Etherized Against the Sky

— угх — сказал микки вслух, может, чересчур громко, потому что несколько других учеников осторожно обходили его стороной, бросая настороженные взгляды. галлагер моргнул на него, почти невинно, стоя рядом с шкафчиком микки. — серьёзно? — сказал микки. галлагер открыл рот, но микки перебил: — нет, не отвечай, это было, блять, риторически. — рад видеть тебя снова в школе, — сказал галлагер. — ты пропустил всю первую неделю семестра. — да похуй, — сказал микки. — я хотел бросить школу, но начальник ебаный не дал. не вижу смысла туда ходить. — он может помешать тебе бросить школу? микки не хотел обсуждать долгий разговор со стрикландом. опущенные уголки рта стрикланда, когда микки говорил о работе уборщиком в метро полный рабочий день, с нормальной зарплатой и удобным графиком. вздёрнутые ноздри стрикланда, когда тот говорил о том, что «почти там» и «не дать разрыву разрушить всю жизнь», что звучало для микки как бред. особенно он не хотел говорить о сделке со стрикландом — микки продолжал бы ходить в школу в обмен на отказ от встреч ан. на встречах без игги было одиноко и ужасно; он посетил две, сидя рядом с пустым серым стулом, вспоминая не с ностальгией, а с болью, как игги рассказывал о детстве, о тяжёлых моментах, о тех временах, о которых микки не хотел думать. единственный раз, когда игги говорил о лоре, умудрился выдавить всего две фразы: «она меня не любит. больно». да, микки не вернётся туда, но это часть соглашения, позволяющего оставаться в групповом доме; стрикланд якобы подвергался критике за то, сколько милковичей ему «сошло с рук». — бросить школу сейчас нельзя, — сказал стрикланд. — тебя переведут. мысль пугала микки. офис стрикланда стал чем-то вроде оазиса, а групповой дом — единственной точкой стабильности в жизни. он не хотел, чтобы это менялось. (и, честно говоря, одна мысль о том, что он может разочаровать стрикланда, превратилась в страх. может, он и не хотел в этом признаться, но если стрикланд попросит о чём-то, микки, вероятно, сдвинет землю, чтобы это случилось.) микки не хотел, чтобы люди знали, как сильно он зависит от стрикланда. и как легко стрикланд в последнее время мог убедить его в чём-то. ( — хорошо, — сказал стрикланд, усаживая свои глупые очки на свой глупый лысый нос, — ты больше не будешь ходить на ан. теперь, когда это решено и ты записан на предметы, я подумал… — нет, — немного настороженно сказал микки, — вам реально стоит перестать так делать. стрикланд решительно пододвинул бумагу. — что думаешь об этом? микки отказался смотреть на лист. — о чём думаю? — сказал он, не опуская взгляд, просто чтобы побесить. стрикланд поднял брови. микки посмотрел вниз. это была листовка курса в общественном колледже. хуже всего — курс назывался «введение в основы искусства». — вы издеваетесь, — микки вернул бумагу стрикланду, скрестив руки. — я сказал, что хочу бросить школу, а вы пытаетесь уговорить меня записаться в колледж? — я бы оплатил, — упорно сказал стрикланд. — если это тебя волнует. ты того стоишь, микки. микки пытался не радоваться, просто сжал губы, подавляя удовольствие в груди. взгляд мельком упал на доску стрикланда, где до сих пор висела его тупая контрольная по математике. затем снова посмотрел на листовку. — но искусство? разве не логичнее математику взять? — конечно, — сказал стрикланд, — хорошее предложение. тогда запишем тебя на оба курса. — подождите, — микки почувствовал себя обманутым, — я не соглашался! — знаешь, есть профессии, где соединяются математика и искусство, — задумчиво сказал стрикланд. — блять, какие? — архитектура, — стрикланд поднял руку, считая пальцы, — дизайн видеоигр, веб-дизайн, преподавание, инженерия, графический дизайн… — стоп, стоп, — микки. — вы думали об этом, да? ах сукин сын. стрикланд улыбнулся и пожал плечами, почти ангельски. — я бы никогда, — сказал он спокойно, уголки рта дёрнулись, и микки покачал головой, пытаясь сдержать улыбку. блять. ) в ответ галлагеру микки пожал плечами. — он мой начальник, — сказал он, как будто это объясняло всё. стал набирать комбинацию в замке, пропустив цифру 23, и снова обнулил замок. галлагер либо не заметил, либо промолчал. — что сегодня собираешься делать? — дружелюбно спросил галлагер, прислонив плечо к шкафчику рядом с микки, фактически блокируя доступ к нему. хотя никто бы и не пытался — люди всё ещё осторожно обходили, бросая взгляды и перешёптываясь. микки фыркнул. — зачем спрашиваешь, блять? — подумал, могу проводить тебя домой, — сказал галлагер. микки на мгновение перестал открывать шкафчик, просто чтобы глянуть на него. — во-первых, я не какая-то дама из 1850-го, за которой ухаживают. во-вторых, я не хожу пешком, у меня проездной в метро, как у нормального человека. в-третьих, ты никогда не проводил меня домой, чего ты вообще? — ты провожал меня, — тихо сказал галлагер. — я думал, что теперь моя очередь. — я провожал тебя, потому что ты пиздюк. рыжий. просишь, чтобы тебя избили, — соврал микки. снова принялся открывать шкафчик, сосредоточившись, чтобы закончить разговор. — моя очередь доказать кое-что, — продолжил галлагер, будто микки не говорил. — в прошлом году ты пытался всё исправить, и я не понимал полностью. теперь моя очередь. — нет, — сердито сказал микки. открыл шкафчик и начал засовывать книги. — нет? — мне не интересно, галлагер. не интересно… хочу, чтобы между нами было равенство. бля, я