Etherized Against the Sky

стрикланд снова разгладил воротник на рубашке микки, хотя на ней не было ни единой складки. они гладили эту рубашку вместе: стрикланд показывал ему, как вести утюгом по ткани аккуратно, не пережаривая нитки и не прожигая материал. – всё будет нормально, – сказал микки ему. – знаю, – ответил стрикланд. лицо у него было спокойное, но рука опять потянулась поправить воротник. – ты точно не хочешь взять галстук? – я и так, блять, нарядился, – сказал микки. – мы с колином будем единственные в нормальных рубашках. колин, развалившийся боком на диване стрикланда и свесивший ноги через подлокотник, махнул рукой в знак согласия. мяч, который он подкидывал над головой, больно шлёпнулся ему в лоб, когда он не успел поймать. – блять! – это рождественский ужин, – сказал стрикланд. он сделал знак, и микки послушно протянул руку, чтобы стрикланд смог повозиться с и так идеальной запонкой. – и ты увидишь маму и сестру. нужно произвести хорошее впечатление. – всё будет нормально, – повторил микки, тише. – знаю, – сказал стрикланд. – я не волнуюсь. но его рука дрожала, когда он большим пальцем провёл по голубой запонке (которую сам же ему и одолжил), а рот сжался, когда он проверял, как сидит рубашка. – она нас не тронет, – сказал микки. – это же встреча под присмотром. – ага, она, блять, что-нибудь да найдёт, – сказал колин, уже снова в ритме подбрасывая мяч. микки метнул в него злой взгляд, но колин был слишком сосредоточен на мяче, чтобы заметить. стрикланд вздохнул. – это вообще-то я должен говорить тебе, что всё будет хорошо. колин перестал кидать мяч и сел нормально. – приятно, когда о нас кто-то волнуется, – сказал он. – мы это, ну… реально ценим, сэр. – да, – сказал микки. он поймал руку стрикланда, прежде чем тот успел опустить её, и слегка сжал его большую ладонь. – но мы уже жили с ней много лет. с нами правда всё будет нормально. стрикланд будто хотел что-то сказать, но проглотил слова. – надеюсь, всё пройдёт хорошо, – сказал он после паузы. – надеюсь… вы оба вернётесь домой счастливыми. микки улыбнулся. – в этом у меня вообще нет сомнений, – соврал он. а потом, не удержавшись, добавил: – хорошо, что теперь есть дом, куда возвращаться. стрикланд издал странный звук и выдернул руку. это было невозможно, но микки почти видел, как стрикланд пару раз моргнул – будто у него аллергия – и отвернулся, почесав лысину и уставившись в стену. – соцработница скоро будет, – сказал колин, будто понимая, что момент надо прервать. – да, – сказал стрикланд хрипловато. – да, давайте спустимся. они втроём спустились вниз. всю дорогу колин болтал что-то про брузер и как та, мол, объявила одной из его лучших подушек, что она теперь её. когда они дошли до прихожей, все трое остановились. игги стоял там с устрашающей хмурью на лице. он ни на кого не посмотрел, скрестив руки, уставившись на дверь так, будто она его оскорбила. – игги… – осторожно сказал стрикланд. – я иду, – сказал игги. он пнул один из стульев, сдвинув его в сторону. – идите вы все нахуй. я, блять, иду. – это хорошая… – начал стрикланд, но замолчал, увидев на себе злой, раненый взгляд игги. он прочистил горло и закончил: – ладно. сильвия должна приехать с минуты на минуту, чтобы отвезти вас троих в дом галлагеров. – охуенно просто, – процедил игги, будто плюясь ядом. микки и колин обменялись тревожными взглядами. напряжение не рассеялось и по дороге. мрачное настроение игги было таким плотным, что даже соцработница молчала, косясь на него в зеркало. игги сидел сзади и открывал-закрывал окно, снова и снова, несмотря на мороз. в конце концов сильвия сорвалась и попросила его закрыть окно. он не закрыл. – это плохая идея, – сказал игги наконец, вытирая пот со лба, когда они стояли перед домом галлагеров. но они уже шли по дорожке, слишком поздно, чтобы передумать. микки нервно поправил уложенные волосы и бросил взгляд на игги: злость того медленно становилась болью. колин увидел, как микки приглаживает волосы, и ухмыльнулся. – пытаешься выглядеть хорошо для галлагера? – прошипел он, когда игги ругался на шатающуюся доску на ступеньках. – иди нахуй, – прошипел микки в ответ и ткнул его кулаком. дверь распахнулась прежде, чем они успели постучать. их мать стояла там в красном платье, расшитом серебристыми стразами у горловины. чёрные волосы были уложены наверх, на губах – фиолетовая помада. по какой-то причине этот фиолетовый напомнил микки о мэнди: если поставить их рядом, они были бы как копии. лицо лоры осунулось, когда она их увидела. – о, это мои мальчики. ладно. заходите, заходите, джейми уже здесь с одри. о! колин! – она обняла его. – ой, сто лет тебя не видела. – она отстранилась и сияюще улыбнулась. – рада, что ты здесь. слишком давно не виделись. они протиснулись внутрь, стягивая обувь, куртки, шарфы. игги снимал перчатки и сказал ровно: – привет, мам. – игги, – сказала она. – не думала, что эта сука-соцработница тебя тоже пригласила. – я здесь, – сказала сильвия. – ну, вообще… хорошо… что она это сделала, – сказала лора. она похолодевшей рукой хлопнула игги по плечу. – приятно, что вся семья здесь. микки сжал губы и смотрел на лицо игги, пытаясь понять реакцию, но лицо игги стало каменным, как будто он был выточен из мрамора. лора провела их в гостиную галлагеров, переделанную под праздник: диван исчез, всё увешано мишурой и гирляндами, как в доме милковичей много лет назад. в углу стояла пышная, но потрёпанная ёлка, перегруженная верхушкой-ангелом и самодельными игрушками. в центре комнаты стоял длинный стол. микки покосился на него. – куда все эти места, ма? столько народа будет? – будет милковичско-галлагеровский праздник! – сказала она, хлопнув в ладоши. – фрэнк такой душка, я не могла его не пригласить. – заебись, – пробормотал микки. он надеялся, что галлагер весь вечер просидит наверху. но теперь он увидел, что кто-то из галлагеров уже в кухне. – как ты, мам? – спросил игги неожиданно. будто заранее собирался с духом. – почти год прошёл. в дверь постучали. лора громко ахнула. — это наверное мэнди! – сказала она, чуть оттолкнув игги, чтобы пройти. в тот миг на лице игги застыла какая-то мёртвая гримаса. джейми бухнул по ступенькам вниз. лицо у него было красное, в руке – пиво. он поднял бутылку, увидев их. – двадцать минут тут, – сказал он, покачиваясь, – и я уже пытаюсь всё нахуй забыть. — ты чё, женишься, мудак? — спросил микки, пытаясь разрядить напряжение между ним, игги и колином. рядом колин положил руку игги на плечо. игги резко дёрнулся и отошёл на пару шагов. широкая, ухмыляющаяся рожа расползлась по лицу джейми. — ага, блять. одри сказала да. если только мы не будем жить с мамой. нормальный обмен. я сразу и съехал, ха! — все! — лора стояла в дверях, улыбка буквально разрывала её лицо. её рука лежала на плече мэнди. — мэнди пришла! – ура, – сказал игги без малейшего энтузиазма. его лицо застыло камнем, плечи начали сутулиться. джейми тихо рыгнул, попытался спуститься по оставшимся ступеням и чуть не упал. микки резко понял, что джейми уже пьян. рядом с ним колин неловко махнул мэнди, а сам микки переминался, не зная, что делать и как реагировать. – привет, – сказала мэнди сухо и без интонации. её губы были плотно сжаты — микки заметил, что помада почти такого же оттенка, как у лоры, — голова опущена. она была ссутулена, словно пыталась исчезнуть. часть микки хотела напомнить ей выпрямиться, чтобы ему не пришлось снова делать ей массаж, но он сомневался, что мэнди теперь вообще захочет от него массажей. – мэнди, – сказал галлагер, выходя из кухни размашистой походкой, будто не замечая напряжения или предпочитая игнорировать его. он расплылся в ослепительной улыбке и сгреб её в объятие. на микки он не посмотрел — по крайней мере, микки не заметил этого, — его взгляд был только для мэнди. – йен, – сказала она, расслабляясь в его руках. когда они отлипли друг от друга, йен так и оставил руку на её плечах; ладонь лоры была сбита в сторону в момент начала объятия. микки видел, как лора переминается, будто хочет вернуть себе место рядом с дочерью, но галлагер уже уводил мэнди в кухню. – стив купил нам ветчину, – сказал он. – хочешь помочь с фаршем? фиона там уже с ума сходит. – да, посрать, – сказала она, но уголки губ дёрнулись в улыбку. – о, – сказала лора, начиная идти следом. – я тоже могу помочь. – ты же сама сказала, что не хочешь, потому что хочешь провести время со своей семьёй, – сказал галлагер чуть резче обычного. – твоя семья здесь, лора. иди, мы справимся. галлагер и мэнди скрылись на кухне, оставив позади моргающую лору. потом она мотнула головой и повернулась к колину. – первая любовь, – сказала она, пожав плечами. – напоминает, как я влюбилась в твоего отца. джейми фыркнул: – терри бы так себя никогда не вёл. повисла пауза, затем лора сказала: – терри, ну… у него бывали моменты. – её рука сама собой поднялась к расшитому вороту платья, она рассеянно перебирала стразики. – тут мало места. колин, хочешь сесть со мной за стол? расскажешь, как ты. джэйми сделал ещё глоток пива и наполовину сполз на лестницу. микки подошёл ближе и прислонился к стене рядом с ним. – сколько ты вжарил? – быстро пил, – сказал джейми. – ничего страшного, похуй. – ага, – сказал микки. джейми пожал плечами. за столом лора наклонилась к колину так, будто внимательно слушала, что он говорит. но микки видел, как её взгляд снова и снова улетает на кухню — к ребёнку, с которым она на самом деле хочет поговорить. микки гадал, дело в том, что мэнди была её любимицей (факт, который в доме милковичей никогда не обсуждался — просто принимался как данность), или же лора собиралась попытаться снова заставить мэнди пойти в полицию и заявить, что всё было ложью. микки сомневался, что лора вообще станет стараться. прошёл год. вряд ли теперь что-то изменится. все милковичи держались подальше от кухни, потому что оттуда