Etherized Against the Sky

микки проснулся один в больничной койке. всё было похоже на его прошлую госпитализацию: бледно-белые шторы вокруг, сквозь тонкую ткань доносился разговор посетителей, грубые больничные одеяла сковывали его на плоской, непреклонной кровати. к счастью, на этот раз с ногой всё было в порядке. он вытер с лица слюну, стекшую из широко открытого рта. зубы казались затуманенными, язык сухой, как будто он спал всё это время с разинутым ртом. потом он быстро понял, что так оно и было: когда он попытался высморкать залепившие нос сопли, обнаружил, что нос забинтован до краёв. он осторожно провёл пальцами по лицу, исследуя всё нежно и осторожно. в носу была повязка, поверх носа — большая лангетка-бинт. отёк был очевиден, и пальцы, и общее ощущение лица это подтверждали. глаза тоже болели. ему не нужно было смотреть в зеркало, чтобы понять, что они заплыли кровоподтёками. их было трудно держать открытыми. он не знал, сколько времени провёл так. это не было похоже на фильмы, где слезящиеся возлюбленные или родственники ждут пробуждения. медсёстры даже не заглянули, пока позже не удивились его пробуждению. ни одну из медсестёр он не узнал — прошло слишком много времени. они суетились вокруг, профессионально и чётко, задавая вопросы про голову и самочувствие. одна принесла пару журналов, чтобы он чем-то занимался. в конце концов вошёл врач. — всё будет нормально, — сказал он легко и жизнерадостно. — у вас была травма головы, которая разорвала соединительную ткань и мембраны вокруг мозга. из-за этого спинномозговая жидкость начала течь из носа. редко, но такое случается при серьёзной травме. нужно наблюдать, чтобы убедиться, что всё в порядке и нет менингита. также следите за головными болями, мигренями, судорогами… хотим убедиться, что не будет последствий. — эм… — мы дадим вам информацию, — сказал врач, сразу заметив дискомфорт микки. — разрыв был небольшой. нос сломан, но мы забинтовали и зафиксировали его, когда отёк немного спал. — сколько я проспал? — всего день, — сказал врач. — ага, — микки осторожно провёл пальцами по незнакомой форме носа. — я попрошу медсестру ответить на ваши вопросы, — сказал врач. — спасибо, — сказал микки слегка растерянно. врач ушёл, оставив ему журналы и мысли. из этих двух вещей микки предпочитал одно, поэтому он открыл один журнал и устроился на уединённое время в больнице.

___

шторы дернулись. — привет? голова микки дернулась. он подрёмывал, журнал лежал раскрытый на груди. — а? колин выглянул. — можно войти? ты тут не дрочишь, да? — это ебучая больница, чувак, я не буду трогать член, пока медсёстры бегают туда-сюда. — не удивлюсь, — сказал колин, заходя. за ним шла женщина. выше колина, наверное, метров 190, широкие плечи, мускулистая. спина прямая, как у военного, но улыбка слегка кривовата, зубы желтоватые. волосы короче головы, красная бандана, цвет сочетается с блузкой и юбкой. — привет, — сказала она высоким голосом. протянула руку, сжимая пальцы микки. — я лоис. микки на секунду осознал, кто это — колин редко говорил о лоис из приюта, но теперь он опустил взгляд на её грудь. мышцы явно не естественные, так что да, это, наверное, та девушка. — ты говорил, что твой брат гей, — нахмурилась лоис на колина. — он меня оценивает. колин остановился, таская стул из коридора. — ну… я не виню его… губы лоис изогнулись, глаза заблестели. — спасибо, милый. — она поцеловала колина в макушку. микки пытался стереть с лица недоумение. колин покашлял и отвернулся, краснея. лоис подмигнула микки, и что-то в груди микки смягчилось. колин видел его панику дважды; он мог позволить немного ласки со стороны девушки. они устроились по обе стороны от кровати. — не знали, когда ты проснёшься, — сказал колин, поставив ноги на кровать и стряхивая грязь с подошв, — я сказал им звонить мне. нет смысла ждать, правда? — так ты привёл свидание в мою больничную палату? — это не палата, а кубик. никакого привата, блять. — я хотела познакомиться, — улыбнулась лоис, мягко, совсем не в духе девушки, готовой встречаться с колином. — он много о тебе рассказывал. микки взглянул на колина. тот делал жест «не говори», потом смущённо провёл рукой по волосам. — это плохо? — спросила лоис. — он только хорошие вещи говорил. ты помог восстановить кэш-н-граб, да? это смело. микки снова взглянул на колина. щеки колина краснели. — я сказал ей, что ты дурак, — чуть громче. — не сказал, — твёрдо ответила лоис. — я не буду лгать ради чьей-то репутации. микки понял, что колин испытывает столкновение двух миров: с одной стороны — микки, суровый брат, с другой — лоис, мягкий гигант. неудивительно, что колин не привёл её на рождество. — приятно познакомиться, — смущённо сказал микки. — и мне тоже, — улыбнулась лоис, взяв его за руку. было трудно не отдёрнуть. колин поёрзал на стуле. — жаль, что при таких обстоятельствах, — сказала лоис, глядя в глаза микки. — да, бля, согласен, — фыркнул микки (или фыркнул бы, если бы нос не был забинтован). он хотел закрыть рот, но тогда не смог бы дышать. — нужно что-то? еду, развлечение? врачи сказали, что надолго ты тут не задержишься, но любое время в больнице — ужас, — лоис дружелюбно его подтолкнула. — что-то почитать, наверное, — осторожно сказал микки. — конечно, — улыбнулась она. — любишь читать? какие книги принести? — не сильно, — признался микки. — за последний год чаще. — понимаю, — легко и спокойно сказала она. — как насчёт сборника головоломок? кроссворды, судоку. микки оживился. любил такие вещи. часами заполнял их в кэш-н-граб. — да, отлично. — замечательно, — сжала его руку. — я сбегаю за ними. вы с колином немного одни будете. скоро вернусь. — спасибо, — сказал колин. лоис помахала, поцеловала колина в губы и вышла. они подождали, пока колин убедился, что шторы полностью закрыты, и сдвинул стул ближе к кровати. — ну и как тебе? — она вроде милая, — сказал микки. — а чего она, собственно, с тобой? — не знаю! — колин развёл руками. — она добрая, спасает животных, тратит свободное время на благотворительность, чувак. а я просто пропиваю его. и знаешь, она ещё трезвая. добровольно! это невероятно круто. микки не смог сдержать улыбку. — держись за неё, мужик. — я точно не привёл бы её на рождество, — сказал колин. — и, бля, как я рад, что не привёл. мама? блять, господи. это было ужасно. я забыл, какой страшной она может быть. — да, — сказал микки. он на мгновение замолчал, обдумывая, а потом просто спросил: — а игги как? колин пожал плечами, губы сжались. линии вокруг рта выглядели резкими, будто одна мысль о игги делала его старше. — не знаю. — ты… не знаешь? — да, не знаю. он исчез после вечеринки и больше не появлялся. стрикланд звонил, сказал, если он приедет ко мне, сразу звонить ему. все паникуют, никого не найти. микки нахмурился. — это хуёво. — да, — сказал колин. он пожал плечами, как-то грустно, как-то обречённо. поддерживающий брат, оставшийся позади, бессильный, не способный помочь или что-то сделать. брошенный на произвол. — мы думаем, он ушёл в ебучий загул. ты знаешь, каким он становится, когда с мамой всё идёт по пизде. мы ничего не можем сделать. — да, — сказал микки. он вздохнул. какая-то маленькая часть его хотела поговорить об этом, хотела спросить почему и хотела понять поступки игги. потому что для него это было непростительно. после всех этих лет — после всего, что они пережили — почему? колин несколько мгновений смотрел на микки. его губы были сжаты, будто он хотел что-то сказать, но не знал, как. он ещё пару секунд смотрел на потолок, раздувая ноздри и дёргая манжеты рубашки. — господи, — сказал микки, когда ему надоело, что колин тянет. он был почти уверен, что знает, что тот скрывает — это должно быть про игги. может, он хотел развернуть полноценный разговор об игги, влезть в долгую, выматывающую дискуссию. может, собирался оправдывать игги, как-то смягчить то, что он сделал. или, что хуже, поговорить о маме. микки не думал, что хочет это слышать, но всё равно продолжил, — просто скажи уже. колин закрыл глаза и глубоко вдохнул. — умякот. — …что? я вообще не понял, что ты сказал. — я сказал, я завёл кота. — ты… что? — да, — сказал колин, уронив голову в ладони. — я завёл кота. — какого хрена, чувак? — я знаю! — взвыл колин, резко вскинув голову и размахивая руками. — у меня нет места для неё в квартире, и я не зарабатываю столько, чтобы содержать и собаку, и кошку, и это вообще хреновая идея! но, микки, эту кошку принесли в приют, и у неё было всего три ебучие лапы, одно ухо всё разодрано, и одного глаза нет. она выглядела так плохо, микки. мы все волновались за эту дурную ебучую кошку. вот я и сказал, что заберу её. теперь лоис счастлива, что я так сделал, и одновременно зла, потому что это было импульсивное решение, и у меня есть кошка. — ладно, — сказал микки ошеломлённо. — когда ты, блять, стал такой пиздёнкой? — не знаю, — простонал колин. он осел в кресле. — я, блять, не знаю, чувак. думаю, это началось, когда у тебя случилась первая паническая атака, и ты ревел мне в бедро. ты меня, блять, заразил. — да иди ты. колин провёл руками по волосам, весь сжавшись от стресса. — что мне делать с этой ебучей кошкой, микки? микки покачал головой. это было явно вне его компетенции. — как ты её назвал? — нунчак, — сказал он. — зову её «нэн». — почему ты не зовёшь её чак или чаки? — …да я даже, блять, не подумал об этом! — боже христос, — хихикнул микки. смешок вырвался у него сам. он попытался остановиться, но не смог, даже когда прижал руку ко рту. это сдвинуло ватку в ноздре, он застонал, колин засмеялся, и внезапно они уже ржали оба, ни один не мог остановиться. когда они выдохлись, колин откинулся в кресле. лицо его приобрело вид задумчивости, что выглядело на колине странно, почти непривычно. — знаешь, — сказал колин тихо, — иногда, когда я делаю такую херню… ну, типа завожу кота, или нахожу нормальную работу, или даже завожу девушку… иногда мне кажется, будто я слышу в голове отца, который говорит, что это по-пидорски. микки напрягся. — правда? — да, — сказал колин. — но в последнее время кажется, что его голос затихает. это… — он закрыл глаза, и микки на мгновение позавидовал выражению его лица, — это освобождает, чувак. просто так охуенно освобождает. проснулся на днях и понял, что уже несколько суток даже не думал об отце. о маме — тоже особо нет. — а потом сегодня я начал думать об игги, и мне стало как-то пиздец грустно, потому что, думаю, у игги такого не было. он, конечно, не навещал её, как ты, но она говорила ему самую ебанутую херь. так что, даже держась подальше, он, думаю, её из головы не выгнал. колин замолчал. в тишине их окружал белый шум больницы — пиканье каких-то аппаратов, разговоры чьих-то родственников. скрип обуви по натёртому полу. в динамике объявили какой-то код, которого микки не понял. колин покачал головой и сказал: — отец, может, и сидит у меня в голове, но, думаю, мама — в голове у игги. блять. я даже представить не могу, как это ужасно. и это не оправдывает того, что он сделал тебе на рождество, но мне так пиздецки его жалко. — отец и у меня в голове, — тихо сказал микки. — так что я понимаю, о чём ты. — да, — сказал колин. — именно. потом я начал думать… я не знаю, почему нас тогда сдали в опеку, но я, блять, благодарен за это. чем бы мы сейчас занимались, если бы отца не арестовали? вот подумай о мэнди. что могло случиться? — не знаю, — признал микки. — и знать не хочу, — сказал колин. — с нами тоже. у меня бы не было ебучего аттестата. я бы точно не работал у ветеринара и не волонтёрил в приюте. держу пари, сидел бы в тюрьме. я всё время об этом думаю. если бы опеку не вызвали, уверен, я бы сидел. — да, — сказал микки, чувствуя себя немного не в своей тарелке, — но, ну, они же всех разделили, вмешивались, и они не всегда такие классные… — да, нам повезло, — сказал колин. — нам достался стрикланд. далеко не всем достаётся такой. повезло. микки долго смотрел на колина, прежде чем сказал ещё тише: — их вызвали из-за меня. колин моргнул. — что? — меня подстрелили в кэш-н-граб, — сказал микки, слова вылетали сами, — потому что кэш застал меня с галлагером в морозильнике. он ревновал. подстрелил меня. маркович думал, что это какая-то работа от папы, давил мне на рану, пока я не рассказал правду. потом шантажировал, чтобы я дал показания. так что опеку вызвали из-за меня. микки задержал дыхание. ситуация сложная, изложенная в шести лаконичных предложениях. без деталей, оправданий или глупых отговорок. колин не мог это просто принять. колин пожал плечами. — полиция отстой, чувак. но теперь я знаю, кого благодарить. так что… спасибо, что вызвал опеку. микки расплылся от удивления. — ты не… зол? или разочарован? — твоя жизнь пиздецки сложная, — сказал колин, пожимая плечами, — но если бы этого не случилось, я был бы совсем в другом месте. — правда? всё? — да, чувак. всё. но слушай, давай договоримся. я буду спокоен, если ты будешь мил с лоис, окей? не хочу, чтобы всё испортилось. микки почувствовал, как губы дёрнулись. — ты ублюдок. я и так был бы мил с ней. — я и так был бы спокоен, — сказал колин. — считай, что мы квиты. — да, — слегка ошарашенно сказал микки. — думаю, что да.

