Etherized Against the Sky

микки использовал данное ему время, чтобы привести себя в порядок. частично, во всяком случае. первым делом он принял душ. наркотики почти вышли из его организма, но он всё ещё был рассеянным и задержался под струёй воды гораздо дольше, чем следовало. если бы он сделал это в доме милковичей, вода бы либо остыла (если вообще когда-то была горячей), либо кто-то из родителей вломился бы и вытащил его за волосы. ему удалось надеть боксеры и забраться в кровать, где он проспал четыре часа, пока не ворвалась группа громких пацанов, которые начали шуметь и топтаться вокруг. микки поел немного, напился воды, чтобы смягчить сухость во рту после наркотиков, и позволил игги немного поругаться на его растрёпанные волосы после сна с мокрой головой. он позвонил своему терапевту, потому что совершенно забыл о приёме раньше в тот день — обычно он был либо в субботу, либо в воскресенье — и даже наполовину выслушал её разочарованную лекцию. только после того, как согласился на дополнительный приём после школы в понедельник, она наконец позволила ему положить трубку. ещё важнее, он провёл время над размышлениями. проснувшись, он сидел в кровати, крутил простыню в пальцах и обдумывал ситуацию. переворачивал мысли и мнения, позволял эмоциям накапливаться, возможно, слишком сильно. сначала он был возмущён. какого хуя? кто такая фиона галлагер, чтобы орать и придираться к деньгам, обвиняя его? это было совершенно необоснованно. теперь, когда микки был в спокойном состоянии, трезвый, он видел, что оснований для обвинений было крайне мало. что, она увидела его в доме на мгновение и решила, что именно он всё украл? это было смешно. и ёбаный стрикланд, ёбаный стрикланд, заставляющий его сидеть и слушать весь этот бред. ладно, он делал это потому, что нужно было разобраться с кражей, но было бы в тысячу раз лучше, если бы стрикланд просто отвёз его в групповой дом и позволил йену разрулить всё самому. у стрикланда не было на это права. кто стрикланд вообще такой? он не его сраный отец. он не мог просто вмешиваться каждый раз, когда что-то происходило, и приказывать микки. он не мог заставлять микки чувствовать вину, как тот чувствовал в машине. просто нельзя. это было несправедливо. он не мог сказать «сынок» таким разочарованным тоном. микки уловил это, понял за полсекунды, что стрикланд думал, будто он виноват. какого хуя? он должен был понять, что фиона психовала на пустом месте. он должен был знать, что микки невиновен. он должен был быть на его стороне всё это время, пусть и на полсекунды. ладно. возможно, микки почувствовал себя немного преданным всей этой ситуацией. он не понимал, почему фиона так упорно утверждает, что он плохой. он думал, что стрикланд не должен был колебаться ни на мгновение. он чувствовал… что его обидели, как будто два хороших человека посмотрели на него и нашли недостатки. хуже того, он чувствовал, что кто-то, кого он уважал, на кого равнялся, немного его подвёл. не сильно. стрикланд не верил ему ни на полсекунды. но… но этого было достаточно, чтобы возникло странное чувство, будто в его животе кто-то выпустил кенгуру, который прыгал и тряс его изнутри. он чувствовал стресс, разочарование… предательство. но микки не хотел чувствовать себя преданным, потому что это была эмоция, с которой он не умел справляться. чуждая, неправильная, забивающая дыхание и пробирающаяся по позвоночнику, словно слизь, заползающая во все уголки тела. поэтому он пытался превратить предательство в злость, перерабатывая его в эмоцию, которую с детства учили испытывать. он, блять, помогал йену с самого начала. он вел себя хорошо в группдоме всё это время. кто такая фиона галлагер, чтобы предполагать обратное? кто такой стрикланд, чтобы задавать ему вопросы в этот момент? какого хуя вообще? какого хуя? он был микки ёбаный милкович. его отец — терри милкович, и терри бы обоссался от страха, если бы увидел микки сегодня. терри воспитал его быть крутым, настоящим мужчиной, справляться с ситуациями и показывать, кто тут главный. он бы выругал фиону, разнес стрикланда и, блять, наверняка сразу разрулил бы всё с ним. он бы не играл в странную игру «быть геем нормально» перед зеркалом. «я люблю себя» — что за хуйня вообще? микки удалось набраться решимости. он убедил себя, что пойдёт в кабинет стрикланда и скажет ему всё, что думает. игги считал это тупой идеей. — я имею в виду, если ты так сделаешь, — сказал игги, который без особого интереса слушал план микки, пока копался в своих вещах в поисках свежей пары носков, — он реально может тебя выгнать. — и что? — сказал микки. — он пытается, блять, я не знаю, владеть мной или чё-то такое. контролировать меня. игги фыркнул. — сука, я хожу на группы ан. ёбаные ан, чувак. если бы я думал, что могу выбраться из этой пидорской хуйни, я бы выбрался. но если бы я туда пришёл и сказал стрикланду, чтобы он взял своё ан и засунул себе в жопу, всё, что он бы сделал, это отшлёпал бы из меня всю хуйню и убедил ходить на ещё больше блядских собраний. микки покачал головой. — он же не собирается меня бить. он бы никогда так не сделал. — ладно, — сказал игги. — пиздить он тебя не будет. но этот чувак не шутит. он отправит тебя в другой дом, типа гундерсон-хаус, и я скажу тебе прямо — я, нахуй, с тобой туда не пойду, чувак. мне тут нравится. тут, блять, стабильно. игги сел на свою кровать и начал натягивать зелёные носки. в левом была огромная дыра, мизинец торчал наружу и чуть подёргивался. — в таком месте тебе нужна, блять, подстраховка. говорю ещё раз, чувак. я, нахуй, с тобой туда не пойду. хочешь проебать свою жизнь — проёбывай, только меня не прихватывай. — я, блять, сам справлюсь. — ага, ага, — сказал игги, закатывая глаза. — ты умный и крутой, и папочкин идеальный мальчик. удивляюсь, что он залезал на мэнди, а не на тебя. игги пнулся, когда микки рванул на него. микки реально взбесился от этой подколки, ненавидя намёки и холодность в голосе. он успел влепить пару нормальных ударов, но вдруг, откуда-то, игги провернул какое-то странное полуоборотное движение, и вот он уже сидел сверху, его колени придавили микки руки к туловищу. — ага, сука, — сказал игги. — я ж не под кайфом теперь, я только и делаю, что ебашу в качалке. давай, лезь на меня, еблан. — он плюнул и свесил каплю слюны угрожающе близко над лицом микки, пока тот не отвернул голову и не заорал с отвращением: — сдаюсь! игги втянул слюну обратно, но с места не сдвинулся. — ты иногда такая ёбаная сучка, — сказал игги. — у нас тут реально всё охуенно устроено, чувак. зачем ты пытаешься себе же ногу прострелить? три блядских приёма еды в день. нормальная кровать. нет мамы, чтобы говорить, что мы куски дерьма. знаешь, что я получил от жизни с матей и батей? ебаную наркоманию. знаешь, что получил ты? — игги вдавил голову микки в пол, игнорируя рычание. — ублюдское отношение. перестань пытаться быть как батя. у тебя тут не самый большой хуй, чувак, хватит притворяться. — мудак тупорылый, я тебя нахуй убью, — огрызнулся микки. игги фыркнул. — ага? ну давай, сучка. прямо сейчас. — он театрально раскинул руки, но колени продолжали придавливать микки. микки всё это время извивался и выгибался, а теперь приложил ещё больше усилий, пока у него окончательно не кончились силы (которых и так было немного). — дай мне подняться и подерись со мной как мужик, — сказал микки. — ха! — усмехнулся игги. — ты ничего не можешь, чувак. может, если бы колин был тут, но его нет. представь, что бы с тобой сделали в гундерсон-хаус. да ты стал бы чьим-то мальчиком снизу за один сраный день, спорим. микки щёлкнул зубами в сторону игги. он дёрнул плечом, пытаясь вытащить правую руку, но игги просто спокойно перехватил удобней. — ты всегда вёл себя как самый охуенный среди нас, — сказал игги. — делал вид, что ты самый умный или хрен его знает. но, чувак, я никогда не врал о том, кто я есть. — ты вообще о чём? — сказал микки. он почти высвободил левую руку, пока игги опять не перехватил потуже. — о гейском дерьме, чувак, — сказал игги. микки застыл, и игги покачал головой. — чувак, ты свою анальную девственность с коулом потерял. он же мой друг, чувак, он мне сам сказал. просто как-то сказал: «эй, твой младший брат охуенный, его отлично трахать». ну, да, поздравляю, наверное. потом тебя ебал дэшон. он был злой, он хотел, чтобы ты ему позвонил, а ты так и не позвонил. я это слушал неделями, чувак. неделями. дэшон ныл: «почему микки не звонит, он так охуенно берёт хуй». спасибо тебе, сука. микки открыл и закрыл рот. — они… они тебе сказали? — ага, — сказал игги. — а теперь у тебя фотка йена ёбаного галлагера в твоей сумке. какого хуя, чувак? у