постоянно выползали галлагеры, забивая пространство. микки слышал, как фиона командует, пока не дошла до такого бешенства, что стив и лип выскочили в гостиную с мученическими лицами и заняли первые попавшиеся стулья. лип что-то сказал игги, игги огрызнулся. лип так удивился, что сразу пересел ближе к колину. вскоре еду начали переносить в гостиную — и выглядело всё, если честно, неплохо. аппетитная ветчина, достаточная, чтобы накормить толпу галлагеров и милковичей. фарш. картошка. клюква. сладкая картошка с пеканом, на которую микки уже смотрел хищно. эг-ног, явно приготовленный лорой, и наполовину уже уничтоженный фрэнком. когда поставили последнее блюдо, фиона заорала, чтобы все собирались. несколько минут царил хаос, пока люди пытались застолбить места. лора попыталась занять одно из торцевых, но фиона радостно отодвинула её, сказав: – не твой дом. фрэнк занял один конец стола, фиона — другой. микки делал всё, чтобы сесть подальше от галлагера и рядом с более терпимыми людьми. он юркнул на место между игги и кевом, которого, видимо, тоже пригласили. часть микки хотела бы оказаться рядом с мэнди — просто чтобы сказать ей хоть что-то, — но лора прыгнула на свободное пространство, как сокол, увидев добычу, и усадила мэнди рядом с собой. с другой стороны от неё села их соцработница, выглядевшая уставшей и подавленной, будто она никак не ожидала такого уровня ебаного цирка. — хорошо, — сказала лора, когда все сели. — сначала молитва, потом едим! младшие галлагеры проворчали, но не запротестовали — под взглядом лоры никто бы не рискнул. по её яростным жестам все взялись за руки и склонили головы. — мэнди, поведёшь молитву? — спросила лора мягко. — нет. — давно не вела, — сказала лора, кивая. — понимаю, мандраж. колин? — да пошла ты, — огрызнулся колин. лора вздохнула. — ладно, ладно. всегда на вас двоих надеялась. микки, милый… — ты ебанулась? — микки, — голос лоры тут же стал не поддерживающим, а осуждающим. — за столом так не говорят. но ладно, раз уж ты обязан вести себя неподобающим образом. игги, поведёшь? — я лучше себе в ебало стрельну, — сказал игги. лора закатила глаза. — сделай нам одолжение и подожди до конца ужина. молитва, быстро. повисла нелепая пауза. потом игги сказал, голос у него был гадкий: — благослови нас, господи, и дары твои блядские, которые мы собираемся получить из твоей блятской щедрости. через христа, нашего блядского господа. аминь. лора замерла, разинув рот, но фрэнк радостно сказал: — аминь! и галлагеры тут же выдернули руки и рванулись хватать блюда, так что лора ничего не сказала, только сжала губы в тонкую линию. микки представлял себе этот ужин неловким, но он недооценил галлагеров. половина из них говорила одновременно: лип сидел рядом с колином, и каким-то образом колин втянул его в разговор про брузер; карл был рядом с фрэнком, а тот раздавал абсурдные советы про наркотики, отчего фиона кричала им через весь стол; галлагер кивал терпеливо, пока дебби без конца тараторила про какую-то девчонку в школе (хейли? холли?); и, конечно, лора с мэнди разговаривали — возможно, их первый настоящий разговор за год. микки то вслушивался, то отключался — кев осторожно надеялся на «хоукс» в этом сезоне и постоянно спрашивал его мнение. рядом игги молчал. — школа норм, наверное, — говорила мэнди лоре. лора сжала мэнди за предплечье, гордость светилась на её лице. она оглядывалась, словно ища подтверждения от всех, что её дочь умная. — я знала, что так и будет, — сказала она. — ты всегда была такой умной, такой сообразительной. я постоянно говорю джейми, колину и микки быть больше похожими на тебя. мэнди усмехнулась. — а на игги нет? — сказала она, глянув на игги, вероятно, чтобы обменяться с ним усталым взглядом. игги даже не поднял глаз от своей тарелки, которую почти не тронул. — ой, игги, да, и на него тоже, — сказала лора. потом махнула рукой. — в общем, я просто так рада, что у тебя всё хорошо. я почти не слышала о тебе, правда. мэнди пожал плечами, глядя на кучу картошки, а галлагер, сидящий напротив лоры, наклонился вперёд: — как поиск работы, лора? лора взглянула на него, нос сморщила и покачала головой: — нормально. в общем. она повернулась к мэнди: — я ожидала, что ты попробуешь со мной связаться. — ты куда-нибудь подавалась? — спросил галлагер. — да, — сухо и недружелюбно сказала лора. — в общем. я пыталась тебе звонить, мэнди, но эта сучка соцработница— — я здесь, — сказала сильвия. — ...подала какой-то отчёт, что я больше не могу так делать. — ты и так не должна была этого делать, мама, — мягко сказала мэнди. разговор за столом постепенно стихал, всё больше людей прислушивались к ним. галлагер попытался ещё раз: — куда ты подавалась, лора? лора даже не ответила. — ты ни на одно моё письмо не ответила, — сказала она. — почему не написала мне? — письма? — нахмурилась мэнди. — я писем не получала. — мэнди, — губа лоры задрожала, хотя глаза не выглядели грустными. — не ври мне, детка. я отправляла их через микки. написала как минимум десять. — микки делал что? — удивлённо подняла брови сильвия. — у вас вообще была переписка? мэнди пожала плечами: — ни одного не получила. — абсурд, — сказала лора. — микки… микки, дорогой, хей, милый. ты доставлял эти письма, не так ли? все взгляды на столе обратились к нему. он как раз подносил к губам вилку с клюквой, но медленно опустил её. — да, — сказал он ровным голосом. — да, доставлял. пальцы лоры постукивали по столу: — тогда почему мэнди говорит, что не получила? — может, я положил их в другой шкафчик? — сказал микки. он отрепетировал этот вариант миллион раз, но вслух это звучало глупо, как отмазка. — мэнди, твой шкафчик номер 245, да? — нет, — сказала мэнди. её глаза сверкали. микки внезапно понял, что мэнди смыла фиолетовую помаду, наверное, раньше на кухне. он не понял, что это значит. — нет, не 245. — ой, — пожал плечами микки. — сука, — прошипела мэнди. — ты хранил письма от меня? у тебя не было права. — простите, — сказала сильвия, — тебе нельзя было обмениваться письмами с матерью. а ты, микки, навещал маму без присмотра? — микки, — губа лоры начала подрагивать, — что ты сделал с письмами? микки зачерпнул ещё клюквы и положил в рот. жуя, он наблюдал, как лицо матери темнеет всё сильнее. казалось, что каждая складка, каждая морщинка покрывается черной яростью. — ты хотя бы пытался доставить их? — спросила она, когда поняла, что микки не собирается отвечать. — я сжёг все, — сказал микки, без извинений, тон был лёгкий и дерзкий. лора издала высокий крик, а мэнди со злостью ударила вилкой по столу: — ты серьёзно, придурок? — сказала мэнди, скрестив руки. — да, мне нельзя было с ней говорить, но как ты мог держать письма от меня? это не твоё решение! — у меня наркотическая зависимость. все обернулись к игги. он нахмурился, глядя на свою тарелку, которую так и не тронул. даже прибора не взял. — как ты мог так предать меня, микки? — сказала лора, переводя взгляд на него. — я доверяла тебе! — ой, тебе плевать, — сказал игги, откидываясь назад. — ну и сюрприз. — можно на секунду? — сказала сильвия. — здесь слишком много чего происходит. — что писали в письмах? — потребовала мэнди. — или ты их вообще не читал? — ого, это катится под откос, — сказал джейми, делая большой глоток пива. — кто бы мог предсказать. — доверие, микки. всё это время я полагалась на тебя, доверяла, любила. и вот как ты мне отплачиваешь? это были письма моей дочери, микки, моей единственной дочери — — никто не хочет комментировать мою наркозависимость? — письма были полны дерьма, мэнди. все эти обвинения, «о, мэнди, ты должна была закрыть дверь», будто у нас в доме были замки. «ты должна рассказать правду полиции», а на самом деле — её правда. я не собирался давать тебе эту хуйню! — обвинения! я не обвиняла её! конечно, она полностью неправильно поняла ситуацию, и это её вина, что отец в тюрьме, но— — мама, я, нахуй, не неправильно поняла ситуацию— — видишь, мэнди? я не собирался отдавать тебе эти ебучие письма. лучше сразу выкинуть в мусор. — это всё равно не твоё дело, ублюдок. это моё решение. моё. видишь, йен? я говорила, что всё это — хуёвая идея. — да, это был в основном кокс, но я начал ебашить мет, просто потому что отец сказал так не делать. — …я женюсь на одри, если уж всё бросать на стол… — у меня появилась собака. — хватит! — взмахнула руками сильвия. — все, хватит говорить одновременно. правила нарушены, нужно разобраться. игги начал смеяться. все снова посмотрели на него. это был не приятный смех — горький, злой, он смотрел на лору, пока смеялся. — тебе плевать, да? — спросил он. лора вскинула руки. — игги, клянусь! сейчас неподходящий момент— — никогда не подходящий, мама. ты никогда не слушаешь меня и не интересуешься мной. ты всегда меня ненавидела. и на самом деле тебе никто из нас не нравится. блять, сейчас ты только притворяешься, что любишь мэнди, потому что надеешься, что она вытащит отца из тюрьмы, чтобы он оплатил все твои дела, пока ты трахаешься со священником на стороне. — игги! — шокированно воскликнула лора. — ой, да пошла ты, — сказал игги. — не делай вид, что это неправда. вот почему ты меня ненавидишь, да? я единственный, в ком ты уверена, что это от терри. легко понять. джейми и колин от священника, да? они вообще не похожи на терри. мэнди — твоя дочка, так что ей плевать. джейми и микки, кто знает? может, терри, а может нет. вот почему ты нейтральна. а я — без сомнений. ты забеременела, когда священник был не рядом. — он всё это время был в тюрьме, — сказала лора, строго. игги ударил кулаком по столу, заставив дебби галлагер подпрыгнуть. — нет, он нахуй не был, мама! вот почему ты меня игнорируешь. потому что он сказал! он сказал, чтобы ты меня отрезала! — я не знаю, о чём ты говоришь. — ты вообще что-нибудь знаешь? хоть что-то о нас? хоть что-то о своих детях! — о чём ты говоришь? игги вытянул руку и