хотел, чтобы было равенство. ты мне ничего не должен. не о том шла речь. не хочу, чтобы ты чувствовал себя… меньше, наверное. — закончил, захлопнув шкафчик сильнее, чем нужно. — блять, хватит говорить об этом, это глупо. всё кончено. галлагер кивнул, с тем упорством и решимостью в лице. микки узнал это. — ладно, — легко сказал галлагер, — значит, всё кончено. на какую станцию идёшь? — ты что, глухой? — да, слышал, — махнул рукой галлагер. — но нет ничего плохого, если я проведу тебя до станции, да? — галлагер… — микки не знал, как закончить. выдохнул через нос. — блять, ладно. красная линия. после школы иду к колину. у него новый кот. — колин завёл кота? — галлагер шагал рядом, люди всё ещё старались обходить, но теперь меньше, так как они шли по главному коридору. — я думал, у него собака. — да, и собака тоже есть. но в приют подбросили уродливого кота, и он не смог устоять. — что думает игги? — не знаю, — микки пытался звучать легко, хотя не чувствовал этого, — с рождества его не видел. — а вы не в одном групповом доме? — да, но он исчез, — ответил микки. — никто не знает, где он был. — блять, — сказал галлагер. микки отвернулся от его сочувственных глаз. — бля, кошмар. — ээ, — микки пожал плечами, хотя да, это было ужасно. он всё ещё злился и чувствовал себя преданным после рождества, но теперь это превращалось в тревогу и отчаяние. факт, что игги всё ещё отсутствует, плохо для него и его трезвости. — чем занимался последнее время? — спросил галлагер, когда они вышли на тротуар и лавировали между людьми. теперь никто не пытался их избегать. после извилистого пути они наконец дошли до лестницы к метро, слегка толкаясь. микки удивил сам себя честностью. — пытаюсь уравнять свои лекарства, — сказал он. — им постоянно приходится подстраивать дозу, потому что невозможно с первого раза попасть точно. — уравнять? а что происходит, если не ровно? нуй была в ужасе, когда микки рассказал о визите к карибу, о мыслях до и после. — микки, — сказала она, не свойственно вставая рядом на диван, — сертралин может вызывать суицидальные мысли и усиливать депрессию. мы это проходили. я знаю, что у тебя есть склонность к саморазрушению, но, может, это не полностью от тебя? она была так расстроена, что микки не рассказал о визите к терри. он не хотел, чтобы она пыталась его отговорить. поэтому позволил ей корректировать дозу, обсуждали возможность полной смены лекарства. — побочные эффекты, — сказал микки галлагеру, отгоняя мысли о нуй, карибе и терри. — всякая гадость, если не осторожен. — какие именно побочные эффекты? — спросил галлагер. они приложили карты к считывателю и прошли через турникет, ни один не остановился до платформы. микки понял, что галлагер, похоже, собирается ехать с ним. вздохнул. что делать, сказать парню выйти после оплаты? теперь ничего не поделать. — утомляемость, — сказал микки. — о, ещё странно, иногда немного мочи вытекает из хуя. я даже не замечаю, пока не пойду в туалет и не вижу пятно на трусах. галлагер запрокинул голову и рассмеялся. микки впитал звук, успокаивающий. как солнце на пляже после дней серой бури; или как тёплый плед на плечах и кружка горячего кофе в руках. или что-то блять поэтичное. угх. микки нужно было вылезти из своих мыслей. — это так отвратительно, — сказал галлагер. — это даже в школе бывает? — бывает везде, — сказал микки. — не так, что я какой-то кран, ага? не выгляжу мокрым и на джинсы не протекает. но расстегнёшь штаны — и бля, пятно. сколько оно тут уже? — и это нормально? — нуй — моя терапевт — сказала, что это одна из редких побочек. мне просто повезло, видимо. она думает, если продолжать корректировать дозу, со временем пройдёт. галлагер с удивительно серьёзным лицом сказал: — или можешь просто начать носить подгузник. — иди нахуй, — засмеялся микки и дал галлагеру по руке. тот отшатнулся, улыбка треснула. поезд грохотал на станцию, а галлагер кричал сквозь шум: — можешь взять подгузники лиама. вы почти одного роста, влезешь. — ты такой мудак! — крикнул микки. когда двери открылись, он попытался скрыть улыбку, чуть наклонив голову и забегая в вагон. — подожди, — крикнул галлагер слишком громко прямо в полупустом вагоне, — если твой хуй протекает, значит, он сломан? какие последствия? женщина лет пятидесяти с пятнистым стальногряжевым волосом и пуховиком цвета мармелада ахнула. обвила себя курткой, глядя на двух мальчиков, которые держались за поручни вместо того, чтобы сесть. микки обратился к ней напрямую: — я всё ещё могу нормально ебаться, — сказал он. — мой хуй не сломан, тётя. — молодой человек, — ахнула она, рука полетела к сердцу как в карикатуре. галлагер с помощью локтя, удобно из-за поручня, сдерживал смех. в конце вагона два мужика лет тридцати перешёптывались, кидая взгляды на микки. микки начал цитировать терапевта, используя термины побочек. — не поймите неправильно, — сказал он женщине, галлагер подбадривал смехом, — эректильная дисфункция — реальная угроза. понос и расстройство желудка тоже. но мой зад не сломан. — микки, — сказал галлагер, голос будто упрёк, но больше похоже на смешок. улыбка дурацкая, поезд слегка качнулся, микки чуть не упал. похоже, причина не только в поезде. — извините, так с женщиной говорить нельзя, — сказал один из мужиков. наклонился через стойку, чтобы встретиться глазами с микки. рядом приятель кивнул. — уважение имейте. — эй, мудак, — сказал