали: колени подогнулись, таз перекрутило — и этого хватило, чтобы он перевалился через край. он рухнул в воду, к счастью, не ударившись головой, но впечатавшись каждым другим существующим местом. — блять, блять! — выкрикнул он, одежда мгновенно промокла. он начал дёргаться, срабатывая на инстинкте «бей или беги» — — хватит, — рявкнула мать, направляя на него пистолет двумя руками. теперь она не дрожала. глаза у неё были безумные, рот скривлён в злой гримасе. микки замер. он был в полном невыгодном положении: руки замотаны так, что он даже подняться толком бы не смог. — вытянуть ноги. я сказала — вытянуть. через секунду микки подчинился и поднял ноги над водой. на нём всё ещё были ботинки, теперь мокрые насквозь. лора подняла остаток изоленты. впечатляюще было наблюдать, как она умудряется одной рукой обматывать его лодыжки, не опуская пистолет (теперь направленный уже ему в голову). скоро ноги оказались такими же бесполезными, как руки. лора положила пистолет, оторвала последний кусок ленты и приклеила его ему к рту. в дверь позвонили. — один момент! — завизжала лора. дёргаными движениями она схватила пистолет и бросила его в раковину, вне поля зрения микки. а он с ужасом смотрел, как она вставляет вилку от тостера в розетку у раковины. — если бы ты просто ушёл, — сказала лора, присев у ванны, — ничего бы не случилось, понял? это твоя вина. твоя. вся твоя вина, ясно? я не хотела этого делать. она взяла тостер и указала им на его колени. микки понадобилось несколько секунд, чтобы понять. когда понял — резко поднял колени повыше, подальше от воды. лора поставила тостер между ними — и теперь микки приходилось удерживать его, иначе он бы соскользнул в воду. лора снова включила воду. уровень начал подниматься, страшно быстро. — я не могу отпустить тебя туда, микки, — сказала она. — не могу. ты поймёшь, что я тебя спасаю. это спасение. я делаю тебе одолжение, микки. понял? одолжение. лора резко моргнула, глаза налились красным. — я не могу тебя отрезать, микки. не так, как игги. я не могу. это единственный способ. он не должен знать, что ты здесь. я защищаю тебя. но ты сейчас не поймёшь, поэтому мне нужно быть уверенной, что ты не издашь ни звука. если ты даже шевельнёшься — уронишь тостер, ты умрёшь. значит, никаких движений, ясно? никаких, а значит — никакого звука. у тебя рот заклеен, руки связаны. всё продумано. ты не сможешь испортить разговор, даже если захочешь, и он никогда не узнает, что ты был здесь. ты ещё спасибо скажешь, микки. она провела рукой по его волосам и отошла. микки смотрел на неё — отчаянный, испуганный, злой, в ужасе. колени у него дрожали уже сейчас: тостер был тяжёлым, неустойчивым, а лодыжки стянуты так, что держать его было почти невозможно. — пожалуйста, микки, — сказала лора. она юркнула за дверь. дверь оставила открытой. как только она ушла, микки позволил себе чувство. позволил себе немного отпустить адреналин. он выдохнул через нос — резко, один раз, второй, третий. моргнул, пытаясь прогнать слёзы. сейчас не время. нельзя. у него тостер между коленями, а ванна почти полная воды. он не знал точной физики, не понимал, почему именно тостер убивает в воде, но даже идиоту было ясно: тостер не должен упасть в воду. проблема была в том, что это уже казалось невозможным. лодыжки связаны, он лежит на собственных перемотанных руках, тело ноет от неудобной позы, и от боли ему хочется пошевелиться — хоть как-нибудь. но шевелиться нельзя. и тостер уже ощущался шатким, скользким; его скованные ноги не давали устойчивости. дыши, сказал он себе. без панических атак, сейчас нельзя. дыши — и держи тостер. эти её церковные подруги… ну они же наверняка не будут долго? мать же не оставит его здесь навсегда? мать сказала: – заходите, заходите. простите, здесь бардак, но, думаю, не хуже, чем в коммуне. – что так долго не открывали дверь? – сказал мужской голос. сильный, уверенный и… микки не