указал на джейми. — джейми охуенно хорошо справляется. он женится на одри. одри, помаши рукой, ага, я, спасибо. он ещё буквально в двух шагах от ареста. он только что провернул огромную сделку с наркотой с рамиресами, и этого хватило, чтобы фбр заинтересовалось. они сидят через улицу в незаметной чёрной машине. нет, никто другой не заметил? я, блять, заметил. потому что я, блять, в курсе таких вещей. тебе это волнует, мама? лора раздула ноздри и уставилась на игги, не ответив. — ага, теперь я, блять, привлёк твоё внимание, — сказал он, вставая. он не был высоким, но притягивал взгляд так, как микки не привык видеть от игги. голос его становился всё громче и громче. — а как насчёт колина, а? тебе вроде колин нравится. он справляется лучше всех нас. он сдал, блять, ged. держит работу. волонтёрит. волонтёрит, блять. вон там милкович, волонтёрит. можешь в это поверить? — или джоуи? ты давно о нём не думала, да? он в тюрьме, мама, в тюрьме, потому что терри пытался изнасиловать мэнди. ага, тебе не нравится, как я это говорю, да? терри пытался изнасиловать мэнди, а джоуи был дома, нюхал ебаные наркотики. он чувствует вину, знаешь? и там у него нет никакой защиты. его там, блять, избивают. неважно, что он милкович, он, блять, страдает. — но тебе всё равно похуй. а как насчёт меня, а? про мою наркозависимость? я, блять, наркоман. но я уже знаю, что тебе поебать, так что давай перейду к мэнди. хотя не могу, не совсем, потому что мэнди так ненавидит эту семью, что ей было, блять, лень выходить на связь. блин, оказывается, микки пытался с ней поговорить в школе, а она, блять, пнула его, когда он ещё был на костылях. помнишь, мама? микки на костылях? — давай поговорим о микки. о том, что у него паническое расстройство. у него, блять, панические атаки. он половину времени не может дышать. и знаешь, что иронично? ты, похоже, даже этого не знаешь. он был единственным, кто тебя навещал. единственным, кому было до тебя дело. а ты не знаешь о нём, блять, ничего. после того как игги закончил, воцарилась оглушающая тишина. он тяжело дышал, пот стекал по лбу, лицо покраснело, кулаки сжаты. — есть что сказать? — сказал он спустя несколько секунд тишины, голос теперь ровнее. лора пожалела плечами и повернулась к мэнди. — нам нужно поговорить о том, что было в письмах, дорогая. мэнди не посмотрела на неё, глядела на руки. — я вас, блять, не ненавижу, — тихо сказала мэнди. — просто… я думала, вы все будете злы. на стороне терри. вы всегда терри боготворили. я думала… точно думала, что вы будете меня винить. — мы тебя не виним, — сказал игги ровно. — поздравляю, это можно было, блять, прояснить год назад. поговорить с нами две, блять, секунды — и тебе не пришлось бы игнорить нас целый год. мэнди выглядела плачущей. — он — что он сделал — я не могла говорить… не хотела… — игги, да хватит, — сказала лора нетерпеливо, — можешь хоть раз дать нам с мэнди поговорить? игги резко втянул воздух. уставился на неё. на мгновение глаза блестели, но потом он моргнул и вся грусть исчезла с лица. — мне нечего сказать, да? — сказал игги уныло. — ничего, что заставило бы тебя заботиться. чувствовать хоть что-то к нам. ничего, чтобы… чтобы привлечь твоё внимание ко мне… господи блять. — игги, — сказала лора, осуждающе глядя на него, — не упоминай имя господа всуе. игги покачал головой. — вот и всё. тебе, блять, важно только бог, священник, и чтобы тебя обслуживали. блять. и я ничего не могу сделать, ага? ничего, чтобы ты меня увидела. тебе похуй на клятвы, на торговлю наркотой, вообще на всё. блять. тебя оскорбит только— игги замолчал. что-то расцвело на его лице. микки не понимал, что происходит. в основном он был шокирован: шокирован тем, что игги рассказал так много о семье перед галлагерами, шокирован тем, что он упомянул про панические атаки микки. микки держал взгляд на игги, чтобы не видеть реакцию галлагера. возможно, этот шок мешал предсказать, что будет дальше. колин, однако, понял. — игги, не надо, — сказал колин торопливо. — блять, подумай. не делай этого. — садись, игги, — сказала лора. это сломало что-то в игги. рот сжал, плечи распрямились. на лице появился насмешливый оскал. он указал на микки. — микки принимает в жопу от йена галлагера. ага. он ёбаный пидор. кто-то женский, может, дебби, тихо ахнул. больше никто не издал ни звука. микки сжал кулак, оттянул руку и врезал по единственному доступному месту игги — по его члену. до остального он просто не доставал, потому что тот всё ещё стоял. игги взвыл, схватившись за яйца, и микки бросился на него, замахнувшись снова — раз, другой — по лицу игги. один удар пришёлся в нос, второй ушёл в сторону, зацепив ухо. игги зарычал и толкнул микки. микки запнулся о собственные ноги и влетел в стол. кто-то закричал, когда стол, эта дешевая хреновина, сложился под его весом. лёгкие тарелки слетели, потяжелее — съехали вниз и окатили микки едой. микки рыкнул и встряхнулся, едва успев стереть еду с лица, прежде чем игги снова прыгнул на него. они покатились по полу в куче еды и осколков посуды. микки чувствовал, как стекло царапает спину, и вжал голову игги в сотатки клюквы. ему повезло загнать локоть в живот игги, и у него появилось пространство, чтобы выскользнуть из этой жижи, пока игги судорожно хватал воздух — из него весь дух выбило. микки пошатнулся к стене, едва не задев телик — галлагеры заорали — и упёрся рукой в плохо оклеенные обои, держась за рёбра. он не знал, когда именно, но игги, видимо, успел туда хорошо врезать, потому что рёбра орали. но драка не закончилась. игги сам выбрался из месива. галлагеры и остальные милковичи отступили, старшие галлагеры пытались загнать младших на кухню, а милковичи и не думали вмешиваться. игги резко махнул левой в лицо микки. это застало его врасплох — он всегда забывал, что игги левша, что удар пойдёт не с той стороны. кулак задел бровь. у игги, должно быть, было кольцо — микки почувствовал, как кожа треснула, и кровь потекла в глаз, заливая всё вокруг, превращая гостиную галлагеров в красный ад. микки опять бросился на игги, свалив его на пол. они долго возились, каждый пытаясь взять верх. микки пытался прижать его, чтобы зафиксировать руки и всадить игги по ебалу как следует, но игги был слишком скользкий, верткий, и всё время лупил открытой ладонью туда, где микки не ждал — по уху, по шее, по бедру. сам микки тоже пытался бить, но больше занимался тем, что пытался прижать игги к полу. вдруг колено игги врезалось ему в живот — глубоко, со всей силой — и микки перехватило дыхание. он зажмурился, отчаянно пытаясь вдохнуть, и игги въехал локтем ему в грудину. микки отлетел назад и упал с глухим звуком, распоров ладони, когда попытался смягчить удар, чтобы не ушибить затылок. игги снова прыгнул на него, уселся ему на грудь. руки микки были свободны, но упора почти не было — нормально ударить он не мог. он только царапал и шлёпал его, как игги бил его раньше — и теперь эти пощёчины выглядели куда яснее, раз теперь он сам был снизу. игги огляделся и схватил что-то. микки сначала не понял — это же не дом милковичей, здесь не валяются пистолеты. и это был игги. он не притрагивался к оружию уже год. поэтому когда игги схватил мишуру, микки был настолько на адреналине, что в голове была одна мысль: бей игги бей игги бей игги. игги грубо намотал серебристую мишуру ему на шею — раз, два, три, даже четыре раза. может, один оборот бы порвался, но четыре держали крепко. игги потянул. и ещё раз. и внезапно микки уже не шлёпал его. его пальцы рвали кожу на собственной шее, пытаясь ослабить мишуру. горло сжималось, на этот раз не из-за паники — игги душил его, перекрывая воздух. в глазах начали плясать точки. он хрипел, не мог говорить, в нём смешались адреналин, паника и ужас. лицо игги нависло сверху — тёмное, злое, зрачки расширены, радужки почти исчезли. выражение перекошено настоящей ненавистью, пока он всё тянул и тянул мишуру, перекрывая микки воздух. где-то вдали микки услышал крики. он повернул глаза на звук, понимая, что глаза у него вылезают, пытаясь хоть как-то показать, что он задыхается. но быстро увидел проблему: джейми, расправив ручищи, не пускал галлагеров, а лора отталкивала тех, кто обходил его. вместе они не давали никому вмешаться. но их загоняли на кухню. джейми, должно быть, забыл, что есть вторая лестница, та, что с кухни ведёт в гостиную, потому что послышались грохочущие шаги — и как бешеный демон в гостиную влетел йен. он на полном ходу врезался в игги и припечатал его к стене. игги завыл, мишура упала с шеи микки. микки захлебнулся воздухом. горло всё равно было сдавлено, он разматывал мишуру и свернулся, лишь бы дышать. всё лицо было мокрым от слёз, он прижал руку к горлу, убеждаясь, что оно всё ещё на месте, а второй рукой проверял живот — поднимается ли он в такт дыханию. — блять! — заорал игги. микки посмотрел на него, всё ещё хватая воздух. игги выглядел почти безумным — красное лицо, глаза вылезают. он махнул в сторону входа на кухню, размахивая руками, и заорал, — теперь-то вы, блять, меня видите? лора держала фиону, её руки были полны галлагерской ярости. лора резко дёрнула головой, пытаясь посмотреть на игги, потеряла хватку на фионе, и фиона сжала кулак и ударила лору прямо в лицо. как у мультяшного персонажа, лора завертелась всем телом, глаза звёздочками, ноги не держали равновесие. она рухнула. игги издал звук, микки даже не мог описать его. он повторил: что это?, смесь рыка и всхлипа, что-то первобытное, злое и грустное одновременно. он резко развернулся и побежал к двери. йен остался между ним и игги, защищая, пока игги мчался к двери. микки мог лишь следить глазами, и только звук хлопнувшей двери убедил его, что игги ушёл. — микки, — сказал йен торопливо, присев рядом. он оттащил руку микки от горла и резко вдохнул. — это выглядит ахуеть плохо. ви? можешь— должно быть, джейми пропускал