микки, — она, похоже, переживает за мой хуй. я просто сообщил, что он в порядке и готов к делу. — и зад тоже, — добавил галлагер, рот дёрнулся. мужики не оценили. встали и пошли к ним по вагону, остановились лишь, когда поезд с визгом тормознул, и они пошатнулись. — пошли, — сказал галлагер, дёргая микки за руку. — это не наша станция, — сказал микки, но последовал за галлагером, показывая средний палец уезжающим мудакам. — подождём следующего, — сказал галлагер. так они и сделали, заняли полумёртвую скамейку и устроились ждать. микки вытянулся и раскинул ноги, занимая место на двоих, тогда как йен сидел чуть приличнее. йен рассеянно рассказывал ему, что они никак не могут найти фрэнка, и что в последний раз он выглядел слегка больным, что казалось микки странным, потому что на рождество фрэнк выглядел не так уж плохо. хотя, с другой стороны, микки тогда не особо приглядывался к алкоголичному патриарху. потом йен переключился на историю про карла, одну из тех типичных галлагеровских историй, которые становятся до такой степени запутанными, что за ними сложно следить. этого хватило на поездку и прогулку, и они уже почти дошли до квартиры колина, когда микки понял, что йен, похоже, собирается проводить его до самого дома. — мы почти у его квартиры, — сказал он, остановившись перед домом колина. — круто, — сказал йен, с любопытством глядя вверх на дом. — я могу познакомиться с его собакой? как думаешь, колин будет против? может, я против, подумал микки, но вслух ничего не сказал. он просто пожал плечами и ответил: — колин, наверное, не будет. — ну давай узнаем, — сказал йен. они поднялись по пропахшей травкой лестнице до квартиры колина, куда микки постучал. дверь почти сразу открыл колин, выглядящий измотанным. — о, спасибо тебе, господи, — сказал колин. он сунул брузер микки на руки — собака сразу начала извиваться, как скользкая рыба. потом колин вложил поводок брузер в руку йена, словно даже не удивившись его присутствию. — у меня тут проблема с кошачьей блевотиной. а брузер надо посрать. она как часы. ведите её быстро, а то обгадит тебя. и он захлопнул дверь перед их носом. — мило, — сказал йен, когда они стояли у маленького пятачка травы рядом с домом колина. микки держал зелёный пакетик для говна, оба наблюдали, как брузер обнюхивает лысое пятно в газоне. — именно так я и думал провести свой вечер. — тебе хотя бы не надо это подбирать, — проворчал микки. — она хоть и мелкая, но срать может капитально. не знаю, чем колин её кормит, но блять. они наблюдали, как брузер наконец присела. — она вообще-то довольно милая собака, когда не занимается своими делами, — заметил йен. — не используй слово милая, — автоматически сказал микки. потом он нагнулся, зачерпнул кучу и завязал пакет профессиональным узлом. — почему? — так только бабы говорят, когда видят что-то красивое, — сказал микки, повторяя то, что его отец говорил ему тысячу раз. йен дёрнул брюизер за поводок, и они двинулись обратно к квартире колина. — не будь странным, чувак. — и как я по-твоему должен её называть, мик? сказать что-то типа: о, это приятной внешности собака? да брось, звучит тупо. она милая. — она не милая, — громко сказал микки, когда колин открыл дверь. колин посмотрел на микки так осуждающе, что казалось, воздух дрогнул. — это ты сейчас не про мою собаку, надеюсь, — сказал он, забирая брузер и намеренно не принимая у микки пакет. микки и йен вошли внутрь, йен довольно любопытно оглядывался вокруг, а микки пошёл на кухню выбросить пакет. через секунду он услышал, как йен говорит нарочито нейтральным тоном: — вау… это… это… хорошая… кошка, колин. микки высунул голову из кухни как раз в тот момент, когда колин подхватил, наверное, самую уродливую кошку на свете. трёхлапую, без глаза, как он и говорил. усы торчком, чёрная шерсть свалялась, хвост кривой… абсолютный кошмар. — это нун, — сказал колин. — я бы дал тебе подержать, но она очень пугливая. только недавно начала позволять мне её брать. — это чудовище ебаное, — сказал микки. — да, — умильно сказал колин, — уродина, и всё равно красивее моего тупорылого брата, да, нун? йен занял место на диване, пока микки обдумывал, стоит ли спорить, кто красивее — он или кошка. — похоже, у тебя всё идёт неплохо, — заметил йен. колин включил телевизор. на экране шла пила. брузер с тяжёлым выдохом запрыгнула рядом с йеном, а колин занял оставшееся место. микки досталось складное кресло. — да, не знаю, как буду содержать двух малышей, — сказал колин, — но попробую. лоис — это моя девушка, у неё охуенно красивые сиськи — думает, что для меня это пока слишком, но я справлюсь. — а что ты делаешь днём, когда тебе на работу? — лоис иногда может забежать днём, — сказал колин. — брузер приучена к клетке, а нун гуляет сама по себе. — неплохо, — сказал йен. — ага. слушай, ты же свою семью любишь, да? как они? губы йена дрогнули. — у них всё неплохо. фиона серьёзно встречается со своим парнем. — это хорошо или плохо? — спросил колин. он закурил сигарету какой-то марки, которую микки не знал, и запах сразу заставил микки позавидовать. он всё ещё пытался не курить. держался уже три месяца, что удивительно. после паузы, бросив взгляд на микки, будто проверяя его реакцию, йен закурил тоже. — не знаю, — сказал йен, выпуская дым из ноздрей. слава богу, он курил не ньюпорты. микки не смог разобрать марку на пачке, но там была синяя полоска. — парень вроде мудак, но ей