понимал, почему он сразу так решил… скользкий. в тоне было что-то змеиное, будто за каждым словом скрывалась свернувшаяся в кольцо опасность. – я переодевалась, – ответила лора. – никак не могла решить, какое платье надеть. – лора, – укоризненно сказал мужчина, – ты же знаешь, что гордыня — смертный грех. – знаю, – прошептала лора виновато. – и больше никого нет? – спросил голос. – ни одного из твоих сыновей? – никого, только малыш, – сказала лора. – можете проверить, но все двери открыты, место маленькое. повисла пауза. микки с оттенком истерики подумал, что этот мужик сейчас действительно пойдёт обыскивать квартиру. но блеф лоры сработал, и мужчина сказал: – нет, нет нужды, я тебе доверяю. в его голосе прозвучало что-то нежное. намёк в словах я тебе доверяю, какой-то подтекст, который микки, не в теме происходящего, не мог понять. лора ответила: – о, джейджей… и микки с трудом удержался, чтобы не дёрнуться. он никогда раньше не слышал, чтобы его мать говорила с такой безусловной любовью. он же её сын — и никогда этого в её голосе не слышал. микки не знал, на чём ему сосредоточиться: на тостере или на разговоре лоры с джейджеем. с одной стороны, ему нужно было убедиться, что тостер не падает в воду, но с другой — мышцы дрожали, и, может, проще было притворяться, что нет ни боли, ни напряжения. он ещё хотел понять, кто этот мужик. кто мог сказать его матери я тебе доверяю таким тоном? какой мужчина мог вызвать у лоры такой влюблённый отклик? что здесь вообще происходило? – как твоя семья? – спросил джейджей после длинной паузы. микки не знал, что они там делают, что вызвало эту паузу, и что-то в нём шептало, что лучше не знать. он был куда больше обеспокоен тем, как ядовито этот тип произнёс «семья», будто это была локальная шутка. рот микки был заклеен скотчем, но если бы не был, он бы сжал губы в раздражённой гримасе. пазл начинал складываться. он не знал всех деталей, но был почти уверен, что этот джейджей — кто-то для его матери. я тебе доверяю, вопросы о семье… да ещё таким тоном. он явно её знал. явно был частью её жизни… может, это её новый любовник? – у них всё хорошо. терри и джоуи в тюрьме… – жаль насчёт джоуи, – перебил джейджей. – жаль. – м-м. а, ну, колин в детском доме. я не знаю, где мэнди. последовал тяжёлый вздох. послышалось шуршание, и микки напряг слух, пытаясь угадать, что там происходит. несколько секунд — ничего. потом: – тебе нужно её найти, лора. она уже слишком взрослая. если ты переходишь определённый возраст, слово божье труднее понять и принять. что? что? микки бы покачал головой, если бы не боялся уронить тостер. какого хрена, нет никакого возрастного порога для… подождите. подождите блять минуту. лора упомянула коммуну, когда этот мужик вошёл в дом. он знал о коммуне. так… они… этот мужик говорит о том, чтобы забрать мэнди в мамину секту? он намекает, что она уже слишком взрослая? звучало логично, возможно. микки помнил, что мать приняли в секту, когда она была очень, очень юной. но в то же время — не складывалось. если бы лора хотела забрать мэнди в секту, она увезла бы её намного раньше или сделала бы что-то куда более радикальное… – прости, – сказала лора тихим голосом. – я пыталась её увести, но терри… он всегда её защищал. так следил за мной, что мне было трудно даже на пару дней уйти одной. и всегда была цена за эти дни. – лора, – разочарованно произнёс джейджей, – ты хочешь сказать, что жалеешь о том, что приходила ко мне? микки почувствовал, как дрожь проходит по всему телу. вот он, мужчина, с которым мать встречалась все эти годы. это он. всё совпадало: этот человек, к которому она сбегала, мужчина, который, скорее всего, отец её нового ребёнка. – нет, нет! – говорила лора. раздалось движение, шорох. микки снова задумался, что он пропускает, не видя их. – я никогда бы так не сказала, джейджей. никогда! микки зажмурился так сильно, что за веками вспыхнули