людей, потому что внезапно ви и фиона появились. они схватили микки за руки, помогли подняться, а когда он оказался слишком неустойчив, кев оттолкнул фиону и помог ему дойти до кухни. толпа разошлась, чтобы они могли пробиться, посадив микки на стул у стойки. йен суетливо маячил рядом, пока фиона передавала ви аптечку. в кухне творился хаос: лиам плакал, лип метался между ним и выглядевшей потрясённой дебби. они сидели за кухонным столом вместе с карлом, который, судя по всему, хотел посмотреть драку и теперь чувствовал себя обделённым, потому что лип оттолкнул его назад. сильвия орала в телефон, злая, размахивая руками так, будто собеседник должен был это видеть. фрэнк галлагер не заткнулся ни на секунду, ржал, обсуждая отличное шоу с кевом, который, похоже, даже не слушал — он стоял у плеча микки, чтобы тот не свалился со стула. колин обошёл толпу галлагеров и приблизился к микки. локтем подтолкнул его. — ты нормально? — когда микки кивнул, колин сказал, — я пойду за игги. он сейчас сделает какую-нибудь ебаную херню. но я быстро вернусь, ладно? никуда без меня не уходи. — он слегка стукнул его в плечо кулаком. — я серьёзно, мудила. микки снова кивнул, и колин развернулся и поспешил к входной двери. ви начала промакивать кровь на его лице. — по крайней мере, нос ты не сломал и не расквасил, — сказала она. — клянусь, я уже заебалась их лечить. повсюду кровь, и хрен поймёшь, где именно проблема. фиона, стоявшая на шаг позади, ухмыльнулась. — да, если честно, отсюда выглядит не так уж плохо. только один порез. учитывая, как глаза ви всё время соскальзывали на шею микки, он понимал, что они специально пока не говорят об этом. горло болело, будто у него тяжёлый грипп, и он постоянно покашливал, а ви каждый раз отодвигалась. рука йена легла ему на плечо. — ему нужно лёд на шею, — тихо сказала ви. фиона кивнула, открыла морозилку и достала пакет зелёной фасоли и смесь цветной капусты с брокколи. ви протянула ему пакеты, но приложил их уже йен — фасоль к затылку, капусту с брокколи спереди. присутствие его рук там микки не смущало: это было успокаивающее тепло, контрастирующее с морозом пакетов. — ещё что болит? — деловито спросила ви. — рёбра, — прохрипел микки. ви аккуратно надавила пальцами ему в бок. понаблюдав за реакцией, сказала: — скорее всего, просто ушиб. не думаю, что сломаны. может, трещина, но тогда тебе было бы хуже. — вызывать скорую? — сухо спросила сильвия. она всё ещё говорила по телефону, но прижала его к плечу, пытаясь приглушить. — не думаю, — сказала ви. — его помяли, но в приёмном покое не сделают больше, чем мы сейчас. сильвия кивнула и вышла из кухни. микки следил за ней взглядом, поэтому заметил гостиную. там стояли джейми и одри, ближе к прихожей. они были слишком далеко, чтобы услышать разговор. да это было и не нужно. одри размахивала руками, глаза широко раскрыты. движения большие, нервные, настолько резкие, что микки подумал, что она случайно ткнёт джейми в грудь. джейми пытался схватить её за руки, но она уходила, потом сделала шаг назад. он что-то сказал, одри покачала головой. убрала волосы за ухо, снова покачала головой. он опять что-то сказал, тянулся к её рукам — она снова отступила. они стояли, глядя друг на друга. одри опустила голову, сняла кольцо и прижала к его груди. джейми не взял — оно просто упало на пол. одри отступила в прихожую и исчезла, а джейми остался стоять и смотреть ей вслед. его глаза сразу метнулись к кухне, встретив взгляд микки. выражение было тёмным. микки невольно вспомнил терри. — ещё что-нибудь болит? — спросила ви, возвращая его внимание. он покачал головой, стараясь не смотреть в гостиную. но это было безнадёжно. взгляд снова туда скользнул. сильвия сунула палец в ухо — видимо, плохо слышала собеседника — и пошла вверх по лестнице, поискать место потише. джейми направился к кухне, но его остановила лора — судя по всему, разговор у них был срочный. она положила руку ему на плечо, лицо напряжено — и тут микки заметил, что её губа рассечена кулаком фионы. микки моргнул и посмотрел обратно на ви. на ней было легче сфокусироваться — на её добром лице, пока она клеила пластырь на порез над его бровью. позади стояла фиона, на лице — поддержка, впервые за долгое время хоть что-то тёплое. фиона улыбнулась, и микки напомнил себе дышать, смотреть только на это добро. и тут лора прорвалась сквозь толпу. она встала перед ви, та отступила, глядя на лору с брезгливым выражением. позади всех джейми скрестил руки и прислонился к стене между кухней и гостиной. лицо всё ещё мрачное. — микки, — сказала лора, беря его руки в свои. они были меньше, чем он ожидал, хотя он видел их тысячи раз. он попытался вспомнить, когда мать в последний раз трогала его по-добромy, и не смог. — мой микки. микки выдохнул, не уверенный, стоит ли говорить с больным горлом. мать всегда была невысокой, поэтому ей достаточно было чуть наклониться, чтобы оказаться на уровне сидящего микки. она сжала его руки. — ты, наверное, думаешь, что я нетерпимая, раз не сказал мне. лицо микки скривилось в замешательстве. — микки, — мягче сказала она. — я люблю тебя. очень. ты мой сын. и всё будет хорошо. всё наладится. микки почувствовал, как йен убрал руку от пакета с капустой-брокколи, как костяшки его пальцев легко провели по позвонкам — успокаивающе. взгляд микки чуть сместился влево: фиона прикрыла рот рукой, глаза наполнялись слезами, по губам блуждала улыбка. фиона выглядела такой же ошеломлённой, облегчённой и тёплой, как чувствовал себя он сам. значит, он это не придумал. он позволил себе вдохнуть, позволил себе посмотреть на мать. глаза защипало, едва-едва, и он сжал её руки в ответ. что-то распускалось в груди — облегчение, принятие, прекрасное чувство быть неправым, когда худшие страхи не подтверждаются, а случается наоборот — самое лучшее. именно это чувство подтолкнуло его тихо, низко, почти частно, хотя вокруг была куча людей, сказать: — я тоже тебя люблю, мам. голос был густой от всех этих эмоций, от того, что поднималось в груди. — я так рада, — сказала мать, поглаживая его пальцы. — так замечательно это слышать, микки. потому что теперь мы можем начать всё исправлять. взгляд микки дёрнулся к фионе. её улыбка начала исчезать. — что… что ты имеешь в виду? — спросил микки, цепляясь за то чувство, гонясь за этим принятием, даже когда сердце уже начинало проваливаться вниз, туда, где ему не место. лора улыбнулась. микки подумал, что это, вероятно, должна была быть утешительная улыбка. — всё будет хорошо, микки. это, должно быть, от терри пошло, он никогда не ходил достаточно в церковь. у тебя что-то сломано внутри, что-то не так. — она отпустила его левую руку и приложила открытую ладонь к предполагаемому месту его сердца. — пара проводов перепуталась. но я знаю, кто может их распутать. священник майклз всегда говорил о чудесном лагере, просто прекрасном, где много людей могут помочь тебя исправить. — ты, сука, — зашипел йен, внезапно почти яростно. он сделал шаг вперёд, рука легла на плечо микки. при этом две сумки с замороженными продуктами упали, зелёная фасоль плюхнулась на вытянутую руку мамы, а затем на пол. — ты серьёзно предлагаешь ему идти на терапию по исправлению ориентации? лора холодно посмотрела на йена. — я не думаю, что он оказался бы в такой ситуации, если бы не ты, — сказала она. взглядом обшарила йена, презрение явно читалось на лице. микки хотел защитить йена, но сердце будто находилось в пятнадцати разных местах. оно в горле, забивая его и заставляя глаза слезиться. оно в животе, камнем опускаясь и поднимая желчь. оно в груди, бешено колотясь, задавая уродливый ритм ненавижу-себя-ненавижу-себя-ненавижу-себя. — не разговаривай с моим братом так, — сказала фиона, опуская руку со рта. глаза красные. — и с микки так не разговаривай. у тебя нет права. лора покачала головой и снова сосредоточилась на микки. схватила его руку, что упала на столешницу. — микки, ты знаешь, что идти в лагерь — правильное решение. — снова отпустила руку и приложила ладонь к его лицу. — ты согрешил, но бог прощающий. тебе не обязательно быть геем, милый. мы можем вернуть тебя обратно. микки покачал головой. — я не пойду, — сказал он. голос звучал маленьким, совсем не как должен был звучать микки милкович. — дети кончают собой из-за этого, мама. джейми фыркнул. микки не посмотрел на него, когда джейми сказал: — это было бы неплохо. — джейми, — сказала лора, упрекнув. — да брось, — сказал джейми. — я могу просто выбить это из него. ебаный гомик. папа был бы разочарован. микки не понял, почему сказал это, но какой-то маленький росток силы заставил его взглянуть на джейми в глаза и сказать: — одри согласна с этим? джейми зашипел и шагнул вперёд, но кев толкнул руку на его грудь. — эй, эй, эй, — сказал он. — думаю, тебе лучше выйти, дружок. — не говори мне, что делать, блять, — сказал джейми, схватив кева за запястье и дёрнув его. фиона повернулась и кинулась по лестнице, перепрыгивая две ступени, пока джейми и кев расправляли грудные клетки, готовые к драке. — ты его не тронешь, — сказал кев, не отходя. лип, сидевший за кухонным столом, выбрал момент, чтобы встать, чётко заявив о поддержке. джейми оглянулся на них обоих. микки видел, как в его голове шла борьба — два против одного не лучшие шансы, но лип никогда не был особенно спортивным. кев мог стать проблемой… спор прекратился, когда фиона рванула вниз по лестнице, размахивая деревянной битой. кев и лип мгновенно отскочили, выходя из зоны её удара, а она замахнулась на джейми, бита свистела в воздухе. джейми едва успел отскочить, кончик биты задел переднюю часть его рубашки. — что, блять! — закричал он. — прочь! прочь из моего дома! — закричала фиона. — тебе тут не рады! я не позволю тебе говорить с микки так. я сказала — прочь! она снова замахнулась. это не были предупредительные удары, было понятно, что она серьёзно