подходит. — а, неплохо, — сказал колин. — как твой брат-мудак? — лип… он вроде норм. его девушка родила ребёнка от другого и потом уехала из города. мы не знаем, где она. — да, бывает херово, — сказал колин. микки скривился: что, с колином такое когда-то случалось? — он и мэнди будто собирались что-то замутить, — сказал йен. его взгляд на секунду задержался на микки, затем вернулся к колину. — но всё как-то сдулось. после всей херни с карен, после универа, да и у мэнди своих дел полно. колин усмехнулся. — мэнди прыгает по галлагерам, да? — что? — ну, сначала ты был её парнем, а теперь она чуть не закрутила с липом? хотя, может, мне стоит сказать, что это ты прыгаешь по милковичам. щёки йена порозовели. — мы с мэнди не были прямо… колин отмахнулся. — я не хочу знать, чем вы с моей сестрёнкой занимались. это пиздец мерзко. ну так что, мэнди и лип? — недолго, — сказал йен. — но у неё там что-то есть. какой-то хорошенький северянин. — что? — сказал колин. — норт-сайд? — ну да, — сказал йен. — её приёмная семья же там живёт. ты не знал? колин фыркнул. — чувак, ты знаешь, что мэнди не хочет иметь с нами ничего общего. я попросил у сильвии её номер, знаешь? а сильвия сказала нет. мэнди попросила никаких контактов. удивлён, что она вообще согласилась на рождество. — это была моя идея, — немного тише сказал йен. — да, я понял, — сказал колин, его голос стал серьёзнее. он затушил сигарету, почесал брузер за ухом и убрал руку. он не стал продолжать тему. они посмотрели пилу, потом пилу 2, пока микки не начал нервничать из-за комендантского часа. он пару раз проверил часы, не желая заканчивать вечер, но понимая последствия, если опоздает. голова йена была чуть наклонена, словно он что-то слушал. микки в основном отвлекали крики и кровь на экране, и он не особо обращал внимание на квартиру. но что-то привлекло внимание йена. — эй, колин? что это за звук? колин тут же стал выглядеть подозрительно. он нервно заёрзал, переминаясь, взгляд метался по комнате, не задерживаясь на йене. — что? — спросил он нарочито непринуждённо. — какой звук? — что-то вроде… скрипа? царапанья? — я ничего не слышу, — слишком быстро сказал колин. микки резко взглянул на него, и колин распахнул глаза, будто пытаясь изобразить невинность. получалось плохо — выглядел так, будто он упоролся. он улыбнулся, просто обнажив зубы. — откуда идёт? — спросил йен. — я ничего не слышу! — настаивал колин. — да нет, я тоже слышу, — сказал микки. — это из твоей спальни? — эм, нет, это… это моя кровать. она скрипит. — твоя… твоя кровать скрипит? — спросил микки, брови у него полезли на лоб. рядом йен уже едва сдерживал улыбку, губы дёргались, он прикрывал рот ладонью, чтобы скрыть смех. — да, — сказал колин. — да, моя кровать. да. сидишь на ней — она скрипит. — колин… ты сейчас не сидишь на своей кровати. — но я могу сидеть на своей кровати, — сказал колин. — это вполне может блять произойти. я могу сидеть на своей кровати. — блять, колин, — сказал микки, теряя терпение. он поднялся и распахнул дверь в спальню. за спиной у него колин протестующе взвизгнул, голос взлетел от паники. микки сразу нашёл источник звука. — что за херня, колин! колин протиснулся за ним, переминаясь с ноги на ногу и заламывая пальцы. йен зашёл спокойнее, заглядывая через плечо колина. — что, — сказал колин, решив, видимо, до конца держаться версии своей невиновности. когда микки ткнул рукой в хомяка, мечущегося по клетке, колин чуть громче обычного выдал, — а, это? я тебе не говорил? — откуда у тебя ебучий хомяк, колин? — э. э, он не мой? да. да, он не мой. я, э, сижу с хомяком? — ты это у меня спрашиваешь или утверждаешь? колин подумал секунду-другую, затем осторожно выдал: — утверждаю? микки шумно выдохнул. — правда? и для кого ты, блять, сидишь с хомяком? — э, — сказал колин и огляделся, словно искал вдохновения. — э. бед… бед…ри. бедри. барри! я сижу с хомяком для своего друга барри. йен выскочил из комнаты — слишком уж громко и яростно смеялся, лицо перекосило от смеха. — барри, — сказал микки плоским тоном. — ну ладно. и как зовут этого хомяка? — торпедо, — моментально сказал колин. — так. ты уверен, что это не ты его так назвал, колин? — нет. нет, не я. барри охуенно имена придумывает. у него имена, блять, классные. прям подходит хомяку, чувак. — колин, заткнись нахуй, — сказал микки. из соседней комнаты всё ещё слышался смех йена, и микки чувствовал, как у него самого начинает трескаться суровое выражение лица. — знаешь что? — сказал колин раздражённо, — ты просто, блять, завидуешь. — чему? — я ебу знаю чему. тому, что у торпедо яйца больше, чем у тебя! — у этого хомяка яйца не больше, чем у меня! — да, больше! — нет, блять — нет, нахер, я не собираюсь влезать в этот ебучий спор. всё тело этого хомяка — размером с одно мой яйцо! — и что с твоими яйцами не так, блять! — выкрикнул колин, взмахнув руками. — это ненормальный размер, нахер! йен, дёргаясь от смешков, высунулся обратно в комнату. — он прав, если что, — сказал он. — это бы точно вызывало вопросы. — да пошёл ты, — сказал микки, ткнув пальцем в колина, — и ты особенно пошёл! — добавил он, глядя на йена. — ты же сам нам говорил, что не уверен, что потянешь двух животных, — заметил йен, внося немного здравого смысла. колин вздохнул. — да. лоис пока не знает про торпедо. она меня нахуй освежует, когда узнает. это последнее животное, которое я заведу, честно. микки