цветные пятна. ему было трудно следить за разговором: слишком много недостающих деталей, слишком много страха из-за тостера, но вина в голосе матери была отчётлива. знал ли этот мужчина, что она так отреагирует? ну да. конечно, знал. если мать столько лет к нему бегала… он, вероятно, знал, как её держать. джейджей вздохнул. – ну, думаю, это всё равно уже не имеет значения. с нашей прекрасной коммуной, что распалась, даже если бы ты смогла её увезти, я не смог бы её поддержать. что я мог бы сделать, когда всё время в разъездах? терри для неё был лучшим вариантом. наша комунна? – именно, – прошептала лора. – даже когда он был в тюрьме, мне приходилось быть осторожной. я не хотела подставлять твоё положение. что? микки не понимал. тем временем пот выступал у него по линии волос. он осторожно выдохнул носом и попытался чуть-чуть шевельнуться, чтобы ослабить давление на руки — и тостер немедленно соскользнул. микки напряг всё тело, всё своё ёбаное тело, и каким-то чудом сумел перехватить тостер, прежде чем хоть какая-то его часть смогла окунуться в воду. из его носа вырывалось учащённое, паническое дыхание, и казалось, что он просто не может втянуть в себя достаточно воздуха. дыши, заорал он на себя. дыши. не вздумай словить паническую атаку, блять. дыши. – ну, надеюсь, мэнди ещё не потерянный случай, – сказал джейджей. – и эта ситуация с опекой… она же справится. терри тяжёлый человек, но он и удобный. согласна? дыши. микки аккуратно сменил угол тела, пытаясь чуть расслабить мышцы. теперь тостер был наклонён, и он мог видеть его убитые внутренности: нагревательные спирали заржавели, погнулись в нескольких местах. тупо, машинально, микки вспомнил, как левая сторона всегда пережаривала тост. мэнди всегда заставляла микки есть именно с этой стороны. – он женился на мне, когда я была опозорена, – сказала лора. слова звучали заученно, будто она повторяла их много раз. – именно, – сказал джейджей. – и он поддержит тебя, пока мы наконец не соберём коммуну снова. воцарилась пауза. микки воспользовался моментом, чтобы чуть повернуть голову, пытаясь размять шею. всё тело орало от боли: от позы, от стресса, от грёбаного тостера, и он не знал, сколько ещё протянет. пожалуйста. пожалуйста, пусть этот мужик уйдёт. пожалуйста. – а остальные? – сказал джейджей, его голос стал почти брезгливым, покровительственным. – джейми заботится обо мне, – ответила лора мгновенно, будто ждала вопроса. – он такой хороший мальчик, джейджей, честное слово. – да, но он ведь от терри, не так ли? долгая пауза. – он мой сын, рождённый в браке… раздался звук. микки не понял, что это, но в животе появилась тяжёлая, ледяная тяжесть: ему показалось, что джейджей мог ударить лору. но он не видел. не знал. и вдруг микки понял, что по его лицу текут струйки воды — из глаз. глаза текли, а он даже вытереть их не мог. он не мог ничего. не мог выйти и остановить этого мужика. – прости, – сказала лора тихо-тихо. микки едва расслышал. – прости. микки это ненавидел. понятно, почему — тостер, оружие, вся эта хуйня. конечно. но ещё сильнее он ненавидел, как этот мужик разговаривает с его матерью. он вдруг понял, почему мать сказала: «ты не сможешь испортить разговор, даже если захочешь». она знала, что это заденет его защитные инстинкты. это знание плохо, мерзко перекрутилось в животе. мать знала. мать знала, как всё пойдёт — и всё равно запихнула микки сюда. микки хотел разорвать скотч, как супергерой, пополам, как ебаный бэтмен, и швырнуть тостер об стену. хотел ворваться в комнату, встать прямо перед этим мужиком и заставить его извиниться. он хотел спасти мать. и сука, он не мог. – остальные? – сказал джейджей, продолжая разговор, будто лора даже не извинилась. – микки… он уже нечасто появляется. но микки… ну, микки, я всё ещё думаю, что он может быть твоим, джейджей. есть шанс. есть очень большой шанс. – мы уже обсуждали это, лора. – знаю, но, джейджей, есть