тебя, блять, есть хоть капля скрытности? наши вещи обыскивают из-за наркотиков, чувак. я видел, как они достали эту фотку, и колин охуел и спросил, что это, и мне пришлось сказать, что это моя фотка, потому что я хочу набить галлагеру ебало и поэтому сунул её тебе. чувак, эта отмазка вообще, нахуй, не имеет смысла. взгляни, какую тупую хуйню ты заставляешь меня говорить. — как… как долго ты… — чувак, я знаю с тех пор, как ты свою ёбаную девственность потерял. сколько тебе было, тринадцать? почти четыре года. четыре года я прикрываю твою тупую жопу. микки не знал, что сказать. он просто перестал дёргаться, распластался по полу и уставился на игги. вся ярость, всё бешенство куда-то вышло, оставив только шок и какую-то тупую онемелость. — чё, думал, я тебя, блять, отпинаю? — игги провёл рукой по своим жирноватым волосам. — ты мудак. тупой мудак. я всё это время был на твоей стороне, а ты такая неблагодарная сучка. пойди хуй сосни, придурок. — ты можешь меня отпустить? — ты будешь вести себя как сучка? — ёбаный христос, игги, нет, я закончил, блять, драться! игги осторожно слез с него, но руки поднимать не предложил. они встали рядом, глядя друг на друга, пока игги наконец не сказал: — ты пойдёшь туда и будешь тупой сучкой или наберёшься яиц и сделаешь, что надо, чтобы остаться здесь? микки провёл рукой по волосам и рассеянно сказал: — наверное, попробую остаться. игги закатил глаза. — заебался с твоей тупой хуйнёй. просто хотел пару сраных носков, блять. — он снова сел на кровать, пнув свою сумку. микки смотрел на него, перебирая варианты, пытаясь понять, что всё это значит. игги знал годами и никогда ничего не сказал, даже намёка не дал. микки бы так и не узнал, что игги в курсе, если бы тот не ляпнул. микки бы соврал, если бы сказал, что это его не шокировало. игги откинулся, опираясь на ладони, мотнул головой, стряхивая с лица жирные пряди. его лицо было чисто выбрито, как у всех в групповом доме. бороды и усы запрещены. ходили шутки, что стрикланд запретил растительность, потому что сам не может отрастить, но куда логичнее, что он просто хотел, чтобы они выглядели прилично. он даже заставлял карпа иногда заходить в ванную по утрам, чтобы давать советы и всякую хуйню на тему опрятности, но шутки про «зависть к бороде» были смешнее. это правило пошло игги на пользу. его усы всегда выглядели немного порнушно, жидко. кожа у него тоже становилась чище — прямой результат того, что он пил воду вместо пива. он вообще выглядел куда здоровее в последнее время — глаза яснее, кожа чище, и да, теперь, когда микки присмотрелся, он признал: у игги стало гораздо больше сухого рельефа в мышцах рук, чем он помнил. даже больше, чем у самого микки. — фу, — скривился игги, поймав его взгляд. — чё, блять, не смотри на меня так. не надо твоей дичи. — я, блять, ни о чем таком не думаю, — сказал микки и пнул игги в ново-надетый носок. игги пнул в ответ, но вяло, будто не хотел реально начинать. через секунду раздумий микки сел рядом. воцарилась тишина. игги вздохнул, почти ревниво. — как оно было вчера вечером? — что — как? — чувак, ты утром пришёл весь перекособоченный. я всё вижу, я не тупой. что ты принял? молли? выглядело как молли, чувак. я обожал молли. микки прикусил губу. в его голове эхом звучала фраза стрикланда: «такое поведение не помогает». он вообще не задумался, что игги может быть реально тяжело. он даже давно не спрашивал, как у игги дела, работает ли ан и удалось ли ему всё это время оставаться чистым. — да хз, на самом деле. — осторожно предложил микки. — э... начали с кокаина и... ну, мы ещё таблетки приняли, но я не знаю. — какого цвета? — э... — какого размера? какой формы? блять, как долго это длилось? обычно, когда я беру молли, она длится, типа... три-четыре часа. как-то раз был очень хороший доз, который длился часов шесть, чувак, это была охуенная ночь. ностальгическая улыбка растянулась на губах игги, морщинки у глаз образовались от этого выражения. он выглядел... сентиментально, наверное, — это слово, которое микки искал. — я, блять, не помню, чувак. — а, ага, у тебя память отшибло? мог быть рогинпол, руфи, знаешь. или, ну, это были таблетки или порошок? потому что люди любят тащить кетамин в клубы. я хз, почему, чувак. это же, блять, седативное средство, знаешь? типа, возьми эту хрень, ляг на свой блядский диван и смотри off the air на adult swim. вот это дерьмо. — я не знаю, — сказал микки, начиная немного нервничать от вопросов и от нескрываемого желания в голосе игги. — я помню только обрывки. делали кокс, ходили по клубам. мамка галлагера была там. — о, правда? ха, это немного, блять, странно. она горячая? — да, — сказал микки, хотя галлагер убьет его, если услышит этот разговор. он хотел что-то сделать, чтобы перевести разговор с наркотиков. — точно увидел бы, как ты пытаешься её трахнуть. — фиона, должно быть, тело это от кого-то получила, да, — сказал игги, дружески толкнув микки, прошлый спор, похоже, был прощён и забыт, — она, блять, огонь, чувак. — да. игги издал сухой смех. это немного удивило микки, потому что он думал, что никогда не слышал, чтобы игги смеялся так. какой-то глубокий, из груди, как будто его что-то действительно развеселило. не потому что он был под кайфом или пьян. — так очевидно, что ты, блять, не заинтересован, — сказал игги. — ты правда думал, что тебе, блять, удастся скрыть это? гейскую хуйню? типа, чувак. я мог почувствовать твой запах за километр. микки толкнул игги, пытаясь сбить его с кровати. игги просто немного наклонился в сторону, и сухой смех снова вырвался у него. после того как они подшучивали друг над другом ещё пару раз, они успокоились, игги встал, чтобы немного перебрать свою сумку. пока он сортировал футболки, поднимая их к лицу, чтобы понюхать (день стирки приближался), микки снова начал внимательно наблюдать за своим братом. его мысли были немного спутанными и сложными, и он не был уверен, с какой ниточки начать. это было как-то непосильно, думать о том, что игги знал. знал, знал годами, и никому не сказал, даже микки. сделал ли он это, чтобы успокоить микки? потому что знал, что тот ещё не готов, чтобы кто-то знал? или ему просто не пришло в голову сказать микки? был ли он настолько безразличен к делу микки, что не посчитал это важным? почему он решил это скрыть? он мог бы рассказать терри. черт, были моменты, когда микки удивлялся, что он этого не сделал. моменты, когда терри срывался и причинял им боль, а игги мог бы использовать эту информацию, чтобы отвлечь внимание терри от себя и направить его на микки. или даже с лорой — игги мог бы использовать это как рычаг, или для внимания, или... господи. лора. лора. микки сжал губы. игги продолжал с футболками и вытащил старые штаны. он что-то бормотал себе под нос, как всегда, подозрительно прищурившись, рассматривая вещь в руках. — это мои? — сказал он, почти нечленораздельно, поднимая штаны к себе, как бы пытаясь понять, как они сидят. — я видел мамку, — внезапно сказал микки. игги начал снова складывать штаны, видимо, удовлетворённый, что это действительно его. — вчера. я её видел. — ну, — сказал игги, вытаскивая другие штаны, — это было, бля, тупо с твоей стороны. на мгновение повисла тишина, пока игги развертывал следующую вещь. из кармана вывалился листик, и игги моргнул, пробормотав: — что? что, блять? как это сюда попало? я что, в этом недавно был? кажется, недавно был. я что, в лесу был? как этот лист сюда попал? ебучие листья. — она сделала что-то странное, — сказал микки. он тер пальцами друг друга, потом сжал кулаки, втыкая ногти в тонкую кожу руки. он избегал взгляда игги (хотя игги даже не смотрел на него), вместо этого рассматривая свои татуировки на костяшках пальцев. — ёб твою, она всегда такая, блять, странная, — сказал игги. он замер, потом взглянул на микки. когда он увидел выражение на его лице, тяжело вздохнул, раздражённо. — ёбаный в рот, мы опять будем переживать какой-то момент? ёб твою, у нас снова, блять, будет этот момент. ладно, подожди. я не буду это обсуждать здесь. я не собираюсь обсуждать эту суку в середине этого, блять, дома. ёбаный в рот, почему ты должен, блять, делать это со мной. — мне не надо ничего обсуждать, — сказал микки, защищаясь. он встал, чувствуя, как будто немного теряет равновесие. — заткнись, блять. пошли на улицу. нет, на ёбаную прогулку. вот так, сука, мы идём на ёбаную прогулку. микки фыркнул, когда игги махнул рукой в сторону двери, подгоняя его к выходу. это было правильное решение, потому что через пару секунд в дверь вошёл странный, вонючий ребёнок в зелёных туфлях, тем самым прерывая маленький пузырь уединения, который