___

не прошло и десяти минут после того, как колин ушёл, как занавеска дернулась. второй посетитель, на двоих больше, чем микки ожидал. — можно войти? — да, — сказал микки, облегчённо расслабившись при знакомом голосе. через мгновение защёлки занавески с шумом раздвинулись, и стрикланд протиснулся внутрь, рост его был настолько впечатляющим, что пришлось наклоняться под карниз. в его руках была куча вещей, и микки с лёгким интересом наблюдал, как стрикланд пробирается к одному из столиков у кровати. сначала он поставил жёлтую вазу, полную разноцветных пионов. цветы были настолько насыщенными, что микки уловил их аромат с пары метров, и они были такими яркими, что он подумал, что такой букет явно стоил дороже, чем пятерка в волмарт. затем, прислонив к вазе, стрикланд поставил зелёную открытку с надписью «выздоравливай скорее». микки аккуратно взял её, тактично игнорируя стрикланда, который тем временем стал расставлять книги по самопомощи на оставшемся месте. открытка была… удивительно милой. стрикланд явно подтолкнул ребят из приюта написать свои послания и подписаться. те мальчики, которых микки знал мало, написали коротко и стандартно — «выздоравливай» и «всего наилучшего». некоторые, вроде вонючего пивново пацана, написали смешные строчки, типа «надеюсь, нос тебе не прикрутят обратно вверх тормашками!» а некоторые разошлись от души, и микки невольно сжал губы: «эй, чувак, знаю, как это — отстой. давай покурим вместе, когда выйдешь»; «моя мама сломала мне руку однажды, жаль, что тебе тоже приходится проходить через это»; «нахуй родителей, нахуй рождество и нахуй утку». микки моргнул несколько раз и аккуратно поставил открытку обратно к вазе. он смотрел на дурацкий зелёный цвет и дурацкую надпись курсивом «выздоравливай скорее», стараясь убедить себя, что его это не тронуло. как только микки собрался, стрикланд осторожно уселся в кресло рядом с кроватью. оно скрипнуло под весом стрикланда, но удержалось. микки и стрикланд посмотрели друг на друга. микки не понимал, что у него на лице, но стрикланд сказал: — о, сынок, — и распахнул руки. микки наполовину влетел в объятия. поза была странная, и стрикланд частично вылез из кресла, но его гигантские бицепсы обвили всё тело микки, и тот прижался лицом к ключице стрикланда. он вдыхал запах: обычный порошок с его рубашки, оставшийся после стирки одеколон с лёгким цитрусовым оттенком, и что-то такое дедушинское на запах, что микки приписал чисто стрикланду. объятие расслабило микки, и он без стеснения его продлил. стрикланд никогда никого не обнимал. он объяснил это микки однажды в офисе: «я руковожу приютом, что если я кого-то обниму и кто-то поймёт что-то неправильно? или если человек не захочет этих объятий, а я ошибусь в ситуации? нет, я стараюсь не трогать, когда могу». и он действительно старался. дальше всего микки видел, как стрикланд кладёт руку на плечо, а в его случае — на затылок во время панической атаки. стрикланд был осторожен, почти слишком уважителен, и это делало объятие особенным. — о, микки, — сказал стрикланд, мягко похлопав его по спине, — ты должен был вернуться домой счастливым. микки издало смешанный смех и всхлип. — я даже домой ещё не вернулся, — сказал он. стрикланд отстранился, несмотря на то, что микки пытался держаться дольше. — ты не умер, — сказал стрикланд. — после больницы ты вернёшься домой. — да, — сказал микки, сдавленный эмоциями. он устроился на подушках, желая, чтобы объятие продлилось дольше. после паузы стрикланд стал рыться в огромной сумке, которую принес. сначала микки ожидал еду, но стрикланд достал один из синих пледов из приюта. — я знаю, что они не самые удобные, — сказал стрикланд неловко, — они колются. но я подумал, что это будет приятное напоминание о том, что ждёт тебя, когда ты выйдешь. и так я знаю, что тебе тепло. стрикланд был прав — пледы из приюта колючие. это было внутренней шуткой среди мальчиков, что стрикланд не хотел их слишком расщедривать, иначе они никогда не уходили бы. однако когда стрикланд развернул плед и укутал микки, ему стало странно спокойно, будто этот глупый плед был знаком, что всё будет в порядке. — спасибо, — сказал микки, когда стрикланд закончил. — пожалуйста, — сказал стрикланд, тепло, с добрыми глазами. установилась комфортная тишина. колин уже объяснил кое-что, но микки не удержался и спросил: — что произошло после того, как я отключился? — мне позвонили с жуткими новостями, — сказал стрикланд с саркастической улыбкой. — не совсем то, на что я надеялся. но, наверное, это не удивительно. — извините, — сказал микки автоматически, сразу почувствовав себя глупо. он даже не знал, за что извиняется. стрикланд посмотрел на него стальным взглядом. — не думай, что это твоя вина, — сказал он твёрдо. — это не твоя вина. ты не мог контролировать происходящее. были взрослые, которые должны были остановить всё это. — что вы имеете в виду? — ну, — стрикланд смутился, — надеюсь, тебе не понравилась твоя социальная работница? — а что? — спросил микки, забавляясь от виноватого взгляда стрикланда. — возможно, я добился её увольнения, — сказал он. микки рассмеялся, что, похоже, облегчило напряжение стрикланда. — я не знал, насколько вы с ней близки, — признался он. — я едва её знал, — сказал микки. стрикланд задумчиво кивнул. — когда я услышал, что произошло, я подал жалобу, — сказал стрикланд, — но всё уже было предрешено. многое из её действий… — он искал слово и не мог найти. — она не должна была доводить до такого. с самого начала были тревожные признаки у игги. и когда вы с ним поссорились, весь вечер следовало остановить. этого нельзя было допускать. микки кивнул. это не давало большого утешения, учитывая произошедшее, но было приятно знать, что сильная ошибка сильной женщины больше не повторится. стрикланд оглядел его. тихо сказал: — хочешь поговорить о том, что произошло? — нет, — сказал микки. — не могу — не хочу об этом думать. стрикланд кивнул. — но ты обсудишь это с терапевтом? когда будешь готов? микки вздохнул. — постараюсь, — сказал он, что, похоже, устроило стрикланда. микки посмотрел на него и спросил, хотя колин уже объяснил: — что с игги? стрикланд глубоко вздохнул. — мы не знаем, где он, — сказал стрикланд, — и у нас мало возможностей действовать. он уже взрослел и выходил из системы, поэтому никто не хочет тратить ресурсы на его поиск. все в основном говорят, какой в этом смысл? — а вы что думаете? — я думаю, в этом есть смысл, — сказал стрикланд. — я думаю, с этим мальчиком плохо обращались и он эмоционально потерян. ему нужен кто-то. и, думаю, он обратился к влияниям, которые не на пользу. — каким именно? — спросил микки, невольно заинтригованный. — если угадывать, он с одним из твоих дядей, — сказал стрикланд. — куда ещё ему идти? но они отказываются хоть как-то отправить офицера, чтобы спросить. — понятно, — сказал микки. эта мысль его утомила. и так было тяжело думать о игги. игги, который всё это время его защищал, а потом вдруг… микки особо не хотел об этом думать. это было слишком тяжело. — как ты сам? — осторожно спросил стрикланд. — я не знаю, что думать, — сказал микки. — я вообще не хочу об этом говорить. — это понятно, — сказал стрикланд. — дай себе время переварить всё. дай себе пространство. микки кивнул, и они снова погрузились в тишину. стрикланд наклонился вперёд и начал возиться с цветами, тихо бормоча, пытаясь сделать их ещё более ухоженными. микки разглядывал стрикланда: его глупую лысую голову, странные брови без волос, абсурдно выпуклые мышцы. сегодня он был в обычной одежде — сливовый хенли, что выглядело нелепо, потому что пуговицы явно не застёгивались. микки задумался, значит ли это, что стрикланд вне работы. он пришёл навестить его в своё свободное время? микки много раз об этом думал. он задавался этим вопросом, когда стрикланд забирал его из дома галлагеров утром, каждый раз. когда стрикланд был в приюте поздно ночью. когда случались чрезвычайные ситуации — стрикланд был там, всегда там. стрикланд находил для него время. для всех мальчиков, конечно. но для него — специально. это вырвалось у микки: — хотел бы я, чтобы вы были моим отцом. стрикланд не выглядел удивлённым. он перестал возиться с цветами и откинулся в кресле, глядя на микки. — разве я не уже? микки сжал губы. — нет. не совсем. — что делает отца отцом, микки? — не знаю. я просто… хотел бы, чтобы вы были моим отцом. хотел бы, чтобы я вырос с вами. — теперь я у тебя есть. микки покачал головой. он сделал неровный вдох через рот, ведь нос был забит. стрикланд сразу понял его состояние. — теперь я у тебя есть и на всю оставшуюся жизнь, — сказал стрикланд. он протянул руку и взял микки за руку. это не тревожило его так, как когда брала за руку лоис. микки сжал его колбасоподобные пальцы почти отчаянно. — почему это не могли быть вы всё это время? — жалобно спросил микки. стрикланд изучал его, его карие глаза были полны понимания. он всегда понимал микки. стрикланд прочистил горло и осторожно сказал: — я мог бы… хочешь, чтобы я тебя усыновил? — когда микки моргнул, стрикланд поспешил добавить: — это было бы в основном номинально. к моменту оформления ты, вероятно, уже вышел бы из системы. но… можешь подумать. я был бы счастлив усыновить тебя, если хочешь, чтобы это стало официально. когда микки всё равно молчал, стрикланд сказал: — для меня это уже официально. но если нужен документ, мы можем сделать. микки прочистил горло. звук щёлкнул, потому что в горле был ком. — вы бы… действительно усыновили меня? — да. — правда? почему? почему именно я? — микки, — сказал стрикланд с искренней улыбкой, — для меня это была бы честь — быть твоим отцом. микки выдохнул и отвернулся. — я не хороший человек, — сказал он. — я ужасный сын. стрикланд закатил глаза, полный ублюдок. — микки, ты хороший человек. я был с тобой весь прошлый год — ты не скажешь ничего, что убедило бы меня в обратном. я видел тебя и знаю, кто ты. — вы не… вы не знаете всего, — сказал микки отчаянно. — до того, как я попал в приют, я продавал наркотики, и там были поставки оружия и… — и был «отец», который этим пользовался, — сказал стрикланд. — тебе не следовало быть в такой ситуации, микки. было ли это неэтично? возможно. делал ли ты плохие вещи? да. но ты был — нет, ты всё ещё ребёнок. несовершеннолетний. я никогда не ожидал бы совершенства от ребёнка, особенно когда его явно вели неправильным путём. как можно быть хорошим, когда тебе показывали только плохое? это перехватило дыхание микки. он смотрел на стрикланда, почти не в силах осознать. — вы думаете, я хороший человек, — сказал микки. это ощущалось как откровение, хотя стрикланд говорил это уже несколько месяцев. — я думаю, что ты хороший человек, — подтвердил стрикланд. — и… моё прошлое — ничто, что я скажу, не изменит это? — ну, не пользуйся этим, — сказал стрикланд, слегка смеясь. — это не разрешение на всё. это не гарантия. но… я скажу ещё раз. я знаю, кто ты, микки. микки кивнул медленно. лицо стрикланда было открытым, и микки чувствовал себя принятым, ощущал… он мог доверить стрикланду всё, правда? чёрт, он мог рассказать этому лысому ублюдку всё. и стрикланд не осудит. — мне нужен взгляд со стороны, — сказал микки. слова выходили тяжело, с растущим страхом. стрикланд