настроена. джейми пришлось снова отскочить, чтобы избежать удара. он схватил биту, но фиона махала слишком хаотично, и на следующем замахе бита попала ему в вытянутую руку. он заорал, отскочил, сжимая руку с теперь уже сломанными пальцами, и рванул к входной двери. — вот это развлечение! — сказал фрэнк, усаживаясь за кухонный стол. фионa резко развернулась с безумными глазами и уставилась на фрэнка. но он только рассмеялся и откинулся на спинку стула. лора вздохнула. — такие сцены, — сказала она. покачала головой и улыбнулась микки, будто ожидая, что он тоже найдет это смешным. когда микки посмотрел на неё мрачно, она снова переплела пальцы с его руками. — микки, ты же знаешь, как правильно поступить. подумай о своём отце. что бы терри сказал? можем позвонить и спросить, если хочешь. микки резко моргнул. — ты ему расскажешь? — а как я могу не рассказать? — о, ты злодейка, — сказала ви. — как ты можешь так с ним поступать? — конверсионная терапия вообще-то не работает, — сказал кев. — это, кажется, уже доказанный факт. — с микки всё в порядке, — горячо сказал йен. — нечего исправлять. он идеален таким, какой есть. — я тоже хочу, чтобы ты вышла из моего дома, — сказала фиона, постукивая битой по ладони. — ну, кто-нибудь из вас вообще пробовал её? — с лёгкой надменностью сказала лора. — пока сам не попробуешь, у тебя нет права на мнение. — а ты пробовала? — огрызнулся йен. — мне не надо. я знаю, что это работает. — а нам не надо. мы знаем, что не работает. — ты себя вообще слышишь? — воскликнула ви. — ты понимаешь, насколько лицемерно звучишь? слова нахлынули потоком — от ви, от фионы, от йена, от всех сразу. хаос, под который фрэнк хохотал, а галлагеры набрасывались на лору, приводя все возможные аргументы против конверсионной терапии, пока лора качала головой и самодовольно посмеивалась. а микки, стоя посреди всего этого, просто смотрел. он смотрел, как лицо его матери искривляется от недоумения, от презрения, от смеха, когда галлагеры пытались её переубедить. когда она фыркала, он чувствовал, как сердце начинает биться всё сильнее — на этот раз там, где положено. билось, билось, билось. горло сжималось, и на этот раз это было не из-за синяков, оставленных игги, а от того самого знакомого чувства. он начал считать вдохи, позволяя гулу спора исчезнуть на фоне, потому что он не мог позволить себе паническую атаку. не здесь. не посреди кухни галлагеров. не пока его мать размахивает руками и называет йена лжецом прямо в лицо. не пока щёки йена вспыхивают от злости. не пока фиона сжимает биту, как когти. не пока лип приводит статистику и кев рассказывает, как его знакомый пытался проходить терапию и провалился. не здесь. не среди этих людей. но остановить это он уже не мог. приступ накатывал толчками — сжимая рёбра, давя на грудь. это было похоже на сердечный приступ. уйти? просто встать и выйти в ванную? но это будет подозрительно, это покажет… блять, что он может сделать? мысли закрутились, понеслись вниз, и всё, что он мог — это пытаться дышать. никто на него не смотрел. никто даже не замечал его, не в этом шуме, когда все орали на лору. и на фоне этого шума никто не услышал, как открылась и закрылась входная дверь. микки прижимал ладонь к груди, пытаясь ровнять дыхание, когда в кухню заглянул колин. колин моргнул, потом протиснулся через толпу. вовсе не деликатно — он отпихнул кева локтем, убрал руки лоры от микки, без всяких извинений. он обхватил микки за плечи и выдернул его из стула. — мы идём наверх, — объявил он. кухня продолжала спорить. единственный, кто заметил, был йен. — так что все могут идти нахуй, — добавил колин и повёл микки через толпу и вверх по лестнице. на середине лестницы колину пришлось начать инструктировать: — одну ногу перед другой, вот так, — шёпотом. последние ступени были пыткой, но они справились — в основном потому, что колин почти тащил его. колин втолкнул микки в ванную и закрыл дверь на замок. — ма… — выдохнул микки. — она… — ага, — сказал колин. он усадил микки на пол и присел рядом. — мне не нужна пошаговая пересказка. и так всё видно. голову к ногам, долбоёб. микки хрипел и дрожал, прижимая лоб к коленям, глаза увлажнились. — она… она… — перестань говорить, — сказал колин. — шшш. так только хуже. микки издал тонкий, рваный звук — что-то между рыданием и всхлипом. колин начал гладить его по спине. — ну да, тяжёлый вечер, — сказал он. — игги не нашёл. тупой мудак. не верю, что он правда это сделал. но маман всегда доводила его до безумия. от этого приступ только усилился, и микки сорвался на полувскрик. — бля, — сказал колин, поняв. схватил микки за затылок и прижал его лицо к своему плечу. — без обид, но без пидорства. ой, бля. мне вообще можно так говорить? микки захлебнулся, пытаясь дышать, пытался считать вдохи, но приступ был тяжёлый. они вдвоём переживали его, колин лишь держал его крепко, пальцы в волосах микки. не говорили ни слова. просто сидели, пока микки пытался вернуть контроль, а колин был рядом — как умел. микки не знал, сколько всё длилось. долго, предположительно. даже когда дыхание стало более-менее ровным, понадобилось время, чтобы он наконец оторвал лицо от плеча колина. на его рубашке было мокро. микки почувствовал, как краснеет. — ты меня видел плачущим, — спокойно сказал колин. — мы в расчёте, помнишь? микки кивнул. на самом деле они не были в расчёте, но ему нужно было это услышать. колин отмотал бумагу и протянул микки, чтобы он мог вытереться. колин остался сидеть на полу — ровный, спокойный — пока микки умылся и посмотрел на своё отражение. красные глаза. дрожащая губа. порез над бровью. и глубокие царапины на шее — четыре багровые полосы, где мишура прорезала кожу. — могло быть хуже, — сказал колин, угадывая мысли. — как? — спросил микки хрипло. — отец мог бы быть здесь. оба вздрогнули. микки снова сел рядом. — давай просто посидим, — сказал он. — немного. — сколько тебе надо, столько и посидим, — поправил колин. — жаль, что брузер не здесь. она в этом утешении шарит. знает, что делать. микки слабо усмехнулся. — брузер — собака, колин. — в этом её сила. они сидели ещё минут пять-десять, пока микки не вздохнул и не поднялся. — ладно. пора на расстрел. колин кивнул и открыл дверь. вместе они вышли. случай заставил микки взглянуть в сторону. и он тут же понял: йен сидел в своей комнате, на кровати, совершенно один. лицо пустое, каменное. — эй, — тихо сказал микки. — подождёшь меня внизу? — хорошо, — сказал колин, метнув взгляд между ними. — я тебя подожду, ладно? — спасибо, — сказал микки и вошёл в комнату йена.

___

йен встал, когда микки вошёл внутрь. пустое выражение лица не изменилось, пока микки закрывал дверь и не убрал руку от ручки, услышав щелчок защёлки. — ну, — сказал йен, криво усмехнувшись. — паническое расстройство, да? — ага, — сказал микки. он даже усмехнулся, хотя смешного не было. йен переступил ближе к антресоли и облокотился на опорную доску, пока микки прошёл в комнату глубже, занял кровать и отодвинулся к стене. — это из-за чего? йен стоял, скрестив руки, рот напряжён. микки не обязан был ничего объяснять, не обязан делиться, но у него внутри была эта маленькая часть, которая хотела быть увиденной. все чувства к йену никуда не делись, крутились в груди, и именно они заставляли говорить правду, показывать даже те сломанные куски себя. — началось, когда кэш меня подстрелил, — сказал микки. он махнул плечом — «что поделать». — башка поехала немного. теперь у меня, блять, панические атаки. — и что происходит? — тяжело дышать, — сказал микки. — надо найти место, где могу себя собрать. сердце начинает хреначить. похоже на сердечный приступ, наверное. — это больно? микки подумал. он никогда не думал об этом как о «боли». паническая атака — не как ссадина. совсем другое. но… да, наверно, можно назвать болью: сжатая грудная клетка, бешеное сердце. больше страшно, чем больно, но йену этого знать не обязательно. — да, — сказал он после паузы. — больно. — понятно. — йен смотрел в окно, на ночное небо, без облаков. — только из-за того, что тебя подстрелил кэш? — типа того, — сказал микки. — началось из-за кэша. из-за всего, что с ним связано. паника, что нас раскроют, страх за будущее. всё это меня выбивало. возможно, только что перенесённая паническая атака помогала ему быть честным, но сердце снова билось чаще. или дело было не в честности. дело было в том, что йен на него не смотрел. его глаза были прикованы к окну. — как часто у тебя они? — когда началось — постоянно. потом какое-то время — раз в две недели. сейчас снова дохуя. йен кивнул — медленно, задумчиво. рот дёрнулся в кривой усмешке — не смешливой, а скорее ироничной. — значит, ты чокнутый? или ебанутый? микки фыркнул. — нет. — точно? — йен переступил. — у меня жизнь полна ёбнутых. мама, фрэнк. повезло, что я не такой. микки закатил глаза. — ещё время есть, не расслабляйся. йен фыркнул. — я не стану таким. — или таким, как я, да? — да, — сказал йен, не стесняясь. — не таким, как ты. — ну, повезло тебе, что я с этим справляюсь. — да? — ага, — сказал микки. — учусь разбираться с этим, когда приступ. терапевт говорит, что я делаю успехи. — ты ходишь на терапию? — йен выпучил глаза. хотя бы теперь он смотрел на микки. микки молчал. он никогда не рассказывал йену о терапии — казалось, это вызовет вопросы, насмешки. но после сегодняшнего скрывать особо было нечего. он уже знает о паническом расстройстве. все знают о его… предпочтениях. казалось, йен знает почти всё. — да, — наконец сказал он, когда брови йена уже поползли к вискам. — хожу с тех пор… ну. с тех пор, как кэш. — правда? почему не говорил? микки выдохнул и провёл рукой по лицу. — не казалось, что ты захочешь это слышать. ты ненавидишь свою терапию, бесишься, что твою приватность нарушают. и каждый раз, когда я говорил о кэше — мы ссорились, или ты ныл, что я скрысил, или чё-то ещё. зачем бы тебе