они с игги разделяли. они вышли через главную дверь дома, игги потянулся, поднимая руки вверх, как бы пытаясь размять плечи. — ну, что, сука, — сказал игги. — выкладывай. что она, блять, сделала на этот раз? это было странно, говорить об этом при свете дня. как будто это была история, которую нужно шептать в темноте, ужасная история, рассказанная у костра. а не сейчас, когда ещё день. хотя, правда, погода была мрачной, так что не совсем уж весело. вдалеке микки слышал гром, а асфальт был всё ещё мокрым от дождя, который шёл несколько минут назад. — я не... — микки пожал плечами, размахивая руками вокруг себя, надеясь, что игги поймёт. — о, чёрт, — сказал игги. — так всё плохо, да? так, блять, плохо. ладно, хм. тут есть пиццерия неподалёку, у них есть пару частных ёбаных кабинок. всё равно скоро дождь начнётся. всё время моросит. давай возьмём пиццу и, блять, поговорим. вот так микки и оказался в кабинке пиццерии, расположенной в пяти кварталах от их дома. игги был прав, здесь было полуприватно. кабинка была с высокими спинками из красного дерева, как бы декоративная, вроде дорогая. хотя дерево, похоже, стоило дорого, сам ресторан был помойкой. кожа на сиденьях была треснута, набивка начала вылезать, а на трещинах была наклеена прозрачная упаковочная лента. на столах были выгравированы имена, выцарапанные ножом, а на каждом столике стояла вращающаяся корзинка с пармезаном, красным перцем и горчицей. кетчупа не было. незаинтересованный подросток принес к ним на стол кувшин с водой и два пластиковых красных стакана странной текстуры, напоминающие старые стаканы из пицца хат. игги сразу же сделал заказ: — пицца с большими сырными бортиками, колбаса и пепперони. знаешь что? накидай, блять, грибов, потому что мы, суки, здоровые. и лука тоже. как только подросток ушел, игги пожал плечами и сказал микки: — надо было заказать сразу, потому что он не придёт ещё как минимум двадцать ёбаных минут. микки фыркнул. — как часто ты тут бываешь, чувак? — хз. мне нравится их пицца. у них хороший, типа, красный соус. пару раз приходил сюда с колином, когда он ещё жил с нами в этом доме. — какого хрена? где я был? — наверное, на коленях, чувак. микки пнул игги под столом. игги засмеялся и покрутил корзинку с приправами, так что безвкусные приправы затряслись на своих местах. — рад, что теперь, типа, всё решено, — сказал игги. — думаешь, когда-нибудь скажешь колину? — он уже знает. — …что? — да, я сказал ему. на самом деле, давно уже. — что. какого хрена, чувак? зачем ты, блять, сказал колину первым? что за хрень. это, блять, всё так тупо. микки засмеялся, потому что игги не был серьёзен, он просто поддевал его. когда смех микки затих, он снова сжал губы, думая, как продолжить разговор. игги заметил это. — ну, так что она сделала? — спросил он. микки долго молчал, но лицо игги не выражало осуждения. если кто и мог понять, что случилось с лорой, то это был игги. игги, который явно не нравился лоре, по причинам, в которых микки не собирался разбираться. микки глубоко выдохнул, пытаясь вернуть себе равновесие. — она засунула меня в ванну, — сказал он тихо, мягко, не встречая взгляда игги через стол, — и заставила держаться. я был замотан скотчем, тостер всё время соскальзывал, думал, что, блять, умру. в наступившей тишине микки смотрел на имя, выцарапанное на поверхности стола. он закрыл глаза, ожидая, что игги скажет — скажет… игги начал смеяться. микки подскочил, открыв рот от удивления. — что за хрень, чувак? — прости, прости! — сказал игги, махая рукой в знак извинений и прижимая другую к лбу, — просто, чувак, это реально пиздец. ну, реально пиздец. микки полностью расслабился, почти расплавившись в кресле. казалось, он просто... развязался, почувствовав благодарность и облегчение. — да? что за херня вообще? — пробормотал он, всё ещё ошарашенный. игги всё не мог перестать ржать. он откинул голову на мягкую спинку кабинки, зажмурился, будто если не видеть микки — станет легче. — ха, чувак. блять. это меня так напоминает одну хуйню… короче, мне лет семь было, да? хрен знает, где ты был или где все вообще были. она была в ярости, не знаю почему, но ворвалась ко мне в комнату и потащила на кухню. у неё была эта ёбаная вафельница, и она прижала к ней мою руку, орала, что сейчас приготовит меня как вафлю. она даже не была включена, но я-то этого не знал. господи, я орал как младенец. терри пришёл домой и так разозлился на нас обоих. на меня — что реву, на неё — что бесится непонятно из-за чего. он выкинул эту грёбаную вафельницу, а потом пришёл джоуи и разозлился на всех, потому что я не мог перестать реветь, мама орала из-за вафельницы, терри бесился, а джоуи был расстроен, что мы теперь даже вафли не сможем сделать. примерно на середине истории игги, когда он дошёл до вафельницы, микки тоже начал ржать. — почему мы смеёмся? — спросил он, проводя рукой по волосам и пытаясь выдохнуть. игги рассказывал историю так, будто это комедия, а не травма, размахивал руками и строил лица. — я хуй знает! — выпалил игги, и они снова заржали. минуту спустя они кое-как успокоились (всё испортилось, когда игги буркнул рука-вафля, и они опять сложились). когда отдышались, игги пожал плечами с горьковатой улыбкой. — это же вообще не смешно, — сказал он, и микки кивнул. — просто… хрен его знает. это ж пиздец. как она вообще до такого додумывается? почему вафельница? почему тостер? я хуй знает, чувак. — она хотела заставить меня молчать, — сказал микки. — убрать меня подальше. короче, этот ёбаный священник… ну, из её секты. он вышел из тюрьмы. игги фыркнул: — вау, долго же ты, блять, это складывал в голове. — а? — чувак, я уже лет сто как знаю. микки моргнул, не веря. — почему ты, блять, ничего не сказал? игги открыл рот, глаза сверкнули от вспышки злости — но он остановился, будто переосмыслил реакцию. медленно осел на сиденье, моргнул, стряхивая привычный порыв наорать. вдохнул, выдохнул. — ну… было бы только хуже, понимаешь? — что хуже? игги провёл рукой по волосам. — ладно, расскажи всё по порядку. что случилось? как ты узнал, что он всё ещё здесь? — он собирался её навестить, — сказал микки. — она думала, что дома никого не будет. и когда я пришёл, и не ушёл достаточно быстро, она спрятала меня, чтобы он меня не увидел. — блять, — сказал игги, резко выпрямившись. — он тебя не видел? он не понял, что ты дома? — эм… — микки растерянно моргнул. — нет, вроде нет. он меня не видел. — пиздец, — выдохнул игги, снова откинувшись. — тебе повезло, мать твою. — что? — ну… — игги пожал плечами. — со мной-то всё иначе было. — я нихуя не понимаю. — ты знаешь, что такое разрыв связи? — э? — разрыв связи. ну, некоторые ещё называют разлучением. это когда тебе запрещают общаться с человеком вообще. — о чём ты говоришь? игги вздохнул, постучал пальцами по столу, глядя куда-то мимо микки. спустя несколько секунд сказал медленно: — я никому об этом не говорил. но. когда я был мелкий, прям мелкий, он пришёл в дом. никого не было. и меня не должно было быть. думаю, я должен был быть в школе. но я был дома. — я сидел у себя, рисовал или что-то такое. услышал голоса в гостиной. думал, что один дома, испугался и залез под кровать. через пару минут понял, что это мама и какой-то мужик. тогда я нихуя не понимал, о чём они говорят. мне нужны были годы, чтобы сложить всё в кучу. но они говорили о том, что мама должна взять мэнди и свалить в секту. он хотел, чтобы она ввела мэнди в эту всю хуйню. я мало что помню — слишком мал был — но помню, что голос у него был какой-то… слишком убедительный. — мама сказала нет. это я помню чётко. она боялась. не помню, почему. возможно, из-за терри. она вышла за него, чтобы он её содержал, чтобы ребёнок не был вне брака, но он оказался более неудобным, чем она думала. неважно. мужик ударил её. и продолжал бить. а я выбежал и ебанулся на него всем телом. игги покачал головой с кривой усмешкой. — представь: мелкий пацан, я, блять, до колена ему, вылетаю из комнаты, ору как дьявол и пытаюсь его завалить. мама охуела. — и что дальше? — микки слушал, затаив дыхание. — он ушёл. но перед этим отчитал маму. он был в ярости. в пиздецкой ярости. заставил её согласиться разорвать связь со мной, потому что я «слишком много знаю». помню, как он это сказал. я тогда подумал — что я знаю? я даже не понимал, кто он. не понимал, о чём речь. я слишком мал был. — мама это тоже говорила. умоляла его. повторяла, что я маленький, я ничего не понимаю. и она была права. она, блять, была права. но он бесился. реально бесился. мне понадобились годы, чтобы всё понять. я снова и снова возвращался мыслями к тому дню. дохуя раз. потому что после того дня она