кивнул, и микки продолжил: — я сказал йену кое-что, и… ожидал, что он отреагирует иначе. мне нужен кто-то вне ситуации… — хорошо, — сказал стрикланд, соглашаясь. — у меня может быть паническая атака, — предупредил микки. — лучшего места для этого нет, — сказал стрикланд, оглядывая вокруг. и микки рассказал. он начал с самого начала — с монтировки, огненно-красных волос и щенячьих глаз йена. как йен смотрел на него, когда микки покидал кэш-н-граб, и как это заставляло сердце биться чаще (в хорошем смысле), зная, что у этого пацана был на него комплекс. как он любым способом ждал встречи с этим глупым мальчишкой. затем он рассказал о пуле. стрикланд держал его за руку и позволял микки смотреть на колючий синий плед, его большой палец скользил по костяшкам, напоминая, что он здесь, даже когда микки не мог встретиться глазами. и потом ещё: сине-клетчатая ткань. на этом остановились на мгновение, потому что микки было трудно это произнести, тяжело переварить. стрикланд взял ситуацию на себя, говоря о «триггерах» и о том, как «можно привязаться к мелочам» и что теперь «мысль о сине-клетчатой ткани ассоциируется с болью». это заставило его чувствовать себя меньше идиотом за фиксацию на этом. микки подробно описал, что произошло в патрульной машине. он ничего не скрывал. хотел выложить все карты на стол. лицо стрикланда не менялось, хотя в некоторые моменты он сжимал руку немного сильнее. микки не понимал, что это значило. когда микки закончил, стрикланд осторожно спросил: — как йен отреагировал? микки рассказал. — позволь мне подумать, — сказал стрикланд, его лысые брови поднялись, — ты ожидал, что йен тебя возненавидит? после того, как ты рассказал ему о этом крайне печальном и травмирующем событии, которое не было твоей виной? — хорошо, — сказал микки, моргая от силы, с которой стрикланд это сказал, — но… сэр, я думаю, что это моя вина. — о боже, — сказал стрикланд, приложив руку ко лбу, — я прямо как робин уильямс, а ты — мэтт деймон сейчас. — э? — ничего, это была ссылка на фильм, — сказал стрикланд. он тяжело вздохнул всем телом. — микки, это не твоя вина. это точно не твоя вина. тебе было шестнадцать, ты был в патрульной машине с взрослыми, которые имели власть и контроль. ты ничего не мог сделать. — но — — нет, нет, — сказал стрикланд. — я остановлю тебя прямо здесь. ты правда думаешь, что сможешь убедить меня, что это была твоя вина? потому что это не так, микки. это не твоя вина. я знаю, что страшно осознавать, но у тебя не было контроля над этой ситуацией. потеря контроля может пугать, но… микки, блин, это не твоя вина. микки глубоко вздохнул, губы дрогнули. он сжал руку стрикланда. — спасибо, — сказал он дрожащим голосом. — думаю, тебе стоит поговорить с кем-то более квалифицированным по этому поводу, чем я, — сказал стрикланд. — ты уже обсуждал это с нуй? — нет, сэр. — должен, — сказал стрикланд. — когда будешь готов. должен. — хорошо, — сказал микки, кивнув. внутри было странное чувство: наполовину страх, наполовину тошнота при мысли о том, чтобы рассказывать эту историю ещё кому-то. но потом появилось странное последующее чувство — странное… облегчение? или, может, чувство оправдания? он уже рассказал троим людям: йену, колину (правда, в сокращённой версии) и теперь стрикланду. и все трое отреагировали иначе, чем он ожидал. может быть… может быть… может быть, он сможет начать говорить об этом. узел в груди ослаб, или, может, петля на шее расслабилась. что бы это ни было, что бы он ни решил делать, он знал, что у него есть кто-то на его стороне. люди на его стороне. боже, какая странная концепция. и потом... потому что иногда жизнь работает странным образом... — тук-тук! — нет! — крикнул микки. — нет, блять, нет. уходите нахуй. я не хочу вас видеть. маркович высунул голову. — неподходящий момент? — да! да! момент всегда неподходящий. маркович улыбнулся и вошёл в занавешенное пространство, за ним пронырнула офицер чизни. она всё ещё выглядела ужасно: явно немного похудела, мешки под глазами стали постоянными, но она была здесь, что означало, что её отпуск по трауру закончился. как будто вечность прошла с тех пор, как он её видел, вечность с тех пор, как он всерьёз о ней думал. — выглядишь ужасно, — сказала чизни. — видел себя в зеркале, пока здесь был? лицо опухшее. как смотреть на баскетбольный мяч с глазами. — спасибо, — сказал микки. — это действительно поднимает мне настроение. чизни улыбнулась, а микки не ответил улыбкой. он упорно смотрел на пледы, ковыряя свои зазубренные ногти. — о, да ладно, — сказала чизни, голос лёгкий, весёлый, жизнерадостный. — я просто прикалываюсь над тобой! вдруг стрикланд откинулся на кресле. его массивность была неизбежна, но в этот момент микки заметил, что стрикланд как-то умудрялся казаться меньше. когда он встал, руки напряглись, спина выпрямилась, плечи образовали резкую линию. он возвышался над двумя полицейскими, весь из мускулов и сухожилий. занимал столько места, выражение лица презрительное, глаза окидывали новичков, весь излучал уверенность и силу. воздух в маленьком пространстве похолодел — маркович испуганно отступил, а глаза чизни расширились. прошли месяцы с тех пор, как стрикланд так показывал себя перед микки. микки хорошо помнил чувство ужаса от презрения стрикланда. бля, он помнил первый раз, когда они встретились и стрикланд украл его костыли. прошло так много времени с тех пор, как стрикланду нужно было подтверждать свой статус альфы, что микки забыл, насколько устрашающим он может быть. разве стрикланд не был каким-то экспертом по каратэ? бля, это уже не имело значения. стрикланд был человеческим, не суперспособным, невероятным халком. он выглядел так, будто мог поднять марковича и выкинуть в окно вообще без усилий. — офицеры, — сказал он, голос холоднее льда, прям заморозка. нос морщился на марковича, будто тот гнил и вонял, словно трупный мусор, настолько отвратительный, что даже еноты держались подальше. маркович осторожно кивнул, снимая шляпу. рядом чизни медленно вдохнула. микки видел, как напряжение пробегало по её телу, руки напряжённые, шея вытянута с тревогой. — здравствуйте, — сказал маркович, вся энергия, с которой он вошёл, исчезла, голос ровный. он казался неуверенным, встречаясь глазами со стрикландом. что бы он ни увидел, он тут же опустил глаза, как наказанный мальчик. стрикланд скрестил руки. напряжение в занавешенном пространстве усилилось, движение кричало «власть», стрикланд выглядел как вышибала или телохранитель. он не сказал больше ничего, просто уставился на марковича, выражение лица презрительное и недружелюбное. — эм, — сказал маркович, когда понял, что стрикланд не ответит на приветствие, — мы просто хотели навестить микки. и, ну, поговорить с ним немного? рядом чизни кивнула, движение слишком резкое и напряжённое. — о чём? — спросил стрикланд, подбородок выше в выражении неодобрения. — эм, — маркович посмотрел на чизни почти умоляюще, как будто хотел отвлечь внимание от себя. — эм. ну, просто… мы хотели поздороваться? и, эм, у нас есть новости? чизни прочистила горло и сделала шаг вперёд. — можно нам присесть? — нет, — сказал стрикланд, плотно сжав губы. — о, — сказала чизни, нервно моргая. — эм, могу спросить… почему? — потому что приглашение присесть означало бы, что вы здесь желанны. чизни резко вдохнула, плечи сжались. казалось, она сжимается, исчезает, тело не выдерживает растущего холода. — билл — начал маркович. — вы не можете обращаться ко мне по имени, — сказал стрикланд, голос разящий, — только один человек в этой комнате заслуживает моего уважения и может говорить со мной неформально. челюсть марковича отвисла. он и чизни обменялись сомневающимися взглядами. чизни уменьшалась на глазах у микки, маркович бледнел. оба выглядели больными. — хорошо, — сказал маркович, пытаясь собраться, — мы… у нас есть дела, которые нужно обсудить с микки. эм, мистер стрикланд, сэр, не могли бы вы выйти? это приватно — — вы хотите, чтобы законный опекун микки покинул комнату, пока вы с ним разговариваете? он несовершеннолетний? мне напомнить, что этому ребёнку всего семнадцать лет? — о, — сказал маркович. — ну, технически он подопечный государства — — извините? — стрикланд разжал руки и сделал шаг вперёд. хоть он почти не двигался, это выглядело угрожающе. маркович отступил, наступая на ноги чизни в панике. — не важно, — сказал маркович, голос чуть выше. — вы можете остаться. — благодарю за вашу великодушие, — сказал стрикланд, насмешливо и остро. — я так рад, что вы позволили несовершеннолетнему быть с взрослым, пока вы «разговариваете» с ним. маркович явно тревожно выдохнул. — хорошо, — сказал он, сдержанно, — я, похоже, не в курсе. есть причина такой враждебности? — есть, — сказал стрикланд. он достал маленькую записную книжку из заднего кармана — конечно, стрикланд носил такие. — ваши номера значков? — я… простите? зачем — зачем нам нужны номера значков? — чтобы я мог на вас доложить. — я — — маркович бессильно посмотрел на чизни. она избегала его глаз, смотрела в пол. — что происходит? наступила тишина. стрикланд держал ручку над блокнотом, с явным отвращением глядя на марковича. микки никогда не видел, чтобы кто-то так контролировал ситуацию, особенно перед двумя офицерами. — он знает! — вскрикнула чизни, руки к лицу. — замолчи, барб, — резко сказал маркович, — он ничего не знает. — знает, знает! это так очевидно! — что я знаю? — сказал стрикланд, почти провоцируя. — что мы сделали! с микки! о боже. — чизни убрала руки с лица, слёзы уже текли. — это не моя вина, клянусь! мой отец, у него был рак, я весь год был чертовски несобранной. я должна был остановить это! я должна была! — барб, — шипел маркович, но чизни качала головой, пряди красных волос падали на лицо. — но это не я! я никогда бы так не поступила. клянусь, я хороший человек, я прекрасный человек, я строго соблюдаю закон. это были смягчающие обстоятельства, клянусь! клянусь! это из-за рака моего отца! чизни начала открыто рыдать. маркович качал головой, смиренно, но злой, а чизни почти завывала в горе. — прекрати плакать, — сказал стрикланд. голос был таким резким и колким, что рыдание чизни тут же оборвалось от удивления. она уставилась на него, разрушение и вина читались на её лице, рот открыт от отчаяния. маркович исчез на заднем плане, будто пытаясь не привлекать к себе больше гнева. — когда умерла моя жена, — сказал стрикланд, слова точные и аккуратные, — у меня не было желания вымещать свою боль на детях, у которых нет возможности защититься. её смерть разрушила меня, и хотя было трудно смотреть дальше своей собственной печали, я ни разу не причинил вред другому человеку только потому, что сам был повреждён. — это другое, — прошептала чизни, увядая под тяжестью слов стрикланда, — мне нужно было заботиться о нём. я должна была смотреть, как ему становится всё хуже и хуже. я должна была смотреть, как он умирает. стрикланд выглядел отталкивающим. — я не собираюсь сравнивать способы смерти. обе трагичны. слёзы текли из глаз чизни уже быстро. — это было так трудно, — сказала она. — разве ты не понимаешь? прошлый год был таким трудным. моего отца нет. его нет. на мгновение наступила тишина. стрикланд посмотрел на чизни, губы становились тоньше и тоньше, презрение на лице