шанс. может, это просто мои гены заметнее. может, твои скрыты. он ведёт себя как терри только потому, что был рядом с терри. но в последнее время, ты знаешь, он изменился. он уже почти не похож на терри. – хм, – сказал джейджей, сухо. – ну. ещё кто-то, лора? – нет, джейджей. у меня нет других детей. – уверена? – да, джейджей. уверена. у меня нет других детей. микки вдруг почувствовал, что тостер снова понемногу скользит. он был слишком близко к воде, слишком опасно близко. молясь богу, в которого он не верил, он сжал колени и попытался извернуться, подняв их выше, выгибая тело в неестественную позу. боль была чудовищная, нечеловеческая, но тело уже начинало неметь, привыкая. и так он выиграл несколько сантиметров. несколько бесценных сантиметров. раздался звонок в дверь, и микки еле слышно подумал: что? кто теперь? – это она? – спросил джейджей, голос его внезапно стал лёгким, почти восторженным. ожидание в нём резко контрастировало с прежним мрачным тоном. – да! – сказала лора. – о, как же я рада, что ты сможешь с ней познакомиться. такая чудесная, хорошая девочка, она прекрасно впишется. сейчас, я открою дверь… голос лоры исчез на секунду. потом появился ещё один женский голос, который микки сразу не опознал. голоса становились громче — они вошли в гостиную, раздалось суетливое шуршание, как будто все приветствовали новенькую. – так рада, что ты смогла прийти! – сказала лора приторно-сладко. – о, и ты привела маленького джону. какой красивый малыш. а у меня вот моя элизабет… хм. куда же я её положила? а, вот она! вот моя элизабет, прямо тут. – какая красивая девочка, – сказала молодая девушка. голос был смутно знаком, но микки не мог вспомнить. – давай я представлю вас, – сказала лора. – джейджей, это этель. очаровательная девушка, живёт в соседнем доме. я познакомилась с ней летом. – приятно познакомиться, – сказал джейджей. – а это, этель, – голос лоры аж светился, – священник майклз. для меня честь представить вас. если бы рот микки не был заклеен, он бы ахнул. священник майклз. священник майклз. худший, самый ужасный вариант, который только мог быть. лидер секты лоры. человек, который должен сидеть в тюрьме пожизненно. что, он всё это время был на свободе? мысли микки спотыкались, не успевая за происходящим. теперь предыдущий разговор становился яснее. микки пытался прокручивать всё в голове, но информации было слишком много, и ещё он пытался понять, зачем они позвали этель. – очень приятно, – сказала этель. – миссис милкович столько хорошего о вас рассказывала. – моё полное имя джозеф джеймс майклз, – сказал джейджей. – но обычно я предпочитаю джейджей или священник майклз. как вам нравится, любовь моя. микки резко моргнул, сбитый с толку, выдернутый из мыслей о прошлых фразах. любовь моя? почему он… они же только что познакомились – о. о боже. – я рассказывала священнику майклзу о тебе, этель, – сказала лора. – надеюсь, ты не против, я упомянула твою историю. что ты была замужем за клайдом и… о, какое ужасное, трагическое событие произошло! — да, я была очень подавлена, – сказала этель. – я была опустошена новостями. – я знал клайда, – сказал джейджей. – какой удивительный, благородный мужчина. он был так близок к богу. – да, да, был, – сказала этель. микки пропустил всё, что было сказано дальше, потому что его колени почти подогнулись. лицо было мокрое от пота и слёз, мышцы тряслись от стресса и усталости, лёгкие горели от усилия продолжать дышать, не впадая в паническую атаку. микки закрыл глаза, пытаясь считать про себя, сосредоточившись на цифрах вместо своего сдающего тела. разговор уже не помогал отвлечься, не сейчас, когда он был так ебануто близко к тому, чтобы выронить тостер. – …и лора так много доброго говорила о тебе, как ты близок к богу. я понимаю, что ты можешь захотеть вернуться к своим сестрам-жёнам, но я подумала, что могу предложить… вода в ванне рябила от