меня отрезала. — это не получилось полностью. не идеально. из-за терри. он её остановил. господи, я помню, как она пыталась отвезти меня в парк, чтобы оставить там. терри пришёл и забрал меня, понимаешь? вернулся в тот день домой, увидел, что она вся в синяках, и взбесился, что она оставила меня где-то. не думаю, что он пришёл за мной из заботы. скорее, это был ещё один повод выиграть срач с мамой. показать власть, может. — короче, всё это — пиздец, — закончил игги. — ей приходилось хоть как-то заботиться обо мне, пока я жил у неё. особенно если терри рядом. но теперь я в групповом доме… подумай сам. когда ты с ней разговариваешь и упоминаешь меня… я вообще существую для неё? микки сжал губы. — я не знаю, — пробормотал он. — это секта, — сказал игги. — они отрезают людей. я удивлён, что пока только меня. реально удивлён. возможно… ну, я ведь ребёнок терри. почти уверен. думаю, есть шанс, что вы остальные — нет. — игги, — тихо сказал микки. — это пиздец, чувак. мне жаль. — ага, — сказал игги. — ну, как я сказал. у меня наркомания. такие вещи случаются. это тёмная хуйня, но она бывает. надо как-то жить. — я не знал, что делать после, — сказал микки. — после того, как она запихнула меня в ванну. игги кивнул. будто на одной волне с ним. — знаю, чувак. это пиздец. она пиздец. всё пиздец. — он слегка толкнул микки в руку. — но мы в этом пиздеце вместе, да? прорвёмся. у меня руки не вафли, и у тебя ебальник не тост, так что живём. микки хрюкнул от смеха, и когда на лице игги появилась улыбка, он снова расхохотался. они смеялись и смеялись, сами не понимая почему, ведь это не было смешно, пока официант не принёс им пиццу. они ели молча, спокойно, и микки почувствовал себя лучше — как будто тяжесть, давившая на плечи, теперь разделена на двоих.

___

когда они возвращались в групповой дом, они болтали, просто идя рядом. — да, меня заебало, что стрикланд мне не поверил. пусть на секунду, но всё равно. что за хуйня? будто фиона галлагер что-то знает. — о нет, — протянул игги с мёртвой интонацией, закатывая глаза и пытаясь столкнуть микки с тротуара, — чувак, который управляет домом для малолетних нарушителей, который постоянно шарится в наших вещах из-за моей ебучей наркоты, который каждый вечер заставляет тебя сидеть у него в кабинете и читать книги, который раскрашивает наши расписания по цветам, который терпит нас — толпу долбоёбов, постоянно творящих хуйню… о нет, вот этот чувак подумал, что ты мог, блять, украсть деньги. — завались, — сказал микки, толкнув его. — о нет, — передразнил игги, повышая голос, переходя на драматическое нытьё, — о нет, игги! игги, спаси меня, стрикланд приехал за мной после того, как я нахуярился, и он не был уверен, что я не сделал ещё какой-то хуйни! о нет, игги, помоги! — да заткнёшься ты? — микки снова толкнул его, без злости, едва сдерживая смех. — почему ты такой ебанат? — гены, мать твою, — сказал игги. — у тебя они тоже. они подошли к маленькой парковке перед домом. почти у двери игги вдруг остановился, наклонил голову. — эй, ты же был в машине стрикланда? какая из них? — бьюик, — сказал микки, кивнув. он подозревал, что белая хонда аккорд — машина карпа, потому что она как у мамочки-футболистки, и пацаны всегда его подкалывали за соответствие стереотипу. а две другие, наверное, машины специалистов, которых стрикланд держал на подхвате. — ты реально на него зол? — уточнил игги. — он иногда ведёт себя как мудак, — сказал микки. — круто. я сейчас приложу свои яйца к его машине. микки заржал в голос, откинув голову. — долбоёб, нельзя. тут камеры. игги уже доставал член. — заткнись и дай мне окунуть свои яйца в этот ебаный бьюик. микки символически прикрыл его со спины. он не мог перестать хихикать от абсурдности ситуации: игги буквально прислоняет свои яйца к капоту, а микки стоит между ним и входом в дом. он почти был уверен, что закрывает его от камеры… хотя хрен знает. микки тревожно косился на дверь, молясь, чтобы никто не вышел в этот момент. за спиной послышалась молния, и игги сказал: — всё. теперь он будет ездить с отпечатком моих яиц на капоте. справедливость восторжествовала. микки закинул руку брату на плечи, пока они подходили к двери. — ты всегда меня прикрываешь, да? — ещё бы, блять, — сказал игги, лениво постукивая по татуировкам на костяшках микки, пока его пальцы висели у него на плече. когда они подошли ко входу, тяжёлая металлическая дверь распахнулась, и стрикланд выглянул наружу, брови уже нахмурены. — игнатус, — сухо сказал стрикланд, — спасибо тебе огромное за то, что вызвался помыть мою машину. игги фыркнул, довольный. — уже сделал, сэр. она теперь, блять, сияет. — уверен, пятна от пота говорят об обратном. — эй, ей нужна была смазка яиц. поняли? вместо силы локтя — сила яиц? стрикланд даже не повёлся. — карп уже тащит воду и мыло, — сказал он. — хочу, чтобы машина была идеально вымыта. микки? пора. пошли в мой кабинет. микки чуть сглотнул. игги в последний раз щёлкнул по его татуировкам и оттолкнул его. — удачи, ублюдок, — пробормотал он. день с игги расставил всё по местам. а место было такое: стрикланд — полный конченый мудак, который реально хочет, чтобы у микки всё получилось. он помог колину со сдачей экзамена, с поиском квартиры, устроил его в приют для животных. он затащил игги в ан и помог ему завязать. и он помогал микки тоже. микки решил, что сделает всё, чтобы остаться в группе, и, возможно, даже немного наладить отношения со стрикландом. когда они вошли в кабинет, микки аккуратно закрыл за собой дверь и даже дождался, пока стрикланд разрешит ему сесть. на этом храбрость закончилась. он сложил руки на коленях, чтобы скрыть, что слегка дрожит, и уставился на табличку с именем стрикланда — самое безопасное место для взгляда. он сомневался, что выдержит смотреть ему в глаза. в кабинете повисла тишина. микки чувствовал, как стрикланд изучает его, оценивает. думал, что тот уже принял какие-то решения. не в пользу микки. стрикланд тихо сказал: — микки, посмотри мне в глаза. зрительный контакт всегда был трудным. он не мог вспомнить конкретный момент, когда это началось, но понимал: смотреть отцу в глаза — значит навлечь его ярость. и не только отцу. зрительный контакт означал привлекать внимание. означал, что тебя запомнят. означал проблемы. но стрикланд просил. микки сделал пару глубоких вдохов и перевёл взгляд с таблички на верхние две пуговицы рубашки, на небольшую натянутую щель между ними. потом на его подбородок. ещё один вдох — и он наконец поднял глаза на стрикланда. и тут же опустил, потому что глаза у стрикланда были разочарованные. весь накопленный ранее гнев исчез. теперь микки сидел перед ним как пятилетний ребёнок, глаза жгло, и он даже не мог объяснить почему. — микки, — снова тихо сказал стрикланд. микки глубоко вдохнул два раза и осторожно поднял взгляд. их глаза встретились. это было тяжело. чертовски тяжело. скоро он стал смотреть не прямо в глаза, а на переносицу — иначе не выдерживал. он слишком часто моргал и никак не мог это контролировать. — вот что у нас сейчас, — сказал стрикланд тем же тихим голосом. микки ненавидел этот тон. ярость отца была ожидаемой. ядовитые оскорбления матери — громкими. стрикланд не повышал голос. он был разочарован. а микки никогда не сталкивался с тем, что кто-то достаточно заботится, чтобы быть им разочарованным. — на данный момент, — продолжил стрикланд, пока микки моргал сквозь жжение, — я знаю, что ты вчера навещал йена. это нормально. но потом ты нарушил комендантский час и не позвонил мне, хотя обещал, что больше так не сделаешь. ты пропадал всю ночь. ты принимал наркотики — настолько, что даже не уверен, что именно. ты тусил и ходил по клубам. ты был вне дома до самого утра, с женщиной, которая известна своими зависимостями. вы с йеном никому не сказали, куда идёте. ты напугал не только меня, но и опекунов йена. всё верно, микки? это звучало безумно — согласиться. хотелось возразить: да нет же, мы не принимали наркотики, моника — не моя вина, фиона сама… но всё это было правдой. и стрикланд уже знал всю правду. микки кивнул, и бровь стрикланда взлетела, пока микки не сказал: — да, сэр, — хрипло. свет в комнате будто стал жёлтым, а взгляд микки сузился на стрикланде. стрикланд медленно кивнул. — это были факты, которые я знал, когда сказал тебе, что ты не вылетишь. микки почувствовал, как лицо нахмурилось само, без его разрешения. — микки, — сказал стрикланд, — мне нужно задать тебе ещё один вопрос. — …ладно? — ты навещал свою мать вчера? не было смысла спрашивать, если бы он не знал ответ. глаза у стрикланда говорили всё. микки сжал губы, они помолчали, и наконец он выдавил: — да, — ровно. стрикланд кивнул, не удивившись. откинулся в кресле. — сегодня звонил мистер кевин болл. хотел узнать, не знаешь ли ты, где этель. она пропала. они думают, что она сбежала, но надеялись, что ты спросишь у своей матери, после того, что было вчера. — блять, — сказал микки и провёл рукой по лицу. — зачем он сюда звонил? бессмысленно. должен был понять, что нельзя сюда звонить. — а куда ещё? — спросил стрикланд. — если только ты не ходишь к своей матери так часто, что он мог бы оправдать звонок ей. микки снова сжал губы. стрикланд ещё раз кивнул. — я не могу это спустить, микки. часть условий твоего проживания здесь — не контактировать с матерью. если ты навещал её без надзора, ты нарушил соглашение. а это значит, что мне придётся сообщить социальным работникам, и тебя отправят в новый дом, со строжайшими правилами, чтобы ты прекратил навещать её. из микки вырвался странный звук. всхлип. он, блять, всхлипнул. — не говорите им, сэр. пожалуйста, не говорите. — я был снисходительным, микки, но я не могу продолжать это позволять. не когда ты нарушаешь обещания. дышать. просто дышать. микки вдавил костяшки в глаза, пока не вспыхнули цвета и не стало больно. вдох. выдох. вдох. выдох. он опустил руки. — я сделаю всё. скажу любые фразы, прочитаю любую книгу, или… я не знаю. стрикланд постучал пальцами по столу, обдумывая. вздохнул тяжело, раздражённо. — я задам несколько вопросов. хочу получить на них полные, развёрнутые ответы. микки кивнул слишком быстро. он пытался успокоиться, но не мог. он почти паниковал — хотел остаться в доме, ещё сильнее хотел избавиться от разочарования в глазах стрикланда. это казалось чем-то важным, до глупости важным, хотя микки не понимал почему. — как твой отец наказывал тебя? когда ты был ребёнком? микки не ожидал этого вопроса. он моргнул несколько раз, пытаясь придумать мягкую формулировку, но выдал усечённую правду: — ремнём, в основном. пару раз всё выходило из-под контроля… но обычно просто ремень. — твоя мать когда-нибудь наказывала? — нет, это было дело отца. всегда он. стрикланд кивнул, пальцы ускорились. он снова посмотрел в окно, обдумывая. потом осторожно сказал: — то, что было вчера… всё было нормально? микки сжал пальцы в ботинках. одно дело — рассказывать игги за пиццей. другое — говорить это стрикланду. — сколько вы знаете? — спросил он. — немного, — признал стрикланд. — я не всевидящий. мистер болл рассказал чуть-чуть. этель рассказала ему что-то, он рассказал мне. микки выдохнул. — она… ну, это не было наказанием. — чем это было? — не знаю. она сказала, что помогает. — и помогла? микки шумно выдохнул. — нет. не особо. — нет, — мягко согласился стрикланд. — почему ты продолжаешь навещать свою мать? лицо микки перекосило, потому что вопрос был сложным. — я прихожу в тот дом, когда всё тяжело, — сказал он медленно, — или когда меня накрывает. когда мне плохо. или… иногда я просто скучаю по ней. она же моя мама, понимаете? стрикланд задумчиво кивнул. — почему ты идёшь туда, когда тебе плохо? разве она не делает только хуже? его терапевт задавал тот же вопрос. она выдвинула теорию, и микки теперь её озвучил: — мой терапевт… мой терапевт сказала, что я самоуничтожаюсь. мама правда делает хуже, сэр. в этом как бы, блять, и смысл. он опустил голову, потому что это было особенно тяжело произносить. почесал руку, остановившись только когда понял, что может расцарапать кожу до крови. — ладно, — сказал стрикланд. он перестал постукивать пальцами. — микки, если бы ты был на моём месте, что бы ты сделал? — дал бы мне второй шанс, — сказал микки мгновенно. по лицу стрикланда скользнула тень улыбки. — подростки, — сказал он, качнув головой. — а наказание? что бы ты сделал? — ну… может, без наказания? — сказал микки с надеждой. стрикланд приподнял бровь. — я всё ещё могу тебя выгнать. — ладно, ладно, — быстро сказал микки, отступая назад. он закрыл глаза и задумался. — эм, вы можете заставить меня писать больше строчек. — какие строчки? — не знаю. стрикланд тяжело вздохнул. — и это всё, микки? я пытаюсь дать тебе выход, а ты мне даже не подкидываешь вариантов. микки втянул воздух, едва не сорвавшийся на панический. — ладно, дайте подумать, дайте мне, блять, подумать. эм… он закрыл глаза и перебирал в голове — что ему труднее всего сказать? что вообще невозможно? он знал, что трудно. он знал, что невозможно. — мне тяжело извиняться, — сказал он. он не смог поднять глаза на стрикланда, взгляд соскользнул на стол, а потом снова упал на табличку с именем. — мой отец говорил, что извиняются только тряпки, и что мужчина не извиняется. так что… да. извинения тяжёлые. эм, и я не могу… он провёл рукой по лицу. — я не могу сказать… он вдохнул глубже. — я не могу… блять. забудьте. — что именно? — просто… блять. эм. я не могу, это… моё… — микки махнул рукой по своему телу целиком. — это… я не могу признать. эту штуку — с йеном? то, какой я. я не могу. — ах, — сказал стрикланд. — ты не можешь признать, что ты гей. — я не гей! — вырвалось автоматически. они несколько секунд смотрели друг на друга, пока микки не опустил взгляд снова. — да. ну. вот. не могу. — что ещё? — что… что ещё? — микки уставился на стрикланда. по его мнению, он уже и так сказал дохуя. — да. добавь ещё строчек. я не могу отпустить тебя, дав только пару лишних строчек за ночь. — я... когда брови стрикланда снова полезли вверх, микки уткнулся лицом в ладони. это была настоящая пытка. он правда собирался заставить микки самому придумать себе наказание? похоже что да. микки перебирал всё, что стрикланд сказал ранее, все предъявы, которые микки уже признал. минуту или две длилась глубокая тишина в кабинете, пока он думал. наконец нашёл несколько идей. — ладно, — сказал он, чуть выставив ногу, — ладно. я могу извиниться перед фионой за всю ситуацию. я могу как-то помочь игги? быть более поддерживающим, наверное. эм. могу держаться подальше от наркотиков. больше не буду навещать маму без разрешения. я не знаю, что ещё. стрикланд постучал пальцами ещё секунду, потом медленно кивнул. — вот как мы это сделаем, — сказал он, и сердце микки чуть подпрыгнуло в надежде. — ты будешь ходить на собрания ан вместе с игги. те же правила. ан — или ты вылетаешь. ходишь на каждое собрание, не трогаешь наркотики и алкоголь. вообще. значит, бросаешь курить тоже. микки издал странный, задушенный звук. — сэр, я курю с одиннадцати лет! лицо стрикланда стало жёстче. — хочешь перейти в другой приёмный дом? — …нет, сэр. стрикланд кивнул один раз, но выражение лица не стало мягче. от этого по телу микки пробежала тревога — что он всё ещё на грани. — хорошо. ан — или ты вылетаешь. никаких наркотиков, никакого алкоголя. ни капли. собрания с игги. и больше не куришь. это не обсуждается. я выгоню тебя, микки. понял? — да, сэр. — хорошо. да, ты извинишься перед фионой галлагер. напишешь ей письмо. я помогу. ладно, это ещё терпимо. микки кивнул, даже немного облегчённо: письмо куда лучше, чем извиняться ей в лицо. — дальше. никаких визитов к матери. никаких визитов, никаких звонков, ничего. если я узнаю, что ты был с ней на связи — всё. и когда я говорю всё, микки, я это имею в виду. я выгоню игги вместе с тобой. микки сделал отчаянное лицо — он чувствовал, как оно само так выходит — и стрикланд кивнул, будто микки что-то сказал. — да, я знаю, что это разорвёт твою связь с братом. мне нужно, чтобы ты понял, насколько я серьёзен. никакого контакта с матерью, ясно? — да, сэр. — хорошо, встань, — сказал стрикланд и с трудом поднялся из кресла. команда была резкой, но микки поднялся и, по жесту, встал перед зеркалом. — обычные строчки, — сказал стрикланд, оставаясь чуть в стороне, чтобы микки видел только себя. микки должен был смотреть себе в глаза, произнося две привычные фразы («быть геем нормально», «я люблю себя»). он повторял их столько лет, что проговаривал уже автоматически, без эмоций. когда закончил, стрикланд встал так, чтобы отражаться рядом. они долго смотрели друг другу в глаза, и микки положил ладонь на стену, вдруг чувствуя нервное напряжение. — ты скажешь: папа не должен был меня бить. микки вдохнул так резко, будто его ударили. — сэр, вы не знаете, почему— — мне плевать почему, — сказал стрикланд. — родитель не должен бить ребёнка. говори строчку. пять раз, микки. это было как тот самый первый день, снова. невозможно было смотреть себе в глаза. горло сжималось, лёгкие подводили, пока рука стрикланда не легла ему на плечо — и микки выдохнул дрожащий воздух. потом сказал: — папа не должен был меня бить. и снова. ещё раз. ещё. и ещё. после пятого раза он почувствовал, будто внутренности вынули и вставили обратно неправильно. всё