усилилось. наконец, когда молчание стало невыносимым, он покачал головой: — я никогда не оскорбил бы память своей жены так, как ты оскорбляешь память своего отца. чизни ахнула. — тебе нужно научиться брать на себя ответственность за свои действия. ты порочишь имя отца, используя его, чтобы оправдать свою жестокость. — ты такой жестокий, — сказала чизни. лицо её было грязное, слёзы, сопли, тушь повсюду. — ты плачешь, чтобы вызвать сочувствие, — сказал стрикланд прямо. — я плачу, потому что мне стыдно! — завопила чизни. — ты плачешь, потому что хочешь выглядеть дамой в беде, потому что хочешь, чтобы всё было о тебе. прекрати плакать. если бы тебе было действительно стыдно, ты бы сдалась властям. вместо этого ты здесь, используя свою личную трагедию как молоток, чтобы сбросить обвинения. чизни вытерла лицо, размазав чёрные полосы туши по скулам и постепенно к вискам. она фыркнула, но не сказала ни слова. маркович осторожно прочистил горло. — мы пытались исправить ситуацию, — сказал он тихо. когда стрикланд обратил на него взгляд, он опустил голову. — нет, — сказал стрикланд резко, — вы пытались убедить мальчишку, что вы его друг, чтобы он не донёс на вас. вы знаете, как дружба используется в саут-сайде. тишина. маркович даже не стал это отрицать. вместо этого сказал: — у нас есть новости для микки. стрикланд поднял брови и помахал рукой в знак разрешения, презрение к марковичу было явным. маркович глубоко вздохнул и повернулся к микки. он не мог смотреть ему в глаза, когда говорил: — во-первых, мы пришли сообщить, что твоя мать арестована. она в тюрьме в ожидании приговора. — я мог бы сказать это сам, — резко вставил стрикланд. — да, ну, — сказал маркович, немного увядая, — есть ещё. когда твою мать допрашивали о том, что произошло той ночью, она… сказала, что причина, по которой она ударила тебя битой, в том, что её не приняли бы обратно в её культ, если бы у неё был сын-гей. — есть причина, по которой ты рассказываешь микки это? — спросил стрикланд. — потому что мне кажется неподходящим сообщать травмированному подростку такую информацию. — нет, нет, есть смысл, — поспешно сказал маркович. — тогда перейди к сути. — хорошо, — сказал маркович. — это вызвало вопросы, потому что она говорила так, будто культ всё ещё активен. департамент проверил это и выяснил, что священник джейджей майклз вышел из тюрьмы. похоже, у него были контакты в исправительном учреждении индианы, и он смог поменяться местами с последователем, который на него походил. маркович сделал паузу, ожидая реакции, но стрикланд издал нетерпеливый звук. он продолжил: — оттуда его было несложно отследить. он поддерживал связь со всеми женщинами, которые были в его культе. нам оставалось только проследить за ним. по нашим оценкам, у него более семидесяти детей от этих женщин. после этих слов маркович немного замялся, посмотрел на стрикланда и, похоже, принял решение. глубоко вдохнув, будто собираясь с силами: — к сожалению, мы всё ещё не можем найти твою сестру. — что? — сказал микки, впервые с момента прихода марковича к его кровати. — мэнди… он забрал мэнди? — нет, — тихо сказал маркович. — твоя младшая сестра. микки на мгновение замолчал. он полностью забыл, что у его матери был ещё ребёнок. но теперь, размышляя, он понял, что на рождество ребёнка не было. — воу, — выдохнул микки, — это ужасно. — мы всё ещё ищем, — сказал маркович. — мы уверены, что сможем её найти. тем временем, священник майклз задержан и переводится в… маркович снова замялся. — просто скажи, — рявкнул стрикланд. — его переводят в тюрьму, где содержится твой отец, — сказал маркович. — блять, — пробормотал микки. маркович позволил этим словам осесть, затем крепко кивнул, словно задание выполнено. — хорошо, — сказал он. — думаю, нам пора уходить. — да, давно пора, — сказал стрикланд. — офицер маркович, жду звонка завтра с известием о вашей отставке. то же самое для вас, офицер гаргонзола. — да, — сказала чизни одновременно с марковичем: — нет. — микки, — сказал стрикланд спокойно, — если ты меня извиняешь. я знаю, что мы не закончили разговор, но похоже, офицер маркович и я должны выйти. увидимся завтра, хорошо? — хорошо, — сказал микки, немного тревожно наблюдая, как лицо марковича темнеет. но когда они ушли, стрикланд повернулся и подмигнул ему, и микки почувствовал облегчение в груди. он доверял стрикланду. он доверял стрикланду. он доверял стрикланду, и это чувство было сильнее любого «я тебя люблю». он доверял ему.

___

колин, стрикланд и полицейские были не единственными, кто навещал. нуй приходила добрых полчаса в ужасном пурпурном платье, больше похожем на цветочную катастрофу, и ушла только когда микки начал засыпать. нуй смогла убедить его попробовать лекарства от тревоги за это короткое время, мысль была слегка пугающей. он был истощён после всех визитов, но на этом всё не закончилось. странный ребёнок с запахом мочи и зелёными кроссовками пришёл в гости, рассыпав скорлупу фисташек по его кровати, болтая и перекусывая. ещё двое мальчиков из группы пришли, один из них был настоящим хулиганом («я пытаюсь свести стрикланда с моей бабушкой, — сказал он. — что? — засмеялся микки. — ей всего 53! и она лысая тоже, так что они отличная пара!»). после этого больше никто не приходил, и микки чувствовал себя в безопасности, закрыв глаза и кивая головой, засыпая. ему нужно было скоро принять дневные лекарства, включая противотревожные. нуй сказала, что отправит рецепт в больницу. он моргнул, проснувшись от шума в коридоре. ему пришлось сжать губы, чтобы не улыбнуться, потому что казалось, что шумная семья собирается навестить кого-то. микки был готов поспорить, что это будет человек справа от него, как и в последний раз в больнице. он только устроился для развлечения, когда его занавеску дёрнули. — какого хуя? — сказал микки, быстро моргая, когда вся семья галлагеров ворвалась в маленькое пространство. — привет, микки, — сказала дебби радостно. она отодвинула книгу по самопомощи и головоломки лоис, поставив уродливый букет тюльпанов на свободный столик, обрамляя микки цветами. тюльпаны начали увядать и казались жалкими на фоне живой вазы стрикланда. — это единственные, что мы смогли найти, — сказала она, похлопав его по плечу. за её спиной, казалось, фиона и лип спорили между собой. — я понятия не имею, фиона, совсем не имею. в любом случае, чем меньше с ними дела, тем лучше, правда? — никогда это не «лучше» с этими двоими! — сказала фиона. она бросила лиама на кровать микки, толкнув его в ноги, пока тот не скрутился в позу кренделя, а потом разгладила простыни, чтобы лиам мог раскрашивать. и он действительно раскрашивал, используя, похоже, уже заполненную раскраску и короткие карандаши. пока фиона и лип занимались своими делами, дебби заняла единственный стул в комнате, схватила микки за руку и глубоко посмотрела ему в глаза. это было тревожно. — как ты себя чувствуешь, микки? — эээ, нормально, блять, — сказал микки. — что за… дебби сжала его руку, несмотря на его попытки освободиться. — я видела по тв, что если держать кого-то за руку в коме, они с большей вероятностью проснутся. — я не в, блять, коме. карл, с другой стороны, наклонился к нему. — у тебя вообще мозг остался? всё вытекает, что ли? галлагер, который держался в стороне, скрестил руки и плохо сдерживал смех. — есть ещё стулья? — вмешалась фиона. — это смешно. здесь сейчас только один стул. я пойду поговорю с медсестрой. — эээ, — сказал микки, когда фиона полностью раздвинула шторы и оставила их так. через мгновение он услышал её громкий голос в коридоре, будто она говорила грубое «извините?» медсестре. — они что, положили твой мозг в банку? — спросил карл. — мой друг хэнк говорил, что иногда так делают. мозг вынимают, тело замораживают, потом мозг обратно кладут, только уже через тысячу лет. — карл, мы уже говорили, что у него хотя бы половина мозга осталась, — сказала дебби, раздражённо покачав его руку, чтобы вернуть внимание микки на себя. — извини за карла, — сказала она тихо, как секрет. — он думает, что ты зомби. — у меня весь, блять, мозг! — сказал микки. он чувствовал, как брови тянутся к линии роста волос. — ты голодный? — спросил карл. — думаешь, съесть мой мозг — хорошая идея? микки посмотрел на него несколько секунд, прежде чем сказать: — знаешь, думаю, я блять хочу съесть твой блядский мозг. — круто, — сказал карл. — окей, — сказал лип, двигаясь вперёд. он оттолкнул карла назад, чтобы тот немного отступил. — не перегружай его. фиона вернулась с тяжёлым креслом в руках. за ней шла недовольная медсестра с ещё одним стулом. — у них было только два запасных, — сказала фиона, ставя их. — по-моему, они должны быть подготовленнее, но вот так. карл, хочешь сесть? — не сажай меня рядом с его ртом, — сказал карл. после небольшой перестановки карл сел у ног микки, а фиона напротив дебби. лип остался стоять рядом с фионой, галлагер так и не сдвинулся с места у штор, руки всё ещё скрещены, взгляд устремлён в пол. — как себя чувствуешь? — спросила фиона. — эээ, — сказал микки, потому что не понимал, почему она ведёт себя, будто всё нормально. зачем они здесь? — блять, отвратительно, если честно. — бля, медсёстры ничего нам не говорили, — сказала фиона. — мы все шли за тони, ждали в зале ожидания, но они отказались говорить, как у тебя дела. просто сказали, что операция. в итоге нас выгнали. пришлось миллион раз звонить в ваш групповой дом, чтобы узнать, что ты в порядке. микки немного смягчился. да, это имело смысл. галлагеры не были семьёй. он мог представить, как медсёстры выгоняют их. удивляло, что они пошли за тони или позвонили в хендерсон-хаус. — да, порвали мембрану или что-то такое. сейчас всё в порядке, наверное, через день-два отпустят. — это отличные новости, — сказала фиона. — я рада слышать — лиам, нет! йен, мог бы ты — да, спасибо, боже, этот ребёнок одержим тем, чтобы есть эти карандаши. он подавится ими. — не самое страшное, — сказал лип, — мы ведь уже в больнице. микки заметил, как дебби взяла головоломки, которые дала ему лоис. она прищурилась, разглядывая судоку. — что это? — спросила она. — числовые головоломки, — сказал он. — просто чтобы скоротать время. — как их решать? — спросила она. микки наклонился, чтобы показать, и снова завязалась потасовка между галлагером и лиамом из-за карандашей, а фиона и лип продолжили свой спор, как будто никто не вмешивался, и микки нашёл это… странно домашним. разве фиона и лип не ненавидели его весь прошлый год? даже раньше. микки хотел спросить, зачем они здесь, но он знал галлагеров. они начали бы объяснять, что хотели проверить, как он, без объяснения, зачем это нужно, а с полной семьёй здесь не было шанса вставить слово. — эээ, здравствуйте, — сказала медсестра, выглядывая из-за ширмы. — здравствуйте, — сказала фиона. — мы слишком шумные? я могу сказать лиаму поменьше шуметь, если нужно. фиона была самой громкой, но никто её не поправил. — нет, нет, — улыбнулась медсестра. — мне нужно только дать микки лекарства. это плохое время? я не хочу мешать вашему семейному времени. — всё нормально, — сказала фиона. — нам нужно уйти? медсестра посмотрела на микки, а он махнул рукой. — это только таблетки, да? вы не собираетесь делать мне укол в задницу или что-то