хотеть слушать про мою терапию? — не знаю, — сказал йен. — может, мы могли бы сблизиться на этом. — йен, ты вообще не хотел говорить о своей. — потому что это ебаная хуета! — йен вспыхнул, ноздри дрогнули. он закрыл глаза, взял два глубоких вдоха и снизил голос. — я не должен ходить на терапию из-за нормальных отношений. неужели он не сдвинулся ни на шаг за год? микки покачал головой и заговорил жёстче: — неважно, что ты сказал «да». кэш был сорокалетним, а тебе было четырнадцать, когда всё началось. — отлично, — сказал йен. — теперь ты звучишь как они. — может, потому что мы, блять, правы, тупой ты кретин. йен зашипел и показал фак. микки показал такой же. йен выдохнул, провёл рукой по коротким волосам. — ладно, — сказал он натянуто. — я не хочу это обсуждать сейчас. и так ночь была хуёвая. — ага, как скажешь, — сказал микки. — по крайней мере, теперь ты перестанешь вести себя как маленькая истеричка насчёт терапии. я туда тоже хожу, она не такая уж хуйня, как ты рассказываешь. йен бросил на него злой взгляд, но промолчал. скрестил руки снова. — и когда это паническое дерьмо вылечится? — не знаю, — сказал микки. — не думаю, что вылечивается. скорее, становится легче со временем. — то есть ничего сделать нельзя? так на всю жизнь? микки пожал плечами. — я особо с ними об этом не говорил. кажется, можно контролировать. со временем. приступов же меньше. — понятно, — сказал йен. — ты лекарства пьёшь? — они хотят, чтобы я пил, — сказал микки. — противотревожные. — а почему не начал? — не знаю, — сказал микки. он усмехнулся снова — без радости. — наверно, отрицал всё это. надо бы, блять, попробовать. йен разжался и вздохнул, немного передвинулся, теперь прислонившись к окну, прямо рядом с кроватью карла. — не могу представить. хорошо, что это не я. губы микки дёрнулись. — да, но я лучше быть мной, чем тобой. — что? — у меня расстройство, но я, по крайней мере, справляюсь. ты уже год в терапии, и всё равно не можешь признать, что с кэшем что-то было не так. убери эту рожу, придурок. знаешь, это правда. ты король отрицания. — заткнись, — сказал йен, лицо помрачнело. микки пожал плечами. — называю вещи своими именами, чувак. йен покачал головой. — знаешь, вот это, здесь. вот почему у нас никогда не могло получиться. — в смысле? — вот почему мы порвали. — о, — сказал микки, передвинувшись, чтобы сидеть у стены с комодом, лучше видя йена, — наконец скажешь, что тебя всё это время сдерживало? тучи, копившиеся на лице йена, начали взрываться. — ты придурок. ты ни разу не понял, что я чувствовал. я был так рад, так чертовски рад тому, что между нами росло. а потом ты настучал, и всё изменилось. всё, микки. — о, вау вау, поплачь об этом. — нет, иди нахуй, микки. знаешь, что случилось в тот день, когда ты звонил? тони и его напарница пришли ко мне домой, и все узнали, что я гей. я не мог каминг-аутнуться сам. ничего не было моим выбором, всё решалось без меня. и вдруг фиона орала, что я в педофильских отношениях, хотя я не был — не качай головой! — а лип такой самодовольный, дебби и карл не переставали задавать вопросы. и так было с тех пор. я из ребёнка, о котором никто не заботился, ребёнка, которому все доверяли, превратился в того, за кем нужно постоянно следить. знаешь, фиона не оставляла меня в покое месяцы? она заставила липа сидеть со мной. дала мне телефон, чтобы постоянно проверять. — я хочу обратно свою приватность, микки. ты знаешь, что я никогда не любил делиться личной жизнью. а тут вдруг нужно рассказывать терапевту всё, фиона на моей спине, лип постоянно наблюдает, даже дебби и карл интересуются, проверяют. это постоянно. ни минуты для себя. — и потом кэш получил все эти годы, меня уволили с работы, вест поинт отклонил, и моя жизнь пошла ко дну. а ты, ты, ты не оставлял меня в покое! микки поднял руки. — что, ты хотел, чтобы я просто исчез?! — да! ну, по крайней мере сначала. я хотел пространство, которого никто мне не дал. а потом я продолжал возвращаться к тебе. и чем больше я думал, тем больше понимал — знаешь, что я понял? микки оскалился. — что? — ты манипулятивный. такой же, как твоя мама. ты знаешь, какие у тебя есть приёмы, и используешь их. помнишь, под трибунами? когда ты сделала мне минет? давай, мы оба знаем, что это была попытка заставить меня остаться через секс. что ты думал, что я сразу забуду всё, что ты натворил? или когда ты пришёл ко мне домой с пивом, после того как кэша приговорили? ты знал, что мне будет плохо, и воспользовался этим. я могу перечислить ещё. я могу назвать ещё так много случаев. ты видишь возможность и, блять, берёшь её. микки чувствовал себя смятым. — йен, йен, нет. ничего из этого… я не имел в виду это так. — да ладно. и весь этот гэри. ты всегда был таким ревнивым. думаешь, твой маленький план сработает? думаешь, что притворившись, что рвёшь со мной, заставишь меня ползти обратно? нет. нет. так не работает. — йен… — когда ты впервые настучал, — сказал йен, — я не мог понять, зачем ты это сделал. я так много думал об этом с липом. его теория была, что ты хотел держаться подальше от ювенальной тюрьмы. когда фиона узнала о нас летом, я спросил её мнение. она сказала, что это из-за того, что ты трус. но это тоже не причина. — знаешь, в чём настоящая причина? ты ревновал, микки. ты всё это время хотел, чтобы кэш был наказан. ты хотел разрушить эти отношения. и ты снова и снова доказывал, что именно так. говоришь мне не упоминать гэри, не рассказывать о свиданиях, твоя реакция, когда встретил гэри. всё это. или в гей-клубе, когда мы танцевали — не притворяйся, что это было что-то кроме того, что ты заявлял на меня права. микки таращился на йена. он открыл рот, закрыл, сжал губы и тщательно обдумал слова. — йен, — сказал он медленно, — зачем ты был со мной, если действительно думал обо всём этом? йен фыркнул. — мой терапевт тоже меня об этом спрашивал. не знаю, микки. не знаю. может, потому что ты задевал меня. может, секс был хорошим. не знаю. микки покачал головой. — йен, если подумать, действительно подумать, ты должен понять, что ни одно из твоих слов не имеет смысла. — да ладно, микки! — не имеет! — сказал он. — подумай, чувак. зачем мне было стучать на кэша из-за ревности? ваши отношения с ним уже закончились. и минет — да ладно, чувак. это был мой первый минет. я хотел, чтобы тебе было приятно. — хватит, — сказал йен, закатив глаза. — видишь, о чём я говорю? манипулятор. я не думаю, что тебе когда-либо хотелось, чтобы мне было хорошо. ты — ты — ты никогда не делал ничего для меня искренне. — йен, — сказал микки тихо, — кто научил тебя думать, что забота — это манипуляция? йен на мгновение застыл. — что — никто меня не учил — о чём ты вообще говоришь? микки покачал головой. в глубине желудка было ужасное чувство, что он точно знает, кто научил йена этому. фрэнк, конечно, фрэнк, наверное, не помог. но настоящий виновник — тот, кто в тюрьме; тот, кто говорил йену ласковые слова, дарил ему джерси блэкхокс и мелочи, кто нацеливался на секс с тем, кто ещё не знал, что такое настоящая привязанность. йен сжал губы от злости, почти до белого, и сказал сквозь зубы: — ты больше не можешь меня обмануть, — и микки не был уверен, говорит ли йен с ним или с призраком каша. — я тобой не манипулировал, — сказал микки спокойно. — да, окей, — сказал йен. — бля. рад, что хотя бы немного достоинства у меня осталось в наших отношениях. — немного чего — о чём ты, чёрт возьми, говоришь? йен передвинулся, не ответив. но осознание ударило микки, как тонна кирпичей. — минеты, — прошептал он. — ты — ты отказался делать мне минет. и это было из-за чего, желал чувствовать себя выше? йен кивнул. — я не мог дать тебе всю власть. микки сел на месте. он чувствовал себя обессиленным, как будто ему ввели тонну анестезии и теперь он онемел. столько всего нужно было переварить, столько всего комментировать. он тихо сказал: — йен, минеты — не про власть. я тебе отсосал, потому что хотел. это был мой первый минет. я горжусь им, даже если тебе показалось, что он плохой. это не было унижением. я отказываюсь позволять тебе отнять это у меня. это было круто, мне было весело, и я не позволю тебе это испортить. — микки — — нет, сейчас говорю я, — сказал микки ровным, спокойным тоном, таким тоном, который он так редко слышал от себя. — какого хрена, йен? как ты вообще мог так всё перекрутить? да, ладно, минет был не к месту. я теперь понимаю. я извинился за это. и извинился за то, что настучал. и когда кэша приговорили, я знал, что ты будешь злиться. поэтому я и пошёл к тебе. — насчёт приватности — я ничего не мог с этим сделать. как только полиция узнала, что на самом деле произошло, это уже было высечено в камне. но это не я у тебя это забрал, йен. твоя семья, семья, которая о тебе заботится, решила взять тебя под контроль. я бы сказал, что мне жаль тебя, но нет. мне вообще не жаль. ты знаешь, как часто моя мама проверяла, как у меня дела, пока я жил в приёмнике? никак она не проверяла. я не собираюсь рыдать из-за того, что у тебя есть сестра, которая заботится о тебе настолько, что дала тебе телефон, чтобы убедиться, что ты в безопасности. — про ревность — да, йен, я ревную. да. поэтому я просил тебя не рассказывать мне ничего про гэри. это была граница. меня терапевт научила, что мне нужно выставлять границы, чтобы отношения были здоровыми. ты явно не был готов к эксклюзивности, но я всё равно хотел быть с тобой, так что я подстроился под это и выставил границу. там не было ничего манипулятивного. это был я, заботящийся о себе, но остающийся с тобой. — я буду честен, йен, — сказал микки, уже сбавляя темп. он держал взгляд йена всё время этой речи, дольше, чем когда-либо смотрел кому-то в глаза, и это было, наверное, самое длинное, что он когда-либо говорил за один раз. — я буду честен. всё это звучит как проблемы у тебя, а не у меня. похоже, тебе ещё надо поработать над