казалось перевёрнутым, смятым, словно его мотало ветром. он встретился взглядом со стрикландом в зеркале и ждал, задержав дыхание — какой будет следующая строчка. — хороший работа, микки, — сказал стрикланд. — дальше. я хочу, чтобы ты сказал: я хороший человек. — что? — сказал микки. он сам не понял, почему это так его выбило. — почему? — микки. глаза у него жгло невыносимо. он моргал, снова и снова, пока смотрел в зеркало. — я… — но он ведь не был хорошим, верно? не был. он настучал копам, он развалил свою семью, чуть не развалил семью галлагеров. он нарушил миллион правил, разочаровал стрикланда и причинил другим боль. и это только за последний год. это даже не касалось развозки наркотиков, когда его отец был ещё рядом, или оружия, или людей, которых он бил. стрикланд этого всего не знал. стрикланд не знал его историю. стрикланд не знал. но, может быть, он сможет соврать — так же, как врал про то, что любит себя. — я хороший… — но слово человек застревало в горле. потому что был ли он им? был ли он мужчиной? терри бы не согласился. было столько причин. ну типа то, что он принимал в жопу. или всё это ебаное нытьё? извинения, стукачество, всё это… — сэр, — наконец сказал он, — я не хороший человек. — микки, — сказал стрикланд почти шёпотом, — нет. ты хороший. ты хороший человек. ты просто ещё учишься жить в этом мире. ты учишься тому, что лёгкая паника не делает тебя менее мужественным. как и слёзы. стрикланд сделал паузу и сказал: — и любовь к парню тоже не делает. микки втянул воздух, похожий на всхлип. потом посмотрел себе в глаза в зеркале. — я хороший человек, — сказал он, но вышло так, будто эту фразу вырвали из него силой. — я хороший человек. я хороший человек. я хороший человек. я хороший человек. — вот так, — сказал стрикланд, положив ладонь ему на шею сзади, пока микки изо всех сил старался удержать слёзы. — вы… вы заставите меня сказать…? — нет, микки, — сказал стрикланд. — я не буду заставлять. это контролируешь только ты. скажешь, когда будешь готов. микки кивнул. продолжал кивать — быстро, сбивчиво — потом резко развернулся. стрикланд убрал руку с его шеи — теперь он уже не мог держать её там, даже формально корректно. слёзы всё ещё стекали по его лицу, пока он втягивал один, два, три глубоких вдоха. потом посмотрел куда-то на уровень шеи стрикланда. — я… гей, — выдохнул он, так тихо и быстро, что слова слились в кашу и почти не были различимы. — смело, — сказал стрикланд, кладя обе руки ему на плечи. он слегка потряс его. — очень смело, микки. давай, пойдём, высушим лицо. дай себе минуту собраться. я горжусь тобой, микки. горжусь. микки глубоко вдохнул и последовал за ним.

___

— …и ты даже не слушаешь, да? микки моргнул и посмотрел на нуй, своего психотерапевта. — с хуя бы мне слушать эту чушь? ты говоришь, что ёбаные ред уингз выиграют. блять, чего? ты живёшь в ебаном чикаго. — у них нормальный состав, — сказала нуй твёрдым голосом, который у неё иногда появлялся. — блэкхокс не имеют шансов. — блэкхокс сожрут ред уингз на завтрак и потом их высрут. и даже не нормально высрут. ред уингз будут как, блять, маленькие кроличьи какашки, неудовлетворяющие и застревающие на весь день. — …ладно, спасибо за этот образ, микки. на тебя всегда можно рассчитывать, когда надо оживить беседу. — отъебись, — сказал микки, но губы дёрнулись — он подавлял улыбку. нуй свою улыбку не скрывала, меняя позу в кресле. они сидели в её кабинете в понедельник вечером, последние отблески заката медленно гасли за окном. ночи ранней зимы уже наступали, и современные лампочки в кабинете нуй включились сами, когда солнце провалилось ниже. микки развалился на её диване — уродливом фиолетовом монстре, на который он отказывался садиться первые шесть месяцев терапии. только после одной сессии, когда микки был уставший и сонный, нуй предложила ему вздремнуть, пока она будет заполнять отчёты. — я отстаю от графика, — сказала она тогда, и под глазами нашли отражение вечные складки усталости. это микки в ней нравилось — она не наёбывала его. честно говорила, что у неё забитый график и что микки оказался нежеланным добавлением в её расписание. нуй, по-честному, была не лучшим терапевтом. она не пыталась вытащить его из раковины, была вполне довольна тем, что микки сам задаёт темп. многие сессии проходили в пустой болтовне, чаще на безопасные темы: блэкхокс против ред уингз или воспоминания нуй о детстве в тайланде. что касалось микки, он говорил о том, о чём мог: чаще всего о мэнди и, в последнее время, о том, что происходило со стрикландом. честно говоря, если задуматься, он говорил о стрикланде много, и это были единственные разговоры, в которых он упоминал терри — обычно сравнивая их. он не понимал, почему так. иногда он говорил о братьях. иногда — о тех, кого нуй называла его друзьями из приёмного дома. советы нуй были неожиданно толковыми — он всё ещё учился выставлять границы со всеми, с кем общался — и она так тепло улыбалась, когда он рассказывал о прогрессе. иногда она давала ему домашку, что микки считал самым тупым дерьмом. много заданий казались бессмысленными: «выбери одну песню, чтобы описывать своё состояние каждый день на этой неделе» или «попроси стрикланда испечь с тобой банановый хлеб». последнее задание вогнало его в тревожную спираль, и он сам не понимал почему. он несколько дней думал об этом, нервничал, прокручивал в голове, как спросить стрикланда. это не было чем-то диким — стрикланд часто устраивал такие «мастер-классы» для пацанов. раз в несколько воскресений он собирал их и показывал «навыки реальной жизни». иногда это было тупое скучное дерьмо, типа как балансировать чековую книжку и писать резюме. иногда — скучное, но смешное, как тот раз, когда они учились зашивать дыры в футболках. это было охуеть как смешно — смотреть, как стрикланд держит тонюсенькую иголку своими гигантскими руками и старается не испортить ткань. они наблюдали, как он пришивает пуговицы, которые сам же оторвал с сорочки, как халк. были и классные занятия — например, когда он учил их пользоваться картами. он разделил их на группы и заставил проложить путь по чикаго, финальной точкой был ригли-филд. когда они разобрались, оказалось, что у стрикланда каким-то образом были билеты на верхние трибуны. ещё были готовки — самые простые. он делил пацанов на группы и показывал, как сварить простой куриный суп, аккуратно демонстрируя разницу между «нарезать» и «порубить». другой раз — одно из самых охуенных занятий — он учил их делать сальсу. стрикланд накупил мешки тоститос и безалкогольные маргариты, и всё это они утащили в комнату отдыха, где включили матрицу — любимый фильм парней. короче, ничего странного в просьбе не было. другие пацаны тоже иногда что-то просили. тот странный пацан с запахом мочи просил научить его завязывать галстук — стрикланд показал. другой пацан — тот, что спал двумя кроватями дальше от микки — позвал стрикланда на хоккейный матч, и стрикланд сделал так, что пошёл весь групповой дом (микки тогда не смог — работал). и у микки был идеальный момент. он почти каждый вечер сидел в кабинете стрикланда, кроме случаев, когда тот был не дома (у него, как оказалось, тоже была личная жизнь). он мог спросить без свидетелей. так почему это было так страшно? почему от одной мысли в животе появлялась кислая тревога? — хороший вопрос, — тихо сказала нуй, когда микки рассказал ей об этом. и вот однажды вечером микки сидел на диване в кабинете стрикланда, ёрзал, дёргался и косился на него — и стрикланд тихо закрыл книгу, снял очки для чтения, подпер подбородок рукой и сказал: — выкладывай, мик. — нехотитеиспечьсомнойбанановыйхлеб, — выпалил он слишком быстро и слишком тихо. стрикланду понадобилось пару секунд, чтобы разобрать слова микки, и когда он наконец их понял, уголки его губ едва дрогнули. — конечно, — сказал он. — давай завтра утром? на следующую терапию микки принёс с собой половину буханки бананового хлеба (вторая половина исчезла: один кусок стрикланду, один ему самому, и каким-то образом три куска игги, который совершенно беззастенчиво стащил их, пока мики не смотрел). нуй прямо засветилась и сказала: — микки! потрясающе. ну и каково это было попросить его? микки осторожно сказал: — это было легче, чем я думал. он… для него это не было нагрузкой? он, кажется, был рад это сделать. — он был рад провести с тобой время, — тихо сказала нуй. — да, похоже, — сказал мики. — он ведёт себя… не знаю. когда я задавал вопросы отцу, эээ... стрикланд нормально относится к тому, что я задаю вопросы. и домашка была такой ебанутой, и нуй была хуёвым терапевтом, и смысла во всём не было никакого, но, если честно, микки