ещё? — только таблетки, — улыбнулась медсестра. она обошла сторону дебби, там было больше места. на его тумбочке всё это время стоял большой стакан воды, микки взял его, пока медсестра положила первую таблетку в его руку. — амоксициллин, — сказала она. — антибиотик, чтобы остановить инфекцию. микки легко проглотил её. — фенилэфрин, — сказала она. — для носа. обычно при проблемах с пазухами. — у него их сейчас много, — пошутил лип. медсестра улыбнулась ему, а оценка микки её снизилась: блять, кто-то, кто смеётся над липом, явно слегка не в порядке. — ибупрофен от боли, — сказала она о следующих. — блять, сколько ещё? — сказала фиона. она улыбнулась микки, мило, как будто показывая, что это не критика. — немного осталось, — сказала она, передавая ещё две таблетки. она отвлеклась и не сказала, что это, но микки уже принял бы всё, что дала. — целая аптека, — сказал лип, когда медсестра достала ещё две. — это последние, — сказала она, положив их в руки микки. — сертралин, для тревожного расстройства. твой терапевт обсуждал возможные побочные эффекты, да? микки замер с рукой у рта. галлагеры были необычно тихи. затем он заставил себя двинуть руку и проглотил таблетки с большим глотком воды. — да, она говорила, — сказал он максимально возможно спокойно. у медсестры было слегка озадаченное выражение лица, глаза метались между ним и галлагерами, но она улыбнулась и кивнула. — хорошо, — сказала она. — сообщи ей, если появятся побочные эффекты. возможно, придётся менять дозу или даже лекарство. — спасибо, — сказал микки. медсестра ушла, а он старательно избегал взглядов фионы и липа. — микки, — сказала дебби, — я, кажется, испортила твоё судоку. в этом ряду три девятки. — что? — взорвался микки. — должно быть только одна на ряд. ты все запорешь — боже, ты ещё две пятёрки поставила в этом ряду? что за хрень? — я думала, что правильно! это была последняя цифра для этого квадрата! микки покачал головой и начал вычеркивать числа. — нет, смотри, здесь ты ошиблась… дебби и микки сосредоточились на головоломке на долгие минуты, пока фиона наконец не вздохнула и не встала, потянув усталые руки над головой. — пора уходить, дебс, — сказала она. — дай микки немного отдохнуть, чтобы он быстрее выписался. — окей, — сказала она. она вернула головоломки обратно на книгу стрикланда, и внезапно микки понял, что галлагеры всё это время видели название — «пережить расставания» — и глупую торчащую закладку, которая показывала, что он почти закончил книгу. внутри у него что-то загорелось, хотелось перетянуть головоломки через корешок книги, но это только привлекло бы ещё больше внимания. блять, стрикланд заставил его читать эту тупую, блять, книгу после дня благодарения. — рада была тебя увидеть, — сказала дебби. она обняла его и пыталась сжать грудь. микки в панике посмотрел на фиону. фиона рассмеялась. — дебс, дай ему дышать. дебби отпустила его. — рада, что у тебя всё ещё есть мозг, — сказала она. — спасибо, — сказал микки. — если я превращусь в зомби, постараюсь не съесть твой мозг. дебби улыбнулась и практически скакнула из-за ширмы. — рады, что с тобой всё в порядке, — сказала фиона. она хлопнула его по плечу на полсекунды, а потом отошла, чтобы собрать принадлежности для раскрашивания лиама. остался лип, который обменялся с микки прохладным взглядом. — я спас тебе жизнь, — сказал он почти мимоходом. — я твою тоже, — сказал микки. — что? когда? — много блядских раз я хотел тебя убить и не сделал этого. пожалуйста, наслаждайся. лип улыбнулся. — твой нос выглядит тупо, а дыхание воняет. — всё равно лучше выгляжу и пахну, чем ты, — сказал микки. это вызвало более широкую улыбку. — увидимся, — сказал лип, приняв сумку для ребёнка от фионы и закинув её через плечо. фиона подняла брови и широко раскрыла глаза в прощание. — увидимся дома, — пробормотала она галлагеру, и они ушли, карл вышёл последним. галлагер даже не шёл за ними. он не двигался ни разу, даже не переступил с ноги на ногу и не дёрнул носом, всё время стоя на месте. только когда звуки семьи галлагеров исчезли вдали, он наконец опустил руки и с силой и решимостью закрыл шторы, что микки не понравилось. после долгого, наполненного тишиной момента, галлагер подошёл к стулу справа от микки. микки смотрел на одеяло, замечая оставшиеся скорлупки фисташек, которые он не успел убрать, и маленькие стружки от карандашей. он ещё не встретился взглядом с галлагером и сомневался, что когда-либо сможет. — я, эээ, — сказал галлагер. голос дрожал. он остановился, прочистил горло и продолжил, — я порвал с гэри. — о, — сказал микки. он не знал, что сказать. не понимал, чего галлагер ищет — сочувствия? — и сам ещё не понимал своих ощущений. два месяца назад, в октябре, он бы почувствовал прилив счастья, как будто надували шарик гелием, настолько, что это вылилось бы на лицо и заставило бы улыбнуться. но это было два месяца назад. теперь микки чувствовал странную пустоту, понимая, что галлагер не сделал это ради него. — ладно, — сказал он, подбирая слова, — сожалею, чувак. я знал, что тебе он нравился. затем он провёл пальцем по краю одеяла, всё ещё не глядя на галлагера, неловко. он ужасно осознавал, что лицо у него опухшее, как мяч, и не привлекательное, дыхание воняло, хотя он не ощущал запаха, потому что каждый выдох давал кислый привкус, нос забит марлей и выглядит глупо. он хотел, чтобы галлагер не видел его таким. но потом — какое это имеет значение? это не ухудшит его мнение о микки. галлагер издал звук, но микки всё равно не посмотрел на него. — мне было всё равно на гэри, — сказал он. — я просто… не знаю. в тот момент казалось правильным. как будто защищал себя. микки кивнул, хотя и не совсем понял. ещё одна напряжённая тишина, прежде чем галлагер сказал: — ты… ты пьёшь таблетки от тревожности, да? — да, — сказал микки, смущённый, что галлагер напрямую это упомянул. — говорил с терапевтом. решили попробовать. — затем, оборонительно, хотя не понимая почему, сказал: — в медикаментах нет ничего плохого, галлагер. — моя мама… — галлагер замялся, потом сказал чуть громче: — у моей мамы что-то есть. биполярка. она говорит, что таблетки иногда ухудшают состояние. микки пытался фыркнуть, потом резко вспомнил про марлю в носу. — твоя мама давала нам таблетки, спаивала нас, таскала по клубам, — сказал он. — она не эксперт, блять, чувак. — это несправедливо, — сказал галлагер более оборонительно, чем требовало ситуация. — она знает себя. знает, что таблетки делают. — окей, — сказал микки, немного потерянный, почему они спорят. — ты думаешь, что мне не стоит их принимать, да? — …нет, — сказал галлагер. — я всегда хотел, чтобы моя мама их принимала. — тогда я буду их принимать, ты, пизда, — сказал микки. — не тебе же их предлагают. галлагер всегда заводился, когда микки называл его пиздой. — я бы... , — сказал галлагер, — я бы принимал таблетки, если нужно. — о, да? — сказал микки, просто чтобы его завести. — держу пари, ты не стал бы. плакал бы в носовой платок. говорил бы, что они не нужны. — нет! — горячо сказал галлагер. микки на мгновение забылся и поднял взгляд. мгновенно опустил снова. пауза. — нет, — повторил галлагер, уже мягче. чтобы быть полным засранцем, микки протянул руку. — окей, — сказал он. — если у тебя когда-нибудь будет какая-то глупая херня, как у меня или твоей мамы, придётся тебе принимать лекарства. галлагер пожал руку и рассмеялся. — я просто рад, что глупый ген моники меня миновал, — сказал он. микки пожал плечами и отпустил руку. внезапно пожалел, что сделал это. пожалел, что коснулся галлагера. пальцы покалывали там, где они соприкоснулись. это было глупо, просто ужасно глупо… зачем заводить галлагера, заставлять его давать глупые обещания, которые никогда не сбудутся? глупо, блять, глупо. он рассматривал татуировки на своих костяшках. вспомнил, как давно галлагер их трогал. нежно проводил пальцами. этого никогда больше не будет, да? вместо этого остался только FUCK U-UP и он сам, без галлагера рядом, чтобы успокоить, сравнить и убаюкать. — ты в порядке? — спросил галлагер, голос невероятно мягкий. из угла глаза микки видел, как тот поправляется, наклоняется вперёд, переплетает пальцы, чтобы положить на них подбородок. — заебись, — сказал микки грубо. ещё раз повисла тишина, пока он не вырвался: — зачем ты здесь? галлагер сдвинулся. — я думал… хотел сказать, что расстался с гэри. — и что? — ну, я не знаю. я думал, что это сделает тебя счастливым. — галлагер, — сказал микки, скользя взглядом к коленям, единственной части, на которую мог смотреть, ближе всего к его глазам, — это сделало бы меня счастливым в октябре. — да, — сказал галлагер слегка сдавленно. — да, ты прав. микки моргнул. глаза начало жечь, в горле комок. наверное, рак горла. — так, — сказал он, стараясь быть невозмутимым, хотя это было совсем не так, — ты встречаешься с другим парнем? джамал, вроде? — нет, — сказал галлагер, голос немного умоляющий. — я его не видел недели. нет, никого нет. никого. галлагер пытался что-то намекнуть, но микки упрямо игнорировал, потому что не думал, что сможет справиться с этим сейчас. — может и к лучшему, — сказал микки, протянул руку, всё ещё стараясь быть непринуждённым, и смахнул стружку от карандаша с кровати. — после кэша ты как будто сразу прыгнул во всех… возможно, стоит побыть одному. — не хочу быть один, — сказал галлагер, голос всё ещё умоляющий. — ладно, — сказал микки. больше ничего сказать не мог. галлагер глубоко вздохнул. — микки, после всего, что было прошлой ночью… блять, я пошёл в клуб после того, как мы вернулись домой из больницы. рот микки раскрылся от недоверия, глаза дернулись вверх, чтобы встретиться с его взглядом, но… галлагер смотрел на переплетённые руки. он выглядел как будто разваливается, всё, что держит суставы вместе — старая жвачка и засохший клей. микки щёлкнул ртом. — они всё ещё были открыты, — сказал йен, дрожащим голосом. — было ещё рано, когда она… когда лора… когда она это сделала. я стоял снаружи и думал о том, чтобы зайти в клуб. поэтому моника раньше брала меня туда, чтобы отвлечь от всего дерьма. всё время там я думал, что хочу, чтобы ты был там. а потом, блять, ты действительно пришёл и танцевал со мной. а вчера я просто стоял снаружи того же клуба, думая о том, чтобы зайти, и к мне подошёл старик. нед, сказал, что его зовут. — окей… — он пытался заставить меня зайти с ним. я почти пошёл. постоял с ним немного и понял, что меня к нему не тянет. совсем. но была странная часть меня, которая думала, что должна быть к нему притянута, чувствовала вину за то, что я его оцениваю по возрасту. понял тогда… микки только покачал головой, не отвечая. — я понял причину, почему я так себя чувствовал, — сказал галлагер, голос дрожал. — из-за кэша. до того как мы с кэшем начали трахаться, мы просто тусовались в магазине и болтали. он был единственным человеком в моей жизни, кто меня слушал. иногда он говорил, что все заслуживают шанс, неважно кто. говорил, что люди слишком придирчивы, что слишком высокие стандарты — это путь к одиночеству, и что возраст — это просто цифра. — тогда я впитывал всё это. вот взрослый, который слушает меня и воспринимает всерьёз. никто из семьи так не делал. фрэнк никогда не делал. а кэш всегда давал дельные советы. он был