покачал головой, потом ещё раз — уже медленнее. — я даже не знаю, что, нахуй, сказать. — впервые, — фыркнул колин. теперь он уже не парился и вернулся в гостиную, где на экране хлестала кровища из пилы. брузер высунула голову из-за спинки дивана, розовый язык вывалился наружу, и колин поправил чёрный бантик у неё на ухе. микки толкнул йена, проходя мимо — просто чтобы стереть с его лица эту улыбку чеширского кота. но не помогло. микки вздохнул в пространство: — думаю, мне пора, нахуй, валить. — почти комендантский, — сказал колин добродушно. он поплёлся на кухню, начал открывать шкафы, пока не нашёл банки и консервы. что-то себе бормотал, перебирая их. вечер двигался дальше. йен попросил показать, где туалет, и микки махнул на дверь. он смотрел, как та захлопнулась за йеном. микки решил воспользоваться моментом и поговорить с колином наедине. он осмотрел брата, отмечая его спокойное лицо и расслабленность. потом сказал как можно небрежнее: — думаю навестить батю. колин как раз накладывал влажный корм нун, которая нетерпеливо хлестала хвостом. он застыл на миг, обдумал услышанное, и продолжил накладывать. — ну окей, — сказал он. — типа да, можешь. — да? — да. это тупо, ты пожалеешь, и ты официально станешь самым тупым милковичем, но да, сходи к бате. — да ладно, — сказал микки. — не так уж всё будет плохо. — слушай, — сказал колин и с грохотом поставил банку. — я тебе честно скажу, ладно? даже игги сказал, что я лучше всех из нас. и знаешь почему? — потому что у тебя собака? — нет, — сказал колин. — потому что я не бегаю ни за одним из них. я не продолжал видеться с мамкой после того дерьма. и я вообще не собираюсь видеть отца снова. даже когда он выйдет. я, нахрен, закончил. всё. — окей, — сказал микки раздражённо, — или, может, ты лучше всех потому, что они тебя любили больше остальных? брови колина взлетели. — да? — тихо сказал он — слишком тихо для себя обычного. — ты думаешь, он меня когда-то любил? ты забыл, как он со мной обращался? он точно не брал меня играть в мяч, уж это сто пудов. и не тряси головой, я не говорю, что он с тобой хорошо обращался. он ни с кем из нас так не обращался. но не делай вид, что мы с джоуи не ловили от него хуже всех. мы же блондины. сложно делать вид, что любишь детей, которые вообще на тебя не похожи. — игги доставалось хуже, — сказал микки, потому что это было правдой. — может быть, — сказал колин медленно. — значит, он получает награду за самую хуёвую жизнь. или мэнди должна получить, потому что… ну, ты знаешь. или джейми. мы что, будем тут соревноваться? давай. ты получаешь пять грустных баллов за то, что батя держал тебя под водой в бассейне рамиресов, пока ты не вырубился, а я получаю десять грустных баллов за то, что он мне ключицу сломал, въехав машиной. как будем считать тот момент, когда батя сказал тебе, что гордится тобой после того, как ты впервые снюхал дорожку? похлопал по плечу, как папки на тв. это уже счастливые баллы? микки скрестил руки и промолчал. — да, — сказал колин. — давай не будем в это играть, ладно? всё это ебанина. просто ебанина. хочешь сходить — сходи. твоё дело. если тебе есть что ему сказать — скажи, блять. но ты же знаешь, он всё испортит. он всегда всё портит. — я не знаю, — сказал микки. он покачал головой. — я не знаю, блять. колин шумно вдохнул носом. потом резко сказал: — мне звонил маркович. — что? — да. знаешь священника майклза? моего биологического отца. которого я никогда не видел. — да? — его переводят в батин тюремный блок, — сказал он. — я никогда его не увижу. потому что когда батя узнает… ну да. сам понимаешь. и знаешь что, мудак? мне норм. он мне нахрен не нужен. можно миллион вещей ему сказать, но ни одна, блять, не поможет. у меня есть собака, кот, хомяк и девушка. моя девушка очень классная. я буду заниматься этим. может, и тебе пора заниматься правильными вещами. — отъебись, — сказал микки, без злости. он просто не знал, что ответить. — если ты туда пойдёшь, — сказал колин, лицо серьёзное, освещённое тусклым светом, — только не рассказывай мне об этом, ладно? я заебался. смотреть, как вы с игги просто… блять, будто каждый раз, когда у вас всё хорошо, вы должны это засрать максимально тупым способом. ты вообще думаешь, что это… ну, что это нихрена не честно? типа, я вот думаю навестить батю. чего нахуй. да, иди. но когда будет хуёво — не рассказывай. достало. микки открыл рот, потом закрыл, лишь пожал плечами. колин фыркнул, будто другого ответа и не ждал, и вернулся к корму. в комнате повисла густая, вымотанная тишина. потом колин швырнул ложку, та звякнула об тарелку. нун подпрыгнула, сиганула со стойки и пулей унеслась в спальню. — ты такой ебаный мудак, — сказал колин, ткнув в него пальцем. — я, блять, забочусь о тебе, понимаешь? — да, — сказал микки. он чувствовал, как осанка будто сжимается — как будто его постепенно стачивает усталость колина. — тогда перестань быть мудаком сам к себе. это, нахуй, пытка для меня. пиздец. — извини, — сказал микки, голос непривычно тихий. он не осознавал… он вообще не думал о том, что это может как-то ударить по колину. он правда думал, что скажет о визите к терри, а колин — что? — поддержит? скажет, что это даст ему успокоиться, или что? — да-да, — сказал колин, оттаивая. — ну всё. скажи йену, что можно вылезать из толчка, и валите. стрикланд вам вставит, если вы приплетётесь поздно. как по команде дверь ванной открылась, и