начинал проникаться к ней теплом. по крайней мере теперь у него есть банановый хлеб. сегодня на нуй были джинсы и мешковатая зелёная футболка, которая делала её слегка полноватой. когда мики указал на это, нуй только вздохнула: — значит, мой муж мне соврал. вот это мики в ней и любил — она была до смешного простой в общении. нуй размяла шею и сказала: — о чём задумался? раз уж тебе неинтересны ред уингз. язычник. — никому не интересны ред уингз, — фыркнул микки. потом вздохнул. — да, есть пара вещей, о которых я думаю. — ого, открытие, — сказала она. — не знала, что ты в последнее время вообще начал думать. микки скривился и показал ей фак, а она расхохоталась над собственной шуткой. — ладно-ладно, — сказала она, когда успокоилась. — что случилось? микки постучал пальцами по подлокотнику. — если я задам тебе вопрос… ты же не можешь, ну, рассказывать людям, о чём я говорю на сессиях, да? это всё секрет? нуй моргнула и чуть выпрямилась. — ну, — сказала она медленно и осторожно, — ты несовершеннолетний. есть вещи, о которых я обязана сообщать. — например? — насилие, — прямо сказала она. — если тебя бьют. я ещё и обязательный информатор, то есть если тебя изнасиловали или подвергли сексуальному насилию, я обязана это сообщить. мики отмахнулся: — нет, ничего такого. нуй прищурилась. — ты никого не изнасиловал, милкович? — что? нет! я никого не ебал насильно. какого хуя. — извини, — сказала нуй, пожав плечами. — просто проверяю. так что там? — ты обязана сообщать, ну… про секс? — он по согласию? — да. — тогда это секрет, — сказала она. — ну же, микки, выкладывай уже. — ладно, — сказал мики, чувствуя, как горечеют щёки. — ладно, вопрос странный. я просто скажу. — так скажи! — блять, да ладно тебе. — микки глубоко вдохнул и выпалил, — мой парень не хочет делать мне минет. микки на секунду сам охуел от собственных слов — он не ожидал, что назовёт галлагера парнем. но… а разве нет? разве они не были парнями? нуй даже не потрудилась удивиться. она даже ничего не записала, что было нечестно — обычно она записывала всё, что считала важным. только протянула хм и постучала ручкой по губам. — ты запишешь это? — спросил микки, пока она обдумывала услышанное. — запишу что? — то, что я сказал. ну. нуй приподняла бровь. — ладно, — сказала она слегка издевательским тоном. выключила ручку и притворилась, что пишет, вслух диктуя: — микки занимается добровольным сексом. — нет, нет, — протестовал микки. — какого хуя? я имел в виду — то, что я только что сказал. — что? — сказала нуй. она перелистнула на новую страницу, всё ещё изображая придурь, и снова продекламировала: — «микки — взрослый парень с сексуальными желаниями. однажды он хотел бы получить минет.» — нет, это… знаешь что. ладно. не пиши это нахуй. нуй запрокинула голову и расхохоталась. — ну спасибо за разрешение, пацан. обожаю, когда ты дуешься. у тебя такая очаровательная маленькая припухлость. о, вот она! — отъебись, — сказал микки, стукнувшись затылком о спинку дивана. — почему ты такая ебануто надоедливая? — мой муж спрашивает меня об этом постоянно, — сказала нуй. — ладно, так вот этот твой парень. мне нужны подробности. ты ему когда-нибудь делал оральный секс? микки поперхнулся воздухом, глаза полезли из орбит. — э… не важно. — микки, — сказала она, закатив глаза. — только не вздумай сейчас стесняться. это самое сочное, что ты когда-либо говорил, и мне наконец-то реально интересно тебя слушать. давай, рассказывай. микки тяжело выдохнул, болтая ногами как ребёнок. нуй любила его подкалывать, но он чувствовал, что сейчас она спрашивает по-настоящему. — ладно, да. я делал ему два раза. э… первый был не… нуй посмотрела на него и начала догадываться вслух, как она делала, когда он не договаривал. она всегда делала это до трясучки раздражающе. — был не на земле? вы были на луне? марсе? венере? — ёбаный пиздец, — сказал микки, закатив глаза, — сучка. нет, он просто был хуёвый, блять. — ты раньше хоть раз делал? — спросила нуй. — нет. — никто не ждёт, что первый минет получится хорошим, — сказала нуй. по какой-то причине это немного успокоило микки, и он расслабился на подушках. она пару раз щёлкнула ручкой, а потом приняла более серьёзное выражение лица. — ладно, ты сделал ему два минета, а он не ответил взаимностью. можешь рассказать немного о ваших отношениях? он стесняется в сексе? это его первый опыт отношений? микки морщил нос. — он точно не стесняется. обычно он сам начинает. на самом деле, я думал, что он уже сделал бы мне ебучий минет до того, как я ему. эм… но, видимо, всё немного ебуче запутано. мы то вместе, то нет, наверное, около года. я знаю, что он мне не полностью доверяет. нуй снова задумчиво хмыкнула. — понятно. когда не отвечают взаимностью на оральный секс, это случается чаще, чем думаешь. обычно на это есть пара причин. первая — он никогда раньше этого не делал и переживает. может боится всё испортить или отпугнуть тебя. может быть, это связано с тем, что вы то вместе, то нет. микки медленно кивнул, а потом покачал головой. — нет, не думаю, что в этом дело. у нас всегда был нормальный секс. на самом деле, это единственное, что у нас хорошо получается. нуй кивнула. — тогда возможно, что ему просто не нравится делать оральный секс. может, он делал это раньше, но остался плохой опыт. или ему некомфортно. причин может быть миллион — запах, вкус. некоторые люди просто не любят это. и это работает в обе стороны — некоторые не любят получать оральный секс. вот почему сексуальная коммуникация между партнёрами так важна. — ты думаешь, что скорее всего ему не нравится давать? — спросил микки. — это может быть одной из причин, — сказала нуй. — для некоторых это слишком интимно. если тебе кажется, что он тебе полностью не доверяет, возможно, он колеблется делать тебе минет из-за проблем с доверием. — может быть, — медленно сказал микки. это, наверное, было лучшее объяснение на данный момент. лучше, чем те гадкие мысли, что у него член какой-то странный или что-то вроде того. — лучшее, что можно сделать, — просто спросить его, — сказала нуй. — ты думал о том, чтобы поговорить с ним об этом? — я спрашивал. глаза нуй расширились. — вау, микки! используешь свои коммуникативные навыки! осторожно, если будешь так прогрессировать, можешь войти в тридцатку моих любимых пациентов. микки громко фыркнул. — да-да, продолжай давать полубесполезные советы, и можешь попасть в мою пятёрку любимых терапевтов. — я думала, что я у тебя единственный терапевт? — ага, довольно жалко, что ты не в пятёрке, когда ты единственный конкурент. нуй рассмеялась, показав микки свои ровные белые зубы. — ладно, ладно. и что он сказал? — нас прервали. он выглядел виновато. я не знаю. — хм. вина. странно. может, он хочет ответить взаимностью и чувствует вину? как думаешь, микки? — не знаю, — простонал микки. — слишком дохуя сложно. он всегда эмоциональный и всё такое. широкая улыбка нуй смягчилась в что-то более тёплое, нежное, когда она посмотрела на микки. — эмоциональный, да? — да, он маленький пиздюк. — микки, — сказала она, — я знаю, что ты ненавидишь сентиментальность. но я хочу сказать, что у тебя отличный прогресс. я серьёзно. когда я впервые встретила тебя, ты был резкий и обороняющийся и не хотел со мной говорить. а теперь ты позволяешь себе чувствовать эмоции, общаешься с людьми и пытаешься разбираться с проблемами. — да ну, — сказал микки, немного смущённый. он постучал пальцами по дивану, не зная, что сказать. — удивительно, что может сделать удаление одного плохого влияния. — что ты имеешь в виду? нуй положила ручку и соединила пальцы, указательные пальцы слегка постукивали друг о друга, пока она смотрела на микки серьёзным взглядом. — я одна из первых, кто говорит, что система приёмных семей сломана. через меня прошло достаточно пациентов, которые попали в плохие ситуации из-за опеки. но бывают моменты, когда система приёмных семей меняет жизнь к лучшему. я искренне верю, что изъятие тебя из того дома, подальше от твоего отца, изменило твою жизнь к лучшему. микки пожал плечами. — мой отец не был совсем плох, правда. у него были хорошие моменты. кормил нас, держал крышу над головой. — родители должны делать больше, чем просто кормить, микки. микки глубоко вздохнул. — да-да, знаю. ты говорила. ну и что. — ну и что, — согласилась нуй, мягко так. — рассказать мне сегодня, что у тебя есть парень… это большой прогресс, микки. подумай об этом. вспомни, с чего ты начинал, и где ты сейчас. — можешь уже прекратить? — да, конечно. извини, — сказала нуй. — мы на сегодня закончили? нуй рассеянно посмотрела на часы. — как летит время. да, думаю, закончили. молодец, микки. — да-да.