дрожащего тела микки. ему было физически трудно сосредоточиться хоть на чём-то, кроме как держать тостер подальше от воды. в какой-то ужасный момент его дрожащие и уставшие ноги сдвинули тостер ещё на один драгоценный сантиметр, и микки моргнул пять раз подряд, пытаясь очистить глаза от слёз. – …я присоединилась к священнику майклзу совсем молодой, знаешь. он так сильно приблизил меня к богу. я знаю, что попаду на небеса, потому что священник майклз… тостер показывал ему свои внутренности всё больше, металлический корпус медленно сползал по мокрым джинсам микки. эти тупые ебаные спирали внутри, мелкие ебаные вмятинки… микки никогда в жизни не ненавидел предмет сильнее. – …он сможет ответить на все твои вопросы, этель. все. я никогда не была так утешена, как во время разговоров со священником майклзом, потому что он знает всё, что есть во вселенной. ты знала, что… внизу тостера были крошки хлеба. микки знал это, потому что теперь видел внутрь тостера полностью: он лежал на боку, уверенно ползя к воде. микки знал это потому, что он собирался умереть. от тостера. в воде. блять. – …мне так жаль! – этель смеялась. – сами понимаете, какие бывают младенцы. у вас есть ванная, где я могу его переодеть? я ненадолго, ещё раз прошу прощения за запах. – нет! – сказала лора резко, зло. микки почти услышал, как в другой комнате игла срывается с пластинки. наступила беременная пауза, а потом лора сказала: – извини, дорогая, но наша ванная закрыта. она вся в плесени, очень опасной, мой сын джейми пытается её разобрать и починить, так что там очень опасно. очень опасно. мы пользуемся туалетом на заправке через дорогу. (тостер был на волосок от воды) – ладно, – сказала этель удивлённо, но ровно. – ну, может, где-то ещё я смогу…? (он смотрел на него, и ему казалось, что металлический корпус вот-вот коснётся воды) – да, любая спальня, выбирай, – сказала лора. послышалась суета, и спустя мгновение микки услышал, как открылась дверь в его комнату. лора сказала, уже более смущённо: – о, ты выбрала эту? …какой чудесный выбор. ну… не торопись, дорогая! и как только лора упомянула плесень, у микки вдруг начала чесаться переносица. ему нужно было чихнуть. он не мог вспомнить случая, когда ему нужно было что-то сильнее, чем чихнуть именно сейчас. но если он чихнёт, он не только выдаст своё присутствие, но и уронит тостер. он не мог позволить ему сдвинуться ни на миллиметр. он сморщил нос один, два, три раза, пытаясь очистить носовой проход. господи, только не чихни. только не чихни. не. чихай. дышать, не чихнуть, просто выжить просто. не. чихай. не… дверь в ванную открылась. этель переступила порог, увидела микки – и застыла. её рот медленно открылся, обе руки взлетели к нему, закрывая. он быстро замотал головой, потому что она выглядела так, будто собиралась закричать. она поняла. он прямо увидел, как на её лице что-то щёлкнуло, подавляя крик. и так же тихо, осторожно она закрыла дверь за собой. в два шага она оказалась возле ванны, и за одну секунду сорвала тостер с его колен, поставив на пол и выдернув вилку из розетки. микки обмяк в ванне, облегчение накрыло его так резко, что у него перехватило дыхание. секунду назад он пытался не чихнуть. теперь он был в безопасности. этель осторожно отклеила скотч с его рта. микки размял губы, плевать на жжение. скотч снял весь обветренный слой кожи вместе с частью щетины. – что ты делаешь? – прошептала этель, тревожно глядя на дверь. – что я… что, по-твоему, я делаю, а? – это твоя мать так с тобой поступила? – да, блять, конечно, она! этель резко втянула воздух. она протянула руку, и микки, не успев остановить, зажмурился, когда она стерла слёзы с его щёк. – мне жаль, – сказала она глухо. – нам нужно вывезти тебя отсюда. – мои руки перемотаны скотчем, – сказал он. – я… нам нужен нож или ножницы или… этель кивнула. – в другой комнате что-то есть? – может, – сказал микки, в панике перебирая