йен вышел. на взгляд микки он лишь пожал плечами. — дверь тонкая, — сказал он без капли стыда. они шли до станции вместе, помахав колину на прощание. микки был погружён в свои мысли, галлагер спокойно переносил тишину. когда они ждали поезд — микки до группового дома, галлагер на другую линию — галлагер сказал: — колин, вообще-то, прав, знаешь. навещать твоего отца, наверное, не лучшая идея. микки передёрнул плечами. он видел, как подъезжает его поезд. — э, отъебись, — сказал он. — это не моё дело, — произнёс галлагер тоном, который ясно намекал, что он собирается продолжить мысль. — правда не твоё, — согласился микки, не дав ему продолжить. поезд со скрежетом остановился перед ними, на секунду заглушив обоих. — микки… — сказал галлагер. двери зашипели, открываясь. микки повернулся и слегка толкнул его кулаком в плечо. — отъебись, йен, — сказал он. — я буду в порядке. увидимся в школе, ладно? понадобилось три остановки, прежде чем микки понял, что назвал йена по имени.

___

— ты уверен насчёт этого? лицо галлагера было напряжённым и вытянутым, руки вцепились в руль так сильно, что побелели пальцы. микки был готов ехать в тюрьму на автобусе, как любой нормальный чикагец, навещающий своего батю-еблана, но галлагер настоял на том, чтобы подвезти его, когда узнал. микки смутно подозревал, что джиммистив дал им машину — возможно, украденную. микки было всё равно, так же как и то, что у галлагера, скорее всего, нет прав. — нет, — сказал микки коротко и честно. — если ты, блять, передумал везти меня… — нет-нет, — заторопился галлагер, слова высыпались так быстро, что почти спотыкались друг о друга, — нет, я просто… я просто удивлён, ты реально это делаешь? ну, колин был прям против. да, был. вот почему микки и собирался ехать на автобусе, не сказав колину, в это хмурое субботнее январское утро, когда серое небо давило, будто бетонная плита. было чудовищно холодно, настолько, что даже печка, выкрученная на максимум, не могла окончательно прогнать онемение пальцев. микки всё прижимал ладони к воздуходуву, тщетно пытаясь согреть руки-ледышки. галлагер тоже был закутан в слои, в своём тупом синем пальто с оранжевой подкладкой и растрёпанным зелёным шарфом, который показался микки знакомым. возможно, это вообще его шарф, но признавать этого он сейчас не хотел. колин был против. стрикланд был бы против — поэтому микки ему и не сказал. нуй была бы против — наверняка усадила бы микки и заставила проговорить его желание увидеться с отцом. пацаны из группового дома сказали бы, что это тупо; у многих из них был негласный пакт никогда не навещать родителей в тюрьме — результат тяжёлых ночей после таких «воссоединений». галлагер явно был против, но молчал, боясь спугнуть и без того раздражённого микки. он шёл по тонкому льду. и всё же микки видел, как тот беспокойно прикусывает губу, пытаясь скрыть тревогу, пока они приближались к тюрьме. микки не мог вспомнить ни одного человека, который бы сказал, что это хорошая идея. бля, даже микки так не думал. так зачем он это делал? вопрос мучил его. он смотрел в окно на бесплодный зимний пейзаж. на земле лежал блестящий снег — тот самый, который подтаял, а потом снова замёрз, типичный бесконечный январский снег. его ебанутый учитель английского наверняка бы сейчас завёл шарманку про символизм. тупо. — зачем ты это делаешь? — тихо спросил йен, его дыхание вырвалось в холодный воздух белым облачком, эхом отражая мысли микки. — хуй его знает, — сказал микки. он сам не понимал. лекарства выровнялись, он прервал тот минусовой цикл, в который скатился после рождества, он даже сходил к карибу и дельно увидел, как выглядят тюремные визиты на самом деле — и не так, как он ожидал. нитки мыслей были гордиевым узлом, и к моменту, когда они добрались до тюрьмы, они не распутались. йен — блять, галлагер — высадил его у входа. сам поехал парковаться. микки вошёл, нервный и на взводе. тюрьма терри была строгой. пришлось заранее заполнить бумаги, чтобы попасть в список разрешённых посетителей. потом ему сообщили о дресс-коде. микки нервничал, проходя через охрану, словно кто-то точно решит, что его ботинки не по правилам или ещё что-то долбоёбское. он теоретически знал, что в тюрьмах есть дресс-код, но впервые реально боялся, что его развернут. терри был за стеклом — какое счастье. микки боялся, что его приведут в общий зал с длинными столами и охранниками у дверей. но нет — он сидел в кабине, перегородки между заключёнными были высокими. микки ждал долго, будто вечность, разглядывая отпечаток ладони на стекле. если бы он сидел в малолетке, попытался бы галлагер приложить ладонь с другой стороны? боже, надеется, что нет. из-за высоких перегородок он не увидел, как терри вошёл. просто вдруг терри плюхнулся на стул напротив. и вот все привычные эмоции накрыли: вспышка страха — терри выглядел раздражённым; курчавый, бесполезный комочек надежды, что разговор может пойти в правильное русло; и глухая тоска от одного вида его лица. микки осторожно поднял трубку. терри сделал то же. — какого хуя ты пришёл? — рявкнул терри в трубку, усмешка исказила морщинистое лицо. микки отметил, что волосы у него начинают седеть. микки приподнял бровь, пытаясь изобразить уверенность. — не могу навестить, блять, собственного отца? терри фыркнул. — ага, а то ты часто навещал за этот год. выкладывай. что надо? — просто… дохуя всего происходит, ладно? — сказал