собой. тебе надо смириться с тем, что произошло с кэшем. тебе надо заново научиться доверять людям. тебе надо разобраться с вопросом приватности, может, поговорив со своей семьёй. я не знаю. я, блять, не знаю. но такое чувство, что ты слишком много возлагаешь на меня, хотя речь идёт не только обо мне. — ты… да пошёл ты, микки. просто… пошёл ты. — ага, отлично, — сказал микки, закатывая глаза. это было ради вида — внутри будто вычерпали всё до пустоты и выбросили в окно, и его чувства растеклись по небу, как размазанная краска. — ну, хоть теперь я знаю, почему ты был так уверен, что у нас нет будущего. хотя я до сих пор не понимаю, почему ты так долго со мной оставался. йен фыркнул. скрестил руки, покачал головой. — хочешь знать правду? что-то в его тоне заставило микки ощутить, как у него поднимается шерсть на загривке. он не был уверен, что выдержит ещё одну порцию правды. на самом деле, он едва выдерживал ту, что уже услышал. если бы не онемение, не тот факт, что минут тридцать назад он уже пережил паническую атаку, он бы, наверное, уже расплавлялся в ванной. — не надо… — не надо что? — бросил йен зло. когда микки лишь покачал головой, йен издал тихий смешок. микки никогда не слышал от него такого смеха. микки бросил взгляд на дверь, думая, что, может, ему стоит просто встать и уйти. но йен, кажется, прочитал его намерения: он сделал шаг к двери и прислонился плечом к стойке антресоли. скрестил руки, задрал подбородок, сморщив нос на микки. — правда в том, микки, что каждый раз, когда я был с тобой, я ненавидел себя. и, наверное, именно поэтому я был с тобой. может, я разрушал сам себя. я не знаю. но ты заставлял меня чувствовать себя плохо. ты всегда заставлял меня чувствовать себя плохо. онемение треснуло — резко, окончательно. из глубины ног до макушки его залило волной эмоций. это было хуже, чем просто не нравиться. да, он отчаянно хотел услышать, что йен его любит. но узнать, что йен его не просто не любил, — что микки заставлял его ненавидеть самого себя… он вспомнил их лучшие моменты. вспомнил, как они бегали друг за другом по улицам, флиртовали, смеялись по дороге в кино. вспомнил, как прижимал свои лаймовые губы к вишнёвым губам йена. вспомнил, как йен стучался в дверь приёмника, спрашивал его, утыкаясь лицом в грудь, пока микки издавал дурацкие успокаивающие звуки. он вспомнил тысячу мелких воспоминаний — все эти летние снимки: как они плескались в бассейне йена, его смеющаяся улыбка; как пытались перехитрить друг друга, балансируя на шатких досках в заброшенных зданиях; как стырили два косяка из грузовичка липа и курили в вагоне метро, проверяя, поймают их или нет; как оставили горящую собачью кучу в бумажном пакете на пороге учителя математики. весь этот смех, всё это лето. всё то время, когда микки будто светился изнутри. йен помогал закрыть тёмные места в его жизни. отодвигал мамины мысли. тревогу о терапии и паническом расстройстве. страх будущего и беспокойство за то, как к линде относятся соседи. рядом с йеном всё это исчезало, и он мог думать только о нём, потому что йен был такой яркой точкой в его жизни, что рядом с ним микки больше ни на что не мог обратить внимание. и самое главное — йен помогал заглушить тот мерзкий голос в голове, похожий на голос терри. помогал микки ненавидеть себя чуть меньше. и да, микки работал над этим сам. йен его не спасал. это микки повторял дурацкие фразы в зеркало, читал книги стрикланда, ходил на терапию. но йен заставлял его чувствовать, что у него могут быть нормальные человеческие вещи. что кто-то может относиться к нему не с ненавистью. осознание того, что для йена всё было наоборот… что, пока микки поднимался, йен падал… что думал йен, когда микки гнался за ним по улицам? что думал, когда микки впервые поцеловал его? не сжимался ли он внутри от отвращения? если йен ненавидел микки всё это время, если рядом с микки йен начинал ненавидеть самого себя… йен тихо наблюдал за ним, пока микки переваривал эти мысли. его лицо опустилось в ту каменную маску, которую микки так ненавидел. микки хотел увидеть хоть что-то. хоть какое-то чувство. если йен его так ненавидит, микки хотел это увидеть. и вдруг он понял, чётко, ошеломляюще — именно этого он и хотел. нет, ему это было нужно. пока ненависть к себе внутри начинала расползаться, пока голос терри шептал ему «видишь? всё это время ты вёл себя как пидор. ты пидор», он понял — ему нужно, чтобы йен его ненавидел. нужно увидеть это на его лице. увидеть отвращение, которое тот должен чувствовать. он хотел этого. пока самоненависть росла, пока голос терри шептал «никому ты не нужен. никому. почему ты вообще думал, что кому-то можешь быть нужен», он хотел разрушить всё, что между ними осталось. но он не знал как. не мог думать дальше оглушительного шума в голове. его глаза жгло, он вдохнул неровно. тон йена стал осторожнее. — микки? — ага, — сказал микки, хотя мысли в голове гремели всё громче. хотя голос терри шептал и шептал: «конечно, тебя никто не любит. никто. почему ты вообще думал, что кто-то сможет?» — мне следовало закончить это, когда ты настучал, — сказал йен. — никому не нужен стукач в жизни. и тут микки внезапно, как змея, понял. он точно знал, как заставить йена галлагера его ненавидеть. вот почему он держал это от него всё это время, верно? он знал, какая информация заставит йена никогда не говорить с ним и никогда не смотреть на него иначе, чем с отвращением. — я ещё хуже, — сказал микки. его голос был уродливым, и не из-за того хриплого остатка в горле. нет, этот тон показывал ту самую тёмную сторону самоненависти, которую микки так старательно скрывал весь год. — я не просто стукач. я пиздень и младенец. трус, как сказала фиона. что-то произошло на лице йена. подёргивание, опущение губ. он сказал тоном, который микки не смог интерпретировать: — что ты имеешь в виду? микки улыбнулся, но это больше похоже на то, что он отводил губы от зубов. — я пиздень, йен. это намного хуже, чем ты думаешь. пиздень. я даже не мужик. — о чём ты говоришь? — сказал йен, на этот раз немного нетерпеливее. — я знаю, что ты мужик, микки. мы как бы спали вместе. — нет, нет, — сказал микки, качая головой. он рассмеялся, но смех был не тот. сломанный, не злой, просто подавленный. он сделал вдох, чтобы собраться, и сказал: — я настучал, потому что я пиздень, йен. йен покачал головой и разжал руки. — да, — сказал микки, позволяя ненависти вырваться наружу, — мне было плевать на терапию или на то, чтобы спасти тебя от кэша. я не собирался говорить. я бы пошёл в ювеналку. я был готов. знаешь, что произошло, йен? йен молчал. — я был напуганным маленьким пиздюком. верно. у меня была паническая атака на заднем сидении полицейской машины, куда меня посадили. ха, они даже не удосужились вызвать скорую, знаешь? маркович и чизни везли меня в больницу, а я держал эту глупую тряпку на ноге, пока кровоточил, и я был той ещё пиздой, йен. я всё время думал, что мой отец узнает, что случилось, как-то. — он фыркнул. — похоже, у меня никогда не было никакой тонкости. маркович подумал, что я устроил это для отца, какая-то ненавистная акция против карибов, наверное. знаешь, что тогда произошло? — нет, — сказал йен. он сказал это неуверенно, большими глазами глядя на микки. казалось, что он чуть не растаял. напряжение в плечах расслаблялось, мышцы ослабевали. зубы, должно быть, были сжаты, потому что челюсть выглядела мягче. взгляд в глазах начал смягчаться, оставляя большие удивлённые глаза. — я не знаю, что тогда произошло. — я тебе сейчас расскажу, — сказал микки почти торжествующе. — маркович остановил машину и засунул свои ёбаные огромные пальцы прямо в мою огнестрельную рану. можешь себе представить? — он запрокинул голову и рассмеялся. смешного в этом не было. он вообще не понимал, почему смеётся. может, так проще было не слышать, как стучит сердце, не чувствовать липкий от нервов пот на ладонях. — это всего лишь огнестрел, йен. не то чтобы мне брюхо распороли или хер знает что. и вот тогда он спросил. просто спросил, что случилось. йен вздрогнул всем телом. — ага, — сказал микки, приободрившись от такой реакции, потому что в ней было то самое отвращение, на которое он рассчитывал, — вот именно. ничего серьёзного, ничего угрожающего жизни. но он продолжал давить и спрашивать, что произошло, и я, блять, ему сказал, чувак. я — тряпка, стукач и ссыкун. я не сделал этого ради тебя и не смог держать себя в руках и сохранить тайну. я всё то, что фиона и лип и вся твоя семья говорили обо мне. всё, что ты говорил обо мне. — микки пришлось сделать паузу, просто чтобы вдохнуть. эта фраза почему-то ранила — прорвала туман ненависти и самоуничтожения. всё, что йен говорил о нём. теперь это смешалось с ненавистью, самоуничтожением и этим тошнотным, грустным чувством — будто он открыл письмо, ожидая увидеть привет от друга, а там оказалось послание с ненавистью. йен часто моргал. рот его то открывался, то закрывался, будто он пытался одновременно и осознать услышанное, и подобрать правильные слова. — микки, — сказал он. — всё это время… всё это время я думал, что они просто отвезли тебя в больницу и… ну, я не знаю. просто спросили, что случилось, а ты добровольно всё выложил. — так я добровольно им сказал, — отмахнулся микки. ну ё-моё, йен что, не слушает? — я же говорил. я стукач. что я за мужик, если не могу сохранить ебучую тайну? я не смог тебя защитить. ответ простой — я не мужик, йен. и никогда им не был. — микки, — сказал йен и провёл рукой по глазам. микки наблюдал это движение, не понимая. странное время для аллергии или чего там. он никогда не видел, чтобы йен тёр глаза вот так. — можешь… ладно, давай помедленнее? я просто… я запутался. где была его напарница? что вообще произошло? — ой, да ладно тебе, йен, — сказал микки, скидывая руки вверх. — тебе ещё что надо? его напарница позволил этому случиться. и