в голове содержимое своих коробок. – у меня там ящик всякого дерьма, эм… – он быстро описал ей. и «быстро» идеально описывало всё, что случилось дальше. она выскользнула из ванной и вернулась через секунду с армейским ножом в руке. сперва разрезала скотч на его руках, микки дышал глубоко, даже не допуская мысли, что она может его порезать. потом она дала ему нож, и он перерезал скотч на ногах. микки забрал пистолет с раковины, и они вышли из ванной. йонас сидел на кровати, в воздухе стоял запах дерьма, и микки замер. вот что он хотел сделать: микки вылетит в другую комнату, ругер в руке. лора в ужасе закричит, не понимая, как микки смог выбраться из своих пут. джейджей охуеет, но ненадолго. почему? потому что микки направит пистолет ему в лицо и выстрелит одну пулю, которая войдёт ровно между глаз. это был мужчина, который промывал мозги его матери с юности, который убедил её делать ужасные вещи. этот мужчина не был хорошим человеком. микки знал, что этот мужчина не был хорошим человеком. микки хотел защитить свою мать, хотел, чтобы этого мужчины не было в её жизни. сначала его мать расстроилась бы. может, заплакала бы. но потом по её лицу прошла бы тень облегчения. каким-то чудом, словно озарение, она поняла бы, что этот мужчина издевался над ней. она бы не злилась на микки, она бы любила его за то, что он её спас. она бы любила его за это. вот, чего он хотел. в реальности было так: мышцы микки дрожали и тряслись от усталости после той неестественной позы. нервы были на пределе, дыхание — рваным, мысли — затуманенными. и его мать посадила его в ванну с тостером, назвав это защитой. его мать выбрала этого джейджея, а не безопасность собственного сына. она могла бы отпустить микки, даже если бы он столкнулся с джейджеем на пути. микки бы его не узнал. микки бы не понял, кто это. но, возможно, ещё важнее было то, что рядом стояла маленькая девочка с младенцем на руках, и если бы всё пошло бы не так… что, если бы что-то пошло бы не так? что, если эта девочка пострадала бы? что, если её младенец пострадал бы? что, если у джейджея был пистолет и он ждал за той дверью, потому что каким-то образом знал, что микки сейчас вырвется? что, если джейджей выстрелил бы первым — а потом девочка осталась бы с ним, обречённая стать следующей лорой? – окно, – сказал он, кивнув на него. оно было сломано годами, толком не поднималось, но микки вытолкал его насколько смог, подняв почти на три четверти. этого хватит, чтобы пролезть. – ты первая, – сказал он этель. ей нужен был толчок, она упала довольно жёстко, но тут же вскочила. микки протиснулся наполовину, держа младенца, и они рискованно, но успешно передали ребёнка друг другу. микки уже вытаскивал ноги, сам падая не слишком мягко, когда из раскрытого окна донеслось: – этель? всё в порядке? микки сделал резкий жест этель, и они прижались к стене дома. этель прикрыла рот йонасу, будто это могло что-то сделать, если бы он начал капризничать. – о, о! о! джейджей, этель здесь нет. – хлопнула дверь, и лора продолжила: – блять! и… блять. казалось, лора не собиралась подходить к окну. или собиралась. но они не могли стоять там, не могли, когда джейджей и лора могли выйти из дома и обойти угол, легко их увидев. они двигались вдоль стены, сползая вниз, пока не добрались до угла, ведущего во двор. но они рванули вперёд, насколько могли бежать с убитыми мышцами и младенцем на руках. (если коротко: не быстро.) тревожность микки зашкаливала, он снова и снова оглядывался назад, наполовину ожидая увидеть свою мать, бегущую по улице с пистолетом в руке. но этого не случилось. когда они пробежали два квартала, они замедлились, задыхаясь. микки корчился от боли, этель покраснела от бега с ребёнком. – мне так страшно, – выпалила этель. – я не понимаю, почему твоя мама посадила тебя в ванну. она сделает это со мной? – может быть, – сказал микки. честно говоря, он не знал. мысли