микки, чувствуя, как возвышаются его защитные стены. плохая идея. терри покачал головой. — да, ронни меня держит в курсе. что, пришёл поплакать из-за того, что мамка дала тебе по носу? пиздюк. у микки на секунду остановилось сердце. но раз терри не продолжил, он медленно спросил: — ронни сказал, почему она ударила меня? — какая нахуй разница? что я говорил вам всем? уважай мать. она может быть ебанутая, но она тебя родила. — ясно, — сказал микки. — ронни… что он ещё рассказывал? терри скривился, как будто микки тратил его драгоценное время. это чувство поражения медленно поднималось внутри микки, будто холодная вода. кто так себя ведёт, когда его сын пришёл в тюрьму? кто делает вид, что разговор — обуза? кто морщится, будто ему мешают жить? — мэнди, — сказал терри с презрением, — типа в какой-то приёмной семье. этот долбоёб не может узнать где. я ему сказал вытянуть её оттуда и заставить поговорить с копами. прикинь, она реально стуканула на меня. нажралась и начала нести копам ебанутые байки. микки медленно кивнул. — лоре то же самое сказал, — продолжил терри. — лора всегда была тупой сукой. между нами… в ту ночь могло быть и кое-что ещё. — он подмигнул, и микки усилием заставил себя не отшатнуться. реакция была выдрессированная: не реагируй, иначе терри взорвётся. — сам знаешь, мик. таковы уж мужчины. мы, милковичи, горячие. — он расхохотался, и микки заметил новые вставные зубы, заменившие старые металлические пломбы. — кровь кипит, ты же знаешь. ты мой сын, небось уже ебёшь всех подряд. — эм… да, — сказал микки. — дохуя… да. — но мать уважаешь, — сказал терри. — как я сказал, тупая и сломанная, но мать уважай всегда. сестру тоже. хоть она и пошла по стопам твоей мамки. — ага. — эй, ты не знаешь где мэнди? может, помогла бы этому ебучему ронни, долбоёбу. — не. она со мной уже год не разговаривает. терри покачал головой. — мэнди всегда рвалась свалить. сам никогда, блять, этого не понимал. саут-сайд — дом, понимаешь? мы там короли. нахуя съёбывать от хорошего? нахуя бросать всю семью? — не знаю, — сказал микки. пот выступал на шее. он и так знал, что приходить сюда — ошибка, но близость к терри вызывала почти физическую, инстинктивную реакцию. будто ледяная рука легла на горло, перекрывая любые слова, которые пытались вырваться. чувство провала распухало, перемешанное с раздражением и вялой тревогой. прошёл целый год. целый год без терри, без той самой дрожи, что терри приносил с собой. время и расстояние смягчили микки, заставили забыть, насколько парализирующе-ужасным мог быть терри. между ними было стекло, а микки всё равно боялся сказать что-то не то. — короче, — сказал терри, видимо, окончательно втянувшись в разговор, раз уж мысли о мэнди он откинул, — тут, блять, тухляк полный. у меня подагра, ты в курсе? всегда думал, что это болезнь богачей, но, оказывается, пиво ебашит по суставам так же. большой палец ноги весь распух, ходить нихуя не могу. парни теперь прикрывают меня. не хочу, чтобы какой-то педик на меня напал. — он снова заржал. смех у терри был удивительно заразительный, он откидывал голову назад, будто приглашая всех разделить его омерзительные шутки. микки поймал себя на том, что у него губы дёрнулись вверх, что из него вырвался смешок, даже когда в желудке что-то скручивалось. даже когда он думал о том, как отец его назовёт, когда узнает правду. омерзительно, неизбежно, микки чувствовал, как его снова затягивает в орбиту терри. терри приносил страх, но он был его отцом, и микки не мог избавиться от врождённого желания угодить сидящему перед ним мужчине. — как твоя мать? — спросил терри, отдышавшись и вытерев соплю, что начала стекать из носа. — ты, блять, заботишься о ней? — я стараюсь, — сказал микки. терри посмотрел на него, брови начали подниматься — будто он не верил. и какая-то инстинктивная штука в микки, это въевшееся желание понравиться терри, заставила его ляпнуть, даже не подумав вообще ни на секунду: — её священник вышел из тюрьмы. терри замер. пауза была плохой — пауза зверя перед прыжком. он вцепился взглядом в микки (микки сполз глазами к подбородку отца), и терри сказал гробовым тоном: — ты что, блять, несёшь, пацан? — поменялся с кем-то, — сказал микки. — в тюрьме держали не того. он уже давно на свободе. — как давно? — не знаю, — соврал микки. — давно. терри покачал головой. лицо начало кривиться от ярости. — вот же блядь, — произнёс он, голос зазвенел. микки заметил, как где-то позади дёрнулся охранник. — да, — сказал микки чуть быстрее, — но его снова поймали. — он опять, нахуй, выкрутится? — сказал терри. он, как всегда не умеющий держать себя в руках, выглядел так, будто сейчас долбанёт по стеклу пластиковой трубкой телефона. — нет, — сказал микки. он поднял взгляд. — вообще смешно, если подумать. его переведут в это место. терри снова застыл. микки видел, как злость медленно сползает с лица, сменяясь жестокой удовлетворённостью. — сюда, значит? — сказал терри, обдумывая. — хм. ну. теперь ясно, почему ты ко мне пришёл. я горжусь тобой, сын. принес мне хорошие новости. у микки расплылась улыбка. он не смог сдержаться. дыхание сразу стало легче, будто его отпустило. терри фыркнул и покачал головой. — не дождусь встретить эту сучку, — сказал он. — ну что, сын, — произнёс терри, голос у него стал теплее, чем микки вообще когда-либо слышал, взгляд почти ласковым, довольный этим маленьким подарком, что микки ему