моим начальником, авторитетом, и его слово имело вес. возраст — это всего лишь цифра, да? — когда я смотрел на неда, понял, что в голове это кэш, даже если я думаю своим голосом. поэтому я убежал из того клуба, вернулся домой, лёг в кровать и думал об этом. реально думал. — ты когда-то говорил, давным-давно... что, возможно, кэш заставил меня поверить, будто я инициировал всё, но на самом деле это был он. я пытался это отрицать, но ты прав. даже когда я только начал там работать, он... блять. я проходил мимо, он хватал меня за локоть и говорил: ты на меня смотрел? выглядело странно. он повторял это часто, пока я не начал смотреть на него всё больше. эти случайные прикосновения к плечам и локтям. ничего сексуального. спрашивал, есть ли у меня симпатии в школе, я говорил нет, а он улыбался, был добр, говорил, что нормально быть поздним цветком, что можно иметь другие интересы. говорил следовать сердцу. однажды сказал, что я должен следовать сердцу, даже если это приведёт в неожиданное место. я думал, это мудро... пока прошлой ночью не понял, что он пытался вложить в голову, что кэш — это то неожиданное место. — он дал мне книгу любовь во время холеры. очень известная, вроде. учитель английского был впечатлён, что я её прочитал. и там, в конце, один главный герой трахает четырнадцатилетнюю девочку, когда ему за семьдесят. кэш говорил, как важно уважать желания женщин, как эта четырнадцатилетняя сама распоряжается жизнью, независимая и крутая. — проблема в том, что в романе девочка была племянницей. у неё не было выбора. он её не уважал. но я даже не заметил этот момент. я просто слушал кэша. он говорил, что книга знаменитая, потому что поднимает важные вопросы, и что я должен подумать о всех темах любви и преданности. — я обсуждал это с терапевтом. она использует слово — груминг, сказала, что кэша меня грумил. делал это тысячу разными способами, я даже не замечал. миссия была убедить меня, что трахаться с ним нормально, что это морально ок, что наша любовь отличается, но это не плохо. я ненавижу об этом думать. не хочу думать, что меня использовали или насиловали. первый раз, когда терапевт назвала меня жертвой, я вышел из её кабинета, блять, что за хуйня, микки? — я не жертва. я тот, кто давал. я его трахал. да, он делал эти случайные прикосновения, комментарии, но кэш был добрым. он не имел в виду это. так я себе говорил. но прошлой ночью... всё щёлкнуло, микки. кэш имел в виду всё. и это заразило меня, потому что я почти пошёл в клуб с недом. — и да, в разнице в возрасте нет ничего плохого, но если ты трахаешься с несовершеннолетними, когда взрослый, это плохо. потому что тогда подросток растёт, идёт в клубы с парнями вроде неда, думает, что его реально к ним тянет, но чувствует вину, что он должен что-то сделать неду, хотя не обязан. я не был обязан, а когда убежал, чувствовал себя как дерьмо. галлагер был реально расстроен. прижал дрожащие руки к красным глазам, глубоко дыша, чтобы успокоиться. — чувствую себя пиздой, — сказал галлагер. — год с терапевтом разговариваю, а это до меня дошло только прошлой ночью. терапевт заслуживает двойную плату. — он засмеялся, звук пустой. — я рассказывал ей про тебя, но только плохое. что бьёшь людей, продавал наркотики, ревнивый. поэтому она назвала тебя токсичным. но я не рассказал... блять. один случай, не знаю, почему он так важен для меня. ты не помнишь, наверное. однажды пришёл ко мне домой. я побежал наверх за чем-то, не помню чем, а ты сидел в гостиной с дебс и карлом. дебби задавала скучные вопросы, не интересные, про школу, нравятся ли занятия. а ты... — галлагер рассмеялся. — ты был совсем не восприимчив. говорил, что школа блядское дерьмо, если бы не обязательства, не пошёл бы. но потом начал говорить... сказал, я не как твой умный брат. дебби смутилась. лип? — сказала. а ты насмешливо: нет, твой умный брат — йен. галлагер глубоко вздохнул. — дебби и карл засмеялись. говорили, что лип умный, а ты пожал плечами: да, лип умён с книгами, а йен умён с книгами и со всем остальным. сказал это как факт. просто так. не знаю, почему не рассказал терапевту эту историю. или другие случаи, когда говорил такое, это не единственный раз. — окей, — сказал микки, перегруженный всей информацией. — часть причины, почему я пришёл сегодня, — сказать всё это. и потому что ты заслуживаешь объяснения. правду. микки, честно, я наговорил тебе вчера много хуйни. ты один из немногих хороших людей в моей жизни в этом году. слушал меня, не давил, был именно тем, что мне нужно. всегда был рядом. даже когда я слишком много видел в этом или не понимал, почему ты там... ты всё равно был рядом. теперь понимаю, потому что заботился, а не чтобы манипулировать, как кэш. галлагер почесал руку. — вот почему я здесь. ты мой лучший друг, микки, и прости, что вчера был таким пиздецки злым. я срывался, мне было больно, весь год был полным дерьмом. если бы я знал настоящую причину, почему ты сообщил копам про кэша, был бы более понимающим. но на самом деле, причина никогда не была в этом. я просто искал повод оттолкнуть тебя. — я не... — сказал микки, бессильно, не зная, что сказать. галлагер провёл рукой по бритой голове. вдохнул, но воздух был густой, как суп. — он в моей голове, микки, — мягко сказал галлагер, — но говорит моим голосом. он так глубоко вошёл. и он — он — он трогал меня. я трогал его. как... галлагер покачал головой. микки понял, что не должен отвечать. он молча наблюдал, как галлагер снова трясёт головой, будто стряхивая паутину. — весь год я говорил себе, что я этого хотел, — тихо произнёс он. за ширмой в палате ребёнок визжал от смеха, это было так не в тему, но микки не отвлёкся. галлагер зажал глаза и скрипя продолжил, — я должен был хотеть, да? потому что — если бы он манипулировал мной, или... блять, грумил — если бы... закон говорит, что он не должен был меня трогать, но я хотел, но вчера понял, что не хотел — йен опустил голову, вдохнул суп-воздух, тихо, шепотом: — микки... он заставил меня поверить, что я хотел. а признание, что я не хотел, значит смотреть назад на все те моменты — и боже, их было много — это значит смотреть на все те моменты как... микки протянул руку, взял йена за руку. йен смотрел на переплетённые пальцы и казалось, черпал из этого силу. — микки, — сказал он, голос дрожал, но он продолжал, — это так страшно. как смотреть на эти моменты, которые ты считал нормальными... эти моменты, когда кто-то заботился... моменты, даже приятные, как смотреть на них, зная, что на самом деле это было сексуальное насилие? кто-то воспользовался тобой? он начал, когда мне было четырнадцать, блять, длилось больше года. целый год, который я хочу стереть из головы. как справиться? что делать, микки? — он трогал меня, я его трогал, и на одной терапии лип сказал, что мужчин нельзя изнасиловать, но я начинаю думать, что он ошибался, и я начинаю думать... начинаю думать, что многие ошибались. я ошибался. я, блять, ошибался. и мы с тобой занимались сексом, и это было хорошо, микки, но и с кэшем тоже было хорошо — думаю, я всё перепутал — это, минет, власть, это от кэша, но микки — микки, я не — — ш, ш, — сказал микки. он не протестовал, когда йен залез в кровать рядом, микки сдвинулся, чтобы освободить место. обнял йена, потому что иначе нельзя. да, йен был злым с ним. говорил ужасные вещи. но микки годом раньше работал над собой в терапии, он понимал, что в комнате двое выживших. путь микки радикально отличается от пути йена; у микки был стрикланд, он работал над собой, прогрессировал быстрее. стартовали с разных точек: микки всегда знал, что это голос терри в его голове. у йена были другие осознания, другие признания, голос, который звучал почти как его собственный. несправедливо, что жертве требуется год, чтобы пройти стадии отрицания и злости? несправедливо ставить сроки для исцеления йена, особенно когда боль началась так рано? он не знал, сколько они пролежали в кровати микки. микки всё издавал какие-то странные убаюкивающие звуки, проводя рукой по коротким, уже отросшим волосам йена. только звон омерзительно трезвонящего телефона смог вернуть йена к себе. он медленно выбрался, потер ладонями опухшие от слёз веки и вернулся на стул, не глядя на микки. микки ненавидел то, что собирался сделать дальше. он чувствовал себя мудаком, потому что момент был просто отвратительно неподходящий. но, даже понимая, даже видя, что йен — жертва… — смотри, галлагер… галлагер закрыл глаза. микки замолчал, растерявшись, и галлагер тихо пробормотал: — нехороший знак, что ты назвал меня по фамилии. да, наверное, галлагер и правда давно понимал, почему микки скачет между именем и фамилией. — галлагер, — начал он снова, — я… ценю это, ладно? ты не был мне должен объяснения или ещё чего. и вся эта херня с кэшем — мне пиздец как жаль, чувак. ты ничего из этого не заслужил. ты это слышишь? ты не заслужил. галлагер кивнул, глаза у него покраснели ещё сильнее. — но… — микки покачал головой. — я не думаю, что тебе стоит быть со мной, ладно? нет, подожди, выслушай. тебе было плохо каждый раз, когда ты был со мной. ты так говорил. ты говорил, что ненавидел себя рядом со мной. это… йен, всё это время ты делал меня счастливым, таким, блять, счастливым. это… это просто… я не хочу делать тебе больно, чувак. не хочу быть причиной, по которой ты себя ненавидишь. не хочу быть токсичным, не хочу быть… блять. микки хотел бы протереть лицо рукой, но помнил о своём ебучем носе. — неважно, это был кэш или я, или ты сам в своей голове — если тебе было плохо рядом со мной, значит, тебе было плохо. точка. — микки, — сказал галлагер чуть в панике, — я пытаюсь тебе сказать, что это неправда. да, были моменты, когда мне было хреново, но это не имело к тебе отношения. это была моя проблема, не твоя. ты делал мне хорошо. я не должен был говорить всё это. но микки снова покачал головой. — да ладно, йен, — сказал он. — тебе не нужно делать мне приятно только потому, что моя мамаша сломала мне нос, или ещё чего. ну всё, извинения приняты, чувак. ты свободен. ты можешь быть с гэри или… с кем-нибудь ещё. с кем-нибудь, с кем у тебя, блять, нет таких хуёвых ассоциаций. — микки, — сказал йен твёрдо, — то, что есть у нас с тобой, делает меня свободным. это заставило микки улыбнуться. — слащавый, — сказал он, пытаясь не растаять. потом снова покачал головой. — возьми время и подумай. поговори со своим терапевтом, и фионой, и липом… — это ты был тем, кто говорил, что они вмешиваются, дают хуёвые советы и разрывают нас, — сказал галлагер, голос стал выше. — да, — сказал микки прямо. — я знаю. он увидел момент, когда галлагер понял, что это значит. его лицо осело, нет — всё тело осело: плечи опустились, рот дрогнул вниз. — микки, — сказал он и протянул руку. микки отстранился. — это просто херовая идея, — сказал он. он слышал голос отца где-то в глубине головы. но свой собственный голос — тоже. что это значило? — не стоит. ладно? мы сейчас… не в одной точке. даже близко. просто… отпусти меня, галлагер. и… господи, но это и для меня тоже. ненавижу это говорить. но, бля — блять, это и для меня тоже. повисла тишина. галлагер пытался поймать его взгляд, но микки смотрел куда угодно — на пол, на потолок — пока наконец галлагер не поднялся и не ушёл.