какая, блять, разница? я пытаюсь тебе объяснить, что это был маленький огнестрел, и ему даже не пришлось меня резать или убивать. ему понадобилось почти ничего, чтобы вытянуть это из меня. — маленький огнестрел? микки. это был огнестрел. у тебя была паническая атака. йен совсем не понимал, куда микки клонит. он выглядел расстроенным, а не разочарованным. смотрел на микки так, будто видел его впервые. микки это не нравилось. — я ревел как младенец, — сказал он тупо, ровным тоном. — я орал в голос. шестнадцатилетний милкович рыдает. я, блять, умолял. — это грустно, — тихо сказал йен. — да! — сказал микки, радуясь, что хоть это наконец дошло. — да, йен. это грустно, жалко и постыдно. спасибо. именно это я и говорю. кто так делает, а? ты доверял мне, а я это доверие просрал. вместо того чтобы поступить правильно, вместо того чтобы держать рот на замке, я сразу же слил всё, как только стало чуть сложно. йен прижал руку ко рту. — я не это имел в виду, — всё так же тихо сказал он. — я имел в виду, что мне… мне грустно. грустно, что он тебя, блять, пытал, а ты думаешь, что это твоё вина. — пытал? йен — ты чего. это не пытка. не то чтобы он меня живьём свежевал или ногти выдёргивал или… или… я не знаю. это почти ничего. йен снова покачал головой. — да что же ты за девка такая, ёбаный свет. куда делась твоя пламенная речь, а? куда делось твоё «ты — манипулятивный, ты — кусок дерьма», ну и всё в таком духе? куда всё это делось, а? я не изменился, йен. я должен был стать хуже. я настучал по хуйне и ничего не получил взамен. йен прошёл к окну и положил ладонь на стекло, будто не думая об этом. повисла тишина. он явно думал. потом вдруг спросил: — можно вопрос? микки нетерпеливо махнул рукой. — когда ты позвонил мне, — сказал йен. — в тот день, в больнице. можешь объяснить? зачем ты позвонил? микки посмотрел на него как на идиота. — ты издеваешься? — просто… ладно, сделай одолжение. микки сердито фыркнул, но ответил: — маркович пришёл шантажировать меня… — что? подожди, что? — бр-р-р, — рявкнул микки, вскидывая руки. — да ёбаный же в рот. они же не могут написать в отчёте: «разодрал огнестрельную рану, преступник признался, что он пидор». им нужен официальный протокол. — ты не преступник. — вот это тебя волнует? идиот ты, блять. да, маркович разодрал мне ногу к хуям, а потом пришёл в больницу и сказал, что если я не скажу всё официально, он лично расскажет моему отцу обо мне. у него номер был уже открыт на телефоне. я ничего сделать не мог, нога разъебана, я почти привязанный к кровати. — он сказал, что расскажет твоему отцу? — голос йена стал глухим, будто у него в горле застрял ком. — это… ты же всегда этого боялся… — да, я же говорю, что я тряпка, — закатил глаза микки. — маркович сказал, что всё равно позвонит в опеку. что всё равно всё разнесёт. но если я дам показания добровольно, он поможет скрыть это от моего отца. — микки пожал плечами. — но ты упускаешь суть, чувак. потому что даже тогда я был тряпкой. шантаж, серьёзно? я мог что-то сделать. собрать братьев и… — когда ты мне позвонил, микки? — а, — сказал микки, сбившись с темпа. он так увлёкся разговором, так хотел вытащить наружу самые мерзкие части себя, чтобы увидеть на лице йена настоящую реакцию, что потерял ход мыслей. — сразу после того, как он взял показания. я сказал, что моё единственное условие — что мне дадут предупредить тебя, чтобы твоя семья смогла держаться вместе. и! и разве это не жалко тоже? попрошайничать за крохи. глаза йена странно сморщились. — нет, микки. это звучит… доброжелательно. ты переживал за меня, даже после всего этого. после того, что у тебя теперь паническое расстройство. и единственное условие, которое ты выдвинул — помочь мне. микки окончательно растерялся. казалось, они разговаривают вообще о разных вещах. йен реагировал совсем не так, как должен был. он должен был его ненавидеть. почему он выглядит таким расстроенным? почему выглядит так, будто вот-вот заплачет? — ты не понимаешь, — сказал микки наконец. — я соглашаюсь со всем, что ты сказал, йен. я трус. это факт. и да, я точно такой же, как моя мама. микки пришлось остановиться на мгновение. это было предложение, которое он никогда не думал произнести. на мгновение лёгкие зажались, и тьма накрыла, он ненавидел, ненавидел, ненавидел. но сейчас не время тонуть в этом. микки прорвался: — я заставлял тебя думать, что лучше, чем есть на самом деле. но я всегда буду предателем, который тебя сдал. — микки с силой вскарабкался с кровати. ему нужно было уйти. ему нужно… он не знал, чего. йен смотрел на него, глаза влажные. — ничего не изменилось, йен. я ревнивый, слабый и маленький пиздень. младенец, честно. я спас себя, а не тебя. во мне нет ничего, что можно было бы исправить. микки двинулся к двери, нуждаясь вырваться – убежать, покинуть комнату, что, надеялся он, остановит слова терри в голове, разрывающие мозг. но, схватив ручку, он замер. если это был последний раз, когда он говорил с йеном – а он ставил на то, что после всего этого, по крайней мере, когда йен сможет нормально всё обдумать и сделать выводы, это действительно был последний раз – он хотел, чтобы всё вышло наружу. он полуразвернулся назад. он не мог встретиться взглядом с йеном, направил глаза на пол. — я… хоть раз? хоть раз я заставил тебя чувствовать себя хорошо? что я нравился тебе? он надеялся, что йен вспомнит тот день с мороженым. или, может быть, время, когда они гнались друг за другом по улицам? бля, он даже примет время, когда они ходили в клуб с моникой. — микки, ты мне нравишься – начал йен. и микки внезапно понял, что не хочет слышать ничего из того, что йен хотел сказать. он не вытерпит. — пока, галлагер, — сказал он громко, перекрыв всё, что йен пытался произнести. — подожди – но микки открыл дверь и захлопнул её прежде, чем йен успел что-то сказать. он просто не мог это слышать. казалось, что каждая частичка его разваливается. он фыркнул, вытер нос и выпрямил плечи. он всё ещё слышал маму внизу. ему пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы собрать мысли, мотивировать себя, чтобы спуститься по каждой ступеньке. он знал, что мать будет пытаться снова уговорить его пойти в конверсионную терапию, так же сильно, как он знал, что не пойдёт. не ради неё. он зашёл в гостиную, где остальная часть вечеринки собралась, отодвинув галлагеровскую бейсбольную биту у подножия лестницы. казалось, кев и ви уже ушли, липа и младших детей видно не было. мэнди всё ещё стояла там – боже, где она была во всей этой суматохе? – а колин прислонился к стене, не глядя на вопящую лору. фиона всё ещё была там, и сильвия тоже. на лице сильвии была ярость, что было нормой при лоре. — колин, — устало сказал микки. — давай уйдём отсюда. — наконец-то, — сказал колин, отталкиваясь от стены. — микки! — вскочила лора. взгляд был решительный, почти фанатичный, усугублённый её рассечённой губой. — микки, нам нужно поговорить. — нет, нам не нужно, — сказал микки. — я слишком устал от этого дерьма, мама. я не поеду в твою конверсионную терапию. ты ничего не сделаешь, чтобы заставить меня. да я, блять, даже в твоего бога не верю. глаза лоры потемнели. — если бы твой отец был здесь – — его нет, — сказал микки. — у него нет здесь власти. и у тебя тоже нет. микки повернулся. колин кивнул и направился к двери. — микки? — что? — сказал микки раздражённо, последний раз повернувшись к матери – кто знает, как она её схватила, как это вышло. оставила ли фиона биту, или выронила, или они боролись за неё и уронили. микки знал только одно: лора наклонилась, подняла бейсбольную биту галлагеров и со всей своей нихуёвой дури ударила микки по лицу. она врезалась ему в нос с глухим хрустом. микки рухнул сразу, его руки взлетели к лицу, пытаясь удержать раздробленный нос. сильвия начала кричать, а колин метнулся мимо микки и повалил лору на пол. начался хаос — колин и лора явно боролись, фиона тоже влезла в эту свалку, пытаясь вырвать биту, пока сильвия уже доставала телефон и звонила в полицию. мэнди отступила назад с вытаращенными глазами и ладонью у рта. по лестнице прогремели шаги и появились йен и лип. покрасневшие глаза йена расширились, когда он увидел микки, а микки был слишком оглушён, чтобы оттолкнуть его руку с плеча, чтобы возразить на его нервное: – микки, ты в порядке? микки отказался убирать руки от носа, потому что казалось, будто он просто отпадёт с лица. он не помнил, чтобы его когда-либо били так сильно, хотя нос ему ломали много раз. болела вся голова. если гадать, удар явно обеспечил ему два фингала и сотрясение. чьи-то незнакомые руки ухватили его ладони и потянули вниз. микки потерянно моргнул, увидев липа, который вглядывался ему в лицо. лип побледнел. – эй! – крикнул лип. шум немного стих. лип посмотрел на сильвию, обычно ровный взгляд теперь дрожал. – ты вызвала скорую? – соседский коп уже едет, – сказала она испуганным голосом. – кажется, они отправили скорую, но кто знает, когда она приедет. – у него из носа идёт прозрачная жидкость, – сказал лип быстро. – это ненормально. рядом с липом появился бледный колин. – что это за хрень? это что, его мозг? – я не знаю, – сказал лип. – может быть. – блять, – сказал колин. входная дверь хлопнула и вошёл маркович. он побледнел, увидев микки. – скорая будет через десять минут, – сказал он. – я могу посадить его в машину. так мы доберёмся быстрее. – нет! – сказал йен. микки схватил колина за руку. у колина дрогнула губа. – можно я поеду с ним? – сказал колин. и — перед сильвией, перед йеном, перед мэнди, перед своей матерью — добавил: – я у него единственный. – да, конечно, – сказал маркович. – помоги мне его вынести. чьи-то руки подняли микки, но он уже то погружался, то выныривал из сознания. поэтому он и пропустил ещё одну поездку в полицейской машине — совсем непохожую на первую, с тяжёлым дыханием колина, на чьих коленях лежала его голова.