___

лип галлагер угрюмо сидел на тротуаре возле севен-элевен, курил сигарету и с тяжёлым, унылым вздохом уставился в пустоту на тысячу ярдов вдаль. микки закатил глаза на всю эту драму. он перепрыгнул последние ступени от станции метро и зашёл в севен-элевен, где кассир с пустым лицом даже не спросил удостоверение, пока микки покупал шесть банок пива. потом он вытащил одну из нетти лайт — молчите, он искал дешевое, а не качественное — из пластикового держателя и подтолкнул ею липа в плечо. лип поднял взгляд сначала на пиво, потом на микки, и его бровь медленно поползла вверх в неверии. он взял пиво и открыл его, делая большой глоток, пока микки полулёжа прислонился рядом. — ты выглядишь… чисто, — сказал лип, оценивая взглядом одежду микки. микки пожал плечами. он был в рубашке на пуговицах, одолженной у странного вонючего пацана с зелёными кроссовками, которая, к счастью, ни разу не пахла этим придурком. микки в последнее время всегда выглядел чище — теперь он регулярно принимал душ, — но в тот день он особенно постарался: уложил волосы гелем и аккуратно побрился. — было собеседование, — сказал он, открывая своё пиво и делая щедрый глоток. — линда закрылась навсегда, а мой смотрящий сказал, что я слишком часто ввязываюсь в ебучие проблемы, так что нужно было найти другую работу. — торговля наркотой больше так не приносит? уголок рта микки дёрнулся. — как там наш районный велосипед? на лице липа промелькнула тень непонимания. — что? — знаешь, карен. все уже покатались. лип сделал движение, как будто хотел встать, и микки схватил его за плечо, чтобы удержать. — успокойся, — сказал он, закатив глаза. — это шутка. я никогда не катался, если тебе от этого будет легче. — иди нахуй, милкович, — сказал лип. он долго злился, пока злость не начала сменяться усталостью. — она должна родить где-то на день благодарения. через две недели, чувак. через две недели я стану отцом. — если он твой. — мой, — сказал он с полной уверенностью и бравадой. — я просто знаю. микки махнул рукой, когда лип предложил сигарету. — я пытаюсь бросить, — сказал он кислым тоном, не реагируя на поднятые брови. — хах, — ответил лип. он убрал сигареты и откинулся на руки, лицо постепенно возвращалось к привычной нейтральной маске. они сидели в молчании долгое время, попивая. лип взял ещё одно, когда допил первое, и микки тоже без колебаний схватил второе. они были на половине, когда лип сказал: — всё это так хуево, чувак. — что именно? — это. всё. наверное, йен рассказал тебе, что к чему? — наверное. сложно вообще всё запомнить. — да. карен беременна, скоро родит. фиона выгнала меня. я бросил универ. пытаюсь найти работу, чтобы поддерживать карен, но это сложно. и никак не могу найти, где жить. — он внезапно рассмеялся. — знаешь, я пытался остаться у мэнди. — у моей сестры? — да. но она разрешила только на одну ночь, не хотела напрягать приёмную семью. микки фыркнул и плюнул на дорогу. — не знал, что вы с ней трахались. — не совсем. ну да, мы делали это. но я пытаюсь быть правильным по отношению к карен. было бы иначе, если бы я мог остаться у мэнди, наверное. — а где ты тогда жил? вдруг тишина. потом лип резко: — ты распиздишь фионе? — твоей тупой сестре? — микки приподнял брови, когда лип обиделся. — я стараюсь с ней не разговаривать, чувак. пару недель назад она меня обвинила в краже. сука. — блять, — сказал лип, обида исчезла. потом признался: — каждый день новое место. кейв разрешил однажды поспать в алиби. пол деревянный, неприятно. — хм, — сказал микки. честно говоря, ему было всё равно. он просто разговаривал, потому что лип был братом йена, а микки не возражал против компании для выпивки. собеседование прошло не очень, и он не хотел думать о том, как интервьюер уставился на его татуировки на костяшках пальцев, или как женщина на улице схватилась за сумку, когда микки вышел из магазина. — кошмарно бесит, — внезапно вырвалось у липа. — как все ко мне относятся. как будто я золотое яйцо, а они ждут, когда я начну срать золотом. фиона ноет, что я не закончил универ. «ой, лип, ты такой умный, мог бы лучше». нахуй это, понимаешь? нахуй это. микки пожал плечами. — нахуй её. — точно! нахуй её. все думали, что я отсюда выберусь. а я не хочу уходить. это и мой дом тоже. микки фыркнул. — я знал, что ты не выберешься. — ага — подожди, что? реально? микки пожал плечами и снял третью банку с подставки, оставив одну. — да. ты самый тупой умный человек, которого я знаю. было очевидно, что ты проебёшься рухнешь. — подожди. я не рухну и не проебусь. я стану отцом. я буду заботиться о ребёнке. — да, как хочешь, — микки пожал плечами. — просто говорю. йен вылезет отсюда. у него есть цели, надежды и всё такое. у него, может, не идеальные оценки, но у него есть мотивация. а ты нихрена не мотивирован. сидишь на тротуаре и ноешь, потому что твоя семья хотела, чтобы ты добился успеха. лип на мгновение открыл рот от изумления, потом прошептал: — нахуй иди, милкович. всё не так. — на самом деле так, — микки снова беспечно пожал плечами. — иронично, если подумать. ты здесь, собираешься стать молодым отцом ребёнка, который может быть не твоим, бросил учёбу, в целом лошара. спишь в барах, как твой папаша. а я тут — собираюсь закончить школу, найти работу, никого не обрюхатить, не сидел в тюрьме. даже записей нет. микки толкнул липа почти дружелюбно, отчего он оскалился. — тебя победил милкович, чувак, — сказал он, смеясь. — странно, когда если подумать об этом. ты огромное разочарование, и никто, кроме меня, это не замечал. микки почти ждал удара, и он оказался неожиданно сильным для липа галлагера. голова резко откинулась назад, губа порвалась, рот заполнился кровью. лип вскочил, ожидая, что микки тоже встанет драться, но микки просто вытер рот и сплюнул кровь на землю. — можешь взять последнее пиво, — сказал он немного с издёвкой, пока лип злился. — вопрос времени, когда тебе понадобится, как твоему папаше. лип пнул его, но микки был готов и успел увернуться. он сжал последнюю банку и бросил её, потягиваясь, пока вставал. лип смотрел на него своими глубокими тёмными глазами, а микки улыбнулся. он был уверен, что его рот весь в крови. потом микки развернулся и ушёл. в конце концов, он уже выиграл.