___

его выписали на следующий день с жёсткими инструкциями держать шину и тампоны в носу неделю. микки очень хотелось послать вселенную нахуй и вытащить всё это сразу, но больница, видимо, передала инструкции его новому куратору, а новый куратор настучал стрикланду. так что микки торчал с идиотско выглядящим носом все семь дней. всё это время микки было плохо. очень плохо. после того как галлагер ушёл, микки остался один в палате со своими мыслями, и мысли были мрачными. разговор только ухудшил всё в голове: теперь он не только гнобил себя по привычке, но и пинал себя за этот разговор. он ненавидел себя за то, что расстался с галлагером, даже будучи уверенным, что так правильно. не мог перестать думать о словах галлагера на рождество, о том, как тот сказал, что рядом с микки ненавидит себя. в микки жила какая-то неудовлетворённая часть, часть, которая хотела, чтобы галлагер показал свою ненависть и обиду. микки хотел это увидеть. микки хотел это почувствовать. галлагер не дал микки ничего такого. особенно в больнице, где он сидел, рассказывал о кэше, извинялся и выглядел таким уязвимым. микки хотел, чтобы галлагер ненавидел его так же, как микки ненавидел себя. он не понимал, почему чувствует такую самоуничтожительную злость, просто был так зол и несчастен, что не понимал, почему не видит эту злость в окружающих. и не мог. не видел её в стрикланде, который кидал добрые взгляды и говорил об усыновлении. не видел её в колине, который, блять, благодарил его за то, что вызвал опеку. не видел её в галлагерах, нуй или… никто вокруг не был зол на него. всем не было до него дело. и тогда в голове зародилась идея. плохая идея. микки знал это с самого начала. но визит галлагера, его маленькая речь, посадили семя в голове микки. окей, галлагер не собирался показывать микки, насколько он его ненавидит. он просто оставил его с воспоминаниями о сладких губах и серых спортивных штанах на пути в кино (микки странно зацепило это, как он дёргал штанину, как галлагер смеялся и сиял). галлагер оставлял красоту, с единственными кусочками мерзости в мелочах: без минета от галлагера, без жёстких ссор, без раздражения на лице галлагера, когда микки пытался объясниться. хорошее перевешивало плохое, и микки не хотел этого, микки не заслуживал этого. но галлагер не был единственным, кто его ненавидел. если галлагер не собирался это дать, если галлагер отказывался показать, что он действительно думает о микки, микки мог найти это признание ненависти в другом. и тогда идея начала шептаться предательским голосом, который он узнавал как голос отца, но голос, который он не стал заглушать. он мог вернуться к началу. к самому началу, когда пистолет был направлен на него, конфета заткнута в рот, а тепло обожгло бедро. он мог пойти к человеку, которого помог посадить в тюрьму, который, возможно, вообще бы не был там, если бы не микки, человеку, который тоже любил галлагера по-своему. он мог посмотреть этому человеку в глаза и впитать их ненависть, слова, которые явно скажут, что микки не заслуживает галлагера. он мог это сделать. микки знал, что это плохая идея, знал, что это самоуничтожение. знал. но поэтому это было так заманчиво. все говорили, как хорошо у микки шёл год, но это была ложь. микки совсем не справился. все эти фразы перед зеркалом, все книги, которые заставлял читать стрикланд… они должны были помочь ему, но всё было фальшью. под всем этим, под усилиями, под тем, что он ходил в школу каждый день, помогал галлагеру, поддерживал линду… под всем этим микки всё ещё был тем же грязным мальчиком, которого отец когда-то пнул и назвал пиздой. микки не мог стереть того мальчика, и пора было перестать притворяться кем-то другим. он дал неделю. до снятия шины и носовой повязки, до доктора, который слишком добродушно улыбнулся и говорил: «немного кривой, но нос выглядит нормально» — слишком добродушно, потому что теперь у него был другой нос, наклонённый влево, нос, который всем говорил, что мать въебала его битой по лицу. он думал за эту неделю, что, может, что-то случится и отговорит его. он отчаянно в этом нуждался. отчаянно хотел, чтобы кто-то отвёл в сторону и сказал искренне: «микки, у тебя всё хорошо, микки, галлагер был не прав, микки, ты хороший человек». но люди вокруг не были экстрасенсами. они не знали, что ему это нужно. он никогда не говорил им. поэтому микки не дал никому шанса помочь. и вот почему он пошёл навестить кэша кариба в тюрьму. каждая тюрьма — это дерьмо. тюрьмы иллинойса особенно. перенаселение, строгость законов о наркотиках и имуществе, условия ужасные. атмосфера как в скороварке, все спотыкаются друг о друга, напряжение высокое, драки неизбежны. тюрьма кариба не исключение. когда микки сел в маленькую кабину за стеклом, отделяющим посетителя от заключённого, он был благодарен, что никогда (пока) не сидел в тюрьме. всё уныло, постоянная тоска от мигающих ламп. всё депрессивно: взгляд охранника, когда подписывал микки, обшарпанный телефон, по которому он говорил, со следами использования, которые не исправят; царапины и вмятины на стекле кабины, углублявшиеся с годами. микки не впервые думал, как бы сложилась жизнь, если бы он попал в малолетку. сразу изменил бы жизнь? отбыв срок, сразу «встал на путь исправления»? или попал бы в систему, замкнутый круг, как многие, кто не может выбраться? стал бы он как отец, следуя его стопам, обращая тюрьму как вращающуюся дверь, а не как худший сценарий? микки не знал ответов. он понимал, что размышления о «а что если» только усугубляют, делает голос отца громче. он не хотел подливать этому голосу топлива. вскоре охранник привёл кариба. он шёл с любопытным, усталым выражением, как будто не знал, кто придёт, и не хотел тратить энергию. но когда заметил микки, глаза потемнели, рот сжал в тонкую линию. микки почувствовал удовлетворение — хорошо, кариб не рад меня видеть. хорошо. именно этого он хотел. он хотел злость и антагонизм, горький вкус самоуничтожения. микки придумал стартовую фразу ещё в автобусе, так что был готов, когда кариб сел и взял телефон. кариб медлил, даже когда микки радостно взял трубку. — как душ? — спросил микки, подняв бровь, пытаясь сдержать насмешливую улыбку. что-то на лице кариба изменилось, напряжение возросло, и он ответил слишком лёгким тоном: — нормально, на самом деле. тебе бы понравилось. почти все уже знали, что микки гей. день, когда такие комментарии могли его зацепить, давно прошёл. — да не, чувак, я не за генг-бенги, — сказал микки, — и думаю, там все слишком старые для меня. удивлён, что ты раздаёшься за мужиков своего возраста. нижние зубы кариба показались, когда его рот принял что-то вроде оскала. — зачем ты здесь, навещаешь меня? — выплюнул он, пальцы белели от усилия на телефоне. — не знаю, — солгал микки, ведь он ни за что не собирался объяснять, что пришёл просто впитывать злость кариба, — интересно, наверное. — интересно в смысле что? — как тюрьма с тобой обращается. шокирован, что ты ещё жив. кариб фыркнул пустым смехом. — в последнее время благодарен банде за защиту и одиночке. — эй, это шаг вперёд по сравнению с трахом ребёнка. вся физиономия кариба изменилась. тьма, что скрывалась в уголках лица, исчезла, плечи расслабились, а глаза озарились смесью неверия и восторга. микки пытался понять, что вызвало перемену. он всего лишь пару раз пошутил про возраст — о. — ты пришёл за йеном, — выдохнул кариб. — что? — сказал микки смущённо, пытаясь отрицать. нет, блять, он не пришёл за йеном. он пришёл за злостью кариба, чтобы — чтобы — в голове начало терять смысл, зачем он вообще пришёл к карибу. появилось чувство ужаса, когда он понял, что, возможно, всё-таки пришёл из-за йена. сжав кулак у рта, кариб выглядел так, будто сейчас засмеётся. он всё пытался стереть улыбку, глаза буквально искрились. он наклонил голову, и вдруг микки стало тревожно — казалось, динамика встречи изменилась. — о, тебе он нравится. нет, это неправильно, да? ты его любишь. — пошёл нахуй, — сказал микки автоматически, отдернувшись. он оторвал телефон от уха на секунду, чтобы найти слова и вернуть контроль. — пошёл нахуй. ты про меня и галлагера? потому что ты, блять, неправ. кариб покачал головой. на губах всё ещё играла насмешливая улыбка. микки невольно вспомнил дни до того, как кариб его подстрелил. как он иногда заходил в магазин, а кариб работал там с йеном и улыбался маленькой улыбкой, но только йену. йену, у которого отец никогда не улыбался, чья семья часто забывала о нём. йену, который впитывал внимание от человека, которого никто не замечал. — а как он вообще? — кариб наклонил голову, волосы падали на лоб. голос был тонкий, писклявый, трусливый — но глаза острые. — галлагер? — да. йен. скучает по мне? — что? — говорит обо мне? — нет, он не говорит о тебе, блять. какого хуя. — но думает обо мне. — иди нахуй, я не в его голове, я не знаю его мыслей. — я в его голове, — сказал кариб. он подпёр подбородок рукой, та дурацкая улыбка всё ещё дёргалась на краях губ. — не так ли? — ты ему нахуй не сдался, — сказал микки. — ладно, — сказал кариб, тон говорил, что он не верит. глаза кариба обводили микки сверху донизу, задержавшись на носе. микки пришлось сдерживать себя, чтобы не закрыть нос рукой. всегда ли кариб был таким? раньше избегал конфронтаций, просто позволял микки и милковичам воровать в магазине, даже не пытался остановить. но не обязательно быть конфликтным, чтобы быть манипулятором. сила кариба была не в позвоночнике, а в умении убеждать, что он безобиден. микки лихорадочно искал слова, чтобы вернуть контроль над разговором. — линда уехала, — сказал он полубезрассудно, — дети твои тоже. выгнаны из чикаго из-за тебя. кариб пожал плечами, безразлично, почти лениво. — знаю. линда заходила перед отъездом. — улыбка стала шире: — спасибо, кстати. она сказала, что ты заботился о ней и детях. по её словам, ты