перескакивали, путаясь, он не мог осмыслить, что произошло и зачем. он не знал деталей культа, не знал, делают ли там такое. единственное, что он точно знал: он хотел держать этель подальше от этого. а для этого — держать в страхе перед его матерью. в «может» была возможность, была угроза, что это случится и с ней. это могло навсегда удержать её от встречи с его матерью. внезапно этель переплела пальцы с пальцами микки. он вздрогнул, но после того, как увидел её встревоженное лицо, позволил ей держать его руку. было неловко, но она сжала её, её ладони были мягкими, тёплыми, без единого следа трудов. – ты в порядке? – прошептала этель. – нет, – сказал микки, наверное слишком честно. – мне жаль, – сказала этель. – я не знала, что так будет. – слушай, держись подальше от моей мамы, ладно? держись от неё подальше, блять. – буду, – сказала этель. она помедлила, а затем добавила: – может… – что? – может, тебе тоже стоит держаться от неё подальше. микки вытер глаза. в нём всё ещё была часть, которая хотела вернуться назад. накажет ли джейджей его мать за то, что она упустила этель? он хотел вернуться и защитить лору. ей нужен был кто-то. прежде у неё никого не было. отец лоры никогда не пытался её защитить. был только рад избавиться от неё. кто должен ей помочь? но он не мог. не с рукой этель в своей, не с телом, едва способным идти. не после того, как его мать посадила его в ванну, связанного скотчем, с тостером. боже, это было так ебануто. так ебануто. – я думала сбежать, – сказала этель. микки взглянул на неё. лицо у неё было не по возрасту усталым, для… кого? четырнадцатилетней? – я и мой друг малик. мы вообще собирались уйти раньше… но твоя мама подошла ко мне, и мы подождали. я могла уйти, но ждала. – тебе надо уезжать, – сказал микки. – валить отсюда. начать заново. этель кивнула, глаза серьёзные. выражение слишком взрослое для такого юного лица. – я согласна. я поговорю с маликом сегодня. микки не ответил. мысли мчались вскачь, тревога бежала по телу, опасно близкая к панической атаке, теперь, когда непосредственная опасность миновала. они уже подходили к дому боллов. через два дома микки видел дом галлагеров. окна были яркими, а в переднем мелькал свет от телевизора. микки задумался, все ли дома, целы ли, счастливы ли они. дом. безопасность. спокойствие. — что мне им сказать? — спросила этель, кивнув на дом, пока они поднимались по дорожке. она явно имела в виду кева и ви. микки пожал плечами. — что хочешь, — ответил он. он заметил, как дёрнулась фиолетовая штора, будто кто-то наблюдал за их приближением. слава богу, наконец-то можно спихнуть этого ребёнка хоть кому-то, кто присмотрит за ней и не допустит, чтобы его мать вернулась. они дошли до двери. этель отпустила его руку и посмотрела серьёзно. она моргнула, будто не знала, что сказать. — спасибо, — сказал микки. его губы дрогнули, но только на секунду. — тебе тоже спасибо, — сказала этель. она поднялась на цыпочки и поцеловала его в щёку. — пожалуйста, береги се… — да ну нахер! — дверь распахнулась так резко, что оба вздрогнули. микки физически подпрыгнул и спустился на ступеньку ниже, всё ещё на взводе после произошедшего. увидев, что это всего лишь ви, он выдохнул, но совсем немного. — мисс ви? — сказала этель, нахмурившись. — вы в порядке? — сначала малик, теперь микки милкович? нет, ни хрена, я этого не позволю! кев! иди сюда! этель, заходи в дом, быстро. я сказала — быстро. этель всё ещё хмурилась, но послушно зашла. она подняла руку, чтобы помахать микки, но ви захлопнула дверь прямо перед ней. — ты кем себя возомнил? — сказала ви, делая два резких шага вперёд. микки отпрянул ещё на ступеньку, ухватившись за перила. — ты хоть знаешь, сколько ей лет? ей четырнадцать. и ты имеешь наглость приходить сюда, держать её за руку, целоваться с ней? дверь открылась за спиной у ви. — что происходит? — сказал кев, проводя рукой по длинным волосам. его