справился лучше, чем я когда-либо смог бы. — я справился, — сказал микки твёрдо, хотя тон кариба не был комплиментом. казалось, как будто комплимент с изюминкой, с чем-то негативным, чего микки не понимал. — я был больше мужчиной, чем ты когда-либо, — продолжил микки, и что-то в этом его задело, потому что он реально верил: он мужик больше, чем кэш кариб, но это не то, зачем он пришёл. — спасибо, что позаботился о моих вещах, — сказал кариб. — обо всех моих вещах. — иди нахуй, — прошептал микки. он понял намёк. — это люди, кариб. это люди, а не вещи. нельзя так с ними играть. кариб зачесал волосы, микки заметил тонкий шрам возле уха. карибу был срочно нужен парикмахер, волосы жирные и слипшиеся. — признаюсь, мне интересно, милкович. из всех на свете, я думал, что ты бы держал рот на замке. почему рассказал копам? микки сжал губы и облизнул шов языком, обдумывая. — а почему ты признался? — наконец спросил, тянув время. кариб сделал лёгкий выдох, будто развеселился. — загнали в угол, — сказал он. — ты дал показания. йен — хороший мальчик, но не самый умный, так что я — — йен умный, — перебил микки. — это, блять, неправильно. это доказывает, что ты его никогда не знал. кариб закинул голову и засмеялся. — ты совсем по уши, да? — спросил, успокоившись. — это самое смешное, что я видел. маленький гей милкович, гоняющийся за тупым йеном галлагером. — иди нахуй, — рыкнул микки. встреча стремительно вышла из-под контроля, и микки не знал, как спасти ситуацию. как всё так быстро пошло не по его плану? как кариб так круто повернул ситуацию? — иди нахуй, это не так. — но он запомнит меня, — сказал кариб. микки сжал телефон, кариб откинулся в кресле, полностью расслабленный. улыбнулся снова, почти отцовски. — знаешь, я отобрал у него девственность? — это неправда, были другие — — я знаю про других, — сказал кариб пренебрежительно, как будто знал йена галлагера лучше, чем микки милкович когда-либо мог, — он просто тёрся с парой мальчиков. нет, я был его первым. микки прищурился. кариб казалось, готовился что-то спиздеть, но микки не понимал, что. — пару толчков, и он кончил, — сказал кариб, как будто это тёплое воспоминание. — он так нервничал. — тебе понравилось? — спросил он. какой милый ребёнок. я сказал ему, что ему повезло быть со мной, что благодаря опыту я покажу, как сделать лучше. и показал, ха. мы много «практиковались». я показал, как трогать, так, как мне нравится. а потом сказал, что другие способы — плохо, если он когда-то будет с кем-то, кому нравится иначе, значит, он слишком молод, чтобы понимать. — мне интересно, — продолжал он, наклонившись немного вперёд, — прижилось ли это, как я хотел. он трогает тебя иначе, милкович? микки честно не знал, как ответить. открыл рот, слов не находил. — он трогает? когда он трогает тебя, это меня касается? или иначе, и он чувствует себя плохо? давай, милкович. ты заставляешь его чувствовать себя плохо? реакция микки была мгновенной. он откинулся в кресле и оторвал телефон от лица. чуть не вырвало, желудок скручивало, тошнота накатила так резко, что слюна удвоилась во рту. с другой стороны стекла кариб смеялся, действительно довольный. что-то сказал в телефон, но микки всё ещё не поднёс трубку. кариб постучал по стеклу и с ухмылкой указал на трубку. микки качал головой, сбитый с толку, ужаснувшись последствиям. минута прошла, прежде чем микки снова поднял телефон. он не хотел, потому что это не была причина, по которой он пришёл к кэшу карибу. он искал злость, он искал обвинение. хотел, чтобы кто-то показал ненависть к нему. не… это. — а папа что скажет? — спросил кариб, когда микки наконец поднёс телефон к уху. микки не ответил сразу, кариб прикусил губу, сдерживая ещё одну улыбку. — о, о, микки. он не знает? правда не знает? я был уверен, что он узнает. — держи рот на замке, — сказал микки, беспомощно, будто у него была хоть какая-то власть. голос пустой, эмоции истощены. — только если захочу, — сказал кариб. — ты меня больше не пугаешь, милкович. особенно теперь, когда ты бегаешь за йеном, как сучка в течке. — завали. — нет, — сказал кариб спокойно, непреклонно. — это меня, честно говоря, немного поражает. этот мальчишка так отчаянно нуждался в ласке, в любой ласке. как только мне пришлось заботиться о линде, обрюхатить её, он метнул свои сети и поймал тебя из всех людей. такие низкие стандарты. если бы я не оказался в тюрьме, как думаешь, сколько времени прошло бы, прежде чем он вернулся бы ко мне? микки глубоко вдохнул носом. — почему йен? — тихо спросил он, вопрос возник внезапно, но, может, он давно уже копился в его голове, ещё до того, как он решил навестить кариба. — хм, — сказал кариб. — с чего начать? симпатичный рыжий, удобный, доступный… гнев, отличный от того, что он испытывал раньше, вспыхнул в его груди. это был не ужас, а внезапный защитный прилив, забивший артерии и требовавший быть услышанным. йен был больше, чем эти вещи. больше, чем просто симпатичный рыжий. больше, чем удобный. больше, чем доступный. йен был потрясающим. умным, верным, семейным. прошлый год мог его сломать, но он всё ещё верил в лучшее в людях. потому что йен сам был лучшим. микки стиснул зубы и прервал кариба. — удивительно, да? — что именно? — сказал кариб, всё ещё спокойный и ровный. — что в конце концов он метнул свои сети, поймал меня, а я, блять, опередил тебя. улыбка исчезла с лица кариба. он не ответил, глаза снова пробежались по лицу микки. — низкие стандарты, а? — сказал микки, подняв брови. — но он всё равно сделал шаг вперёд. от педофила к белому шлаку, но всё же. что угодно лучше, чем ты. и это включает милковича. рот кариба сжался. — должно быть, тяжело было, — сказал микки с напускной непринуждённостью, — наблюдать, как мальчик, которого ты воспитывал, бежит к соседскому ребёнку, которого ты ненавидел. сколько раз я воровал из твоего магазина, а? плакал после того, как я прошёл мимо? блять, подумай. сначала я украл твоего несовершеннолетнего парня. потом я, нахуй, выставил тебя педофилом и посадил. а потом, чтобы всё усугубить, я завоевал уважение твоей жены, чего у тебя никогда не было. — хочешь знать, думает ли йен ещё о тебе? — ну, я не знаю ответа. могу сказать одно: он точно думает обо мне, больше, чем когда-либо о тебе. и твоя жена и дети думают обо мне тоже. — сомневаюсь, — сказал кариб, голос уже терял прежнюю уверенность. динамика встречи менялась, кариб оказался на обороне. — я мужчина больше, чем ты когда-либо будешь, — сказал микки. он сказал это с полной уверенностью, потому что понял истину. он был мужчиной, хорошим мужчиной, который выглядел ещё лучше рядом с кэшем карибом. какая разница, если кэш кариб его ненавидел? если он изрыгал ядовитые слова? микки больше не заботило. кариб вызывал только презрение. мнение кариба больше не имело значения. кариб открыл рот, чтобы возразить, но микки упорно продолжал: — ты исчезаешь из его жизни. однажды он проснётся, и тебя больше не будет в его голове. твоё влияние исчезнет. он будет счастливым, здоровым, целым. а ты — всё ещё в тюрьме. должно быть, ты думал о нём каждый день, пока здесь был. блять, ты, должно быть, думал обо мне каждый день здесь. микки покачал головой. кариб снова открыл рот, затем медленно закрыл. теперь он был лишён слов. микки сказал с убеждением, которого сам не осознавал: — я тоже счастлив сейчас. и добился этого, никогда не думая о тебе. ты был просто ебаным препятствием. спорю, через пару лет я позвоню линде, поболтаем по телефону, и твоё имя даже не всплывёт. вот твоё наследие. настолько неважное, настолько ничтожное, что даже не стоит упоминания. прозвенел звонок, охранники поспешили к карибу. глаза его были тёмные и злые, убийственные, те же, что были в день, когда он выстрелил в микки. — а, кэш? — сказал микки. — знаю, ты благодарил меня раньше. просто спасибо. я украл все твои «вещи» и не собираюсь их возвращать. я украл их прямо у тебя под носом. пока охранники пытались заставить кэша встать, микки закончил: — линда ушла, твои дети ушли, йен ушёл. у тебя остался только ты. и нет хуже наказания, чем это. это не то, чего он ожидал. он ожидал… блять, сам не знал. теперь, оглядываясь назад, так глупо, что он навестил кариба. раздражение томилось в микки, низкое, внутреннее. его выводило из себя это столкновение, оно возмущало его за йена, тревожило и смущало комментариями кариба. немного жаль было и того рыжеволосого мальчишку с глазами оленёнка и влюблённостью в микки. эта милая улыбка, мягкий характер — использованы слизким начальником. это не то, чего микки искал, вовсе. глупо, — сказал голос терри в голове. — абсолютно глупо. какая твоя цель, а? расплакаться, как маленькая сучка, из-за йена галлагера перед человеком, который тебя обижал? смотреть в глаза человеку, чьё мнение тебе даже не важно? на что ты надеялся, а? глупый? тупая сука. маленький пиздюк. в автобусе обратно из тюрьмы кариба, прижав лицо к холодному стеклу, слушая, как отец в голове ругал его, он понял… он вёл себя как настоящий пиздюк. пошёл к кэшу карибу. чего он ожидал? кариб никогда не мог постоять за себя. кроме случая, когда выстрелил в микки, кариб не мог противостоять ему. конечно, встреча в тюрьме была хорошей попыткой, но всё, что она оставила — горькое чувство по отношению к йену, что йен вынужден жить с этим влиянием всю жизнь. и разве это не было, блять, глупо? что он переживает за йена галлагера? разве это не самая тупая, пиздюковая хуйня… и тогда он понял. он никогда не должен был идти к кэшу карибу. он должен был сразу применить тяжёлую артиллерию. зачем идти к кэшу карибу, если можно сразу к тому злому голосу в голове? зачем кариб, когда есть человек с куда большей ненавистью, чем кариб вообще способен представить? зачем кариб, если есть кто-то, кто даст именно тот вид унижения, который он ищет? в ретроспективе, кариб был плохой идеей. пора было идти к терри.