цепочки звякнули, когда он вышел наружу и прикрыл дверь. — милкович тут зажимался с этель! — эээ… что? — опешил кев, почесав локоть. — ты же говорила, что он мутит с йеном? ви резко втянула воздух и ткнула пальцем в микки. — а, так вот что ты тут делаешь? охотишься на уязвимых? ты знаешь, что йен до сих пор весь взвинчен после того крипового хозяина магазина, и ты на этом играешь? а теперь ещё и к этель прицелился?! — эм, — позвал кев. — ты знаешь, что у них теперь опека на хвосте? каждую неделю приходят проверять, угрожают отобрать детей, если они пропустят хоть одно грёбаное занятие с терапевтом. фиона с ума сходит, пытаясь удержать дом, фрэнка на расстоянии и как-то заботиться о всех этих детях… — эй, — позвал кев. — но я тебе говорю, милкович, ты тут больше дел не наворотишь, не здесь, не моей этель. ей четырнадцать, кому-то надо её защитить. заткнись, кев, отойди назад… — она толкнула его в грудь, потому что он сделал шаг вперёд. — похоже, я и правда эта сраная мамаша-медведица, потому что буду её защищать… — подожди, я не понимаю, — сказал кев. — почему он вообще стал бы… с этель… не сходится… микки, чувак, почему ты мокрый? ты весь насквозь! микки открыл рот, но тут же закрыл. ноги болели. руки болели. кисти кололо, как будто иголками. голова гудела. глаза были припухшими от слёз. он чувствовал фантомный вес тостера между коленями, хотя сейчас стоял на ногах. запястья и лодыжки саднили от скотча. он хотел есть. хотел горячий сырный сэндвич, но понимал, что никогда больше его не съест. кев сделал шаг вперёд. — микки, ты очень бледный. ты ужасно выглядишь. ты в порядке? тебе нужно присесть. ви скрестила руки. она всё ещё выглядела злой. — кев, я их видела. они держались за руки, когда шли по дорожке, и этель поцеловала его на прощание! — да он сейчас блеванёт, ви, — сказал кев. он подхватил микки под локоть, словно пытаясь поддержать. микки вдруг понял, что дрожит — сильно, заметно. глаза кевa чуть расширились. ви тоже начала что-то понимать. — блять, — сказала она, прищурившись. — ладно… милкович, присядь, окей? микки вывернуло прямо на их крыльце. кев выругался и отпрыгнул. ви возмутилась: — какого хуя? микки спустился ещё на две ступени. кев последовал за ним, перешагнув через рвоту, вытянув руки, как будто имел дело с раненым зверем. — микки, что случилось? — спросил он тихо. честно говоря, микки не знал, сбежит ли этель или нет. если нет… если нет, был шанс, что лора вернётся и снова попробует сделать то, что делала сегодня. микки не собирался стучать полностью, но пробормотал: — проследи, чтобы этель держалась подальше от моей матери, ладно? на всякий случай. если этель не сбежит. если… хотя бы кто-то будет на её стороне. ей четырнадцать. столько же было йену, когда он связался с кэшем. ему тоже нужен был кто-то рядом. микки мог сделать это хотя бы для этель. лицо ви переменилось. — что случилось? — спросила она резко. она сделала шаг вниз, и микки отпрыгнул ещё дальше. она сразу остановилась, сжав губы. — ничего не случилось, — сказал микки. — мне надо… надо идти. просто… держи их подальше друг от друга, ладно? — похоже, я слишком поспешила, — сказала ви, медленно, осторожно. — микки, присядь, ты реально плохо выглядишь. — её лицо сжалось, будто она жалела о сказанном, и она бросала взгляды на кева, словно мысленно умоляя его вмешаться. кев сказал: — микки… — но тот уже отходил назад, сердце грохотало. кев и ви не стали его задерживать, когда он почти бегом вышел к воротам, распахнул их и даже не попытался закрыть. на секунду он замер на тротуаре. мельком взглянул на дом галлагеров. подумал, чтобы зайти. поговорить с галлагером. и, возможно, зайдёт. возможно — чуть позже. но сейчас он был насквозь мокрый, трясся как сурок, и ему было страшно, что мать найдёт его здесь. он вернётся к галлагеру. обязательно. чуть позже. он двинулся быстрым шагом вперёд, решив оставить всё это позади.