принёс, — как ты сам? микки чуть ли не расправил плечи. — да нормально всё, — сказал он. он открыл рот продолжить, и сразу застопорился. стоп. что он вообще может сказать отцу, что тот одобрит? отцу похуй на школу. отцу похуй на его работу. ему неинтересны братья, и уж точно он не захочет слышать про йена галлагера. микки попытался уйти на что-то нейтральное: — нас в группдом засунули, — сказал он. — не так уж хуёво, если честно. — да? — сказал терри. — вы с братьями рулите там, да? — ага, — сказал микки, хотя это было далеко от правды. он легко мог представить реакцию стрикланда, услышь он такое. — и наш надзиратель нормальный. — надзиратель, ха! — терри хлопнул себя по колену. — у тебя всегда с кличками хорошо было. надзиратель. нормально. — ага, — сказал микки, немного смутившись. никто не считал это настолько смешным. — слушай, ты его, наверное, знаешь. стрикланд? — о, блять! — терри снова запрокинул голову и расхохотался. — блять, да, знаю этого пацана. мелкий дохляк, жил через пару домов, пока лет в двенадцать не накачался. блять, его мама — самая горячая тёлка на улице была. работала официанткой, и мы с батей ходили к ней в закусочную и флиртовали. классные сиськи, мы их лапали. у неё была эта форма и юбка свободная, мы постоянно умудрялись её задирать. — терри улыбнулся воспоминаниям. — мы ей никогда не оставляли чаевых, потому что считали, что и так её развеселили. достаточно, чтобы она трахнула своего стрёмного мужа. зачем двойную выгоду давать? в груди микки что-то сдвинулось. радость от похвалы терри исчезла. вместо неё поднималось какое-то странное чувство защиты, эмоция, которую микки не умел толком распознать. когда стрикланд говорил о матери, в голосе у него появлялось тёплое, мёдово-мягкое звучание, морщинки у глаз углублялись от нежности. он рассказывал про её доброту, щедрость. микки помнил, как сидел в его кабинете, забыв на коленях книгу по самопомощи, пока стрикланд рассказывал о том, как его мать любила чернику, но терпеть не могла пироги. или как мать всегда сама стригла ему волосы, и только через месяцы они поняли, что у стрикланда алопеция. или как она помогала в женском приюте, и это вдохновило его выбрать свою профессию. стрикланд бы не хотел слышать это. стрикланду бы не понравился этот разговор. микки почувствовал, будто в груди тянут верёвку в разные стороны. на одном конце — терри, эмоции и страх, желание угодить. на другом — стрикланд, его доброта, его рука на затылке микки, когда тот задыхался. — да, этот стрикланд, сука, повезло ему, — сказал терри. — женился на горячей бабе, не знаю, как вообще провернул. недолго, правда, пожил. вскоре после свадьбы умерла. не помню как. микки моргнул. потом ещё раз, сильно. — если честно, я думал, он педик какой-то, — сказал терри. — странный, блять, пацан. за всё это время терри использовал те слова, которые микки ожидал — педик, тёлка, всё это. но… как-то уже не укладывалось в голове. что-то в нём не звучало так, как раньше. микки не чувствовал той самоненависти, которую ожидал. и не чувствовал той гордости, что накрыла его минуту назад. терри потянулся, оглянулся. — думаю, у нас ещё несколько минут есть, — сказал он, снова приложив трубку. — знаешь, вот в камере рядом со мной — о боже, ты бы надорвался, глядя на этого сисси. его крик — этот тоненький писк. — он спародировал. — как девка. да он и есть баба почти, если ты понимаешь, о чём я! микки смотрел на отца. у него рот выпрямился в линию. в ушах звенело. терри всё смеялся, откидывая голову. когда микки ничего не ответил, терри нахмурился. — что? — сказал он грубо. микки покачал головой, не понимая, что сказать. всё шло не так. он не ненавидел себя. внутри крутилось что-то новое, неясное. он не знал, что сказать. он будто не знал терри. после тишины терри сказал: — стрикланд тебя заёбывает, да? я могу ронни позвонить, уладить кое-что, если ты понимаешь. микки покачал головой, не находя слов. его тошнило. терри, кажется, снова почувствовал почву под ногами. — да, стрикланд, — сказал он с тоном, будто вспоминая что-то, — ну и сука, а? не удивлён, что ты там заправляешь в своём групповом доме. все эти ебучие мышцы, у него они ещё есть? он сделал паузу, и микки кивнул, всё ещё не в силах говорить. — ага, ну и ничтожество, — фыркнул терри. — ставлю косарь, что он ни разу нихуя ими не воспользовался, пальцем не пошевелил. бесполезный кусок дерьма. всё время в зале, а всё равно его пидорскую жопу пинают. микки сказал: — я блядский гей. смех ещё не до конца сполз с лица отца. — что? — сказал он. он сунул палец в ухо, покрутил и проверил, будто ожидал, что слышит неправильно из-за серы. — здоровенный педик, — сказал микки. — регулярно принимаю в жопу. терри всегда был человеком крайностей, человеком ярких реакций. спустя секунду, пока слова доходили, терри взревел неразборчиво прямо в трубку. он одёрнул кулак и врезал им в стеклянную перегородку. стекло, как и в большинстве тюрем, было не пулестойким, а усиленным защитным — оно прогнулось и отбило удар, пружиня под его весом. микки не перестал говорить в трубку. она каким-то чудом всё ещё была у уха терри, зажатая между головой и плечом, даже когда терри начал обрушивать один удар за другим, ни один из которых не оставил даже трещины. — быть геем нормально, — сказал микки нормально, а потом громче: — быть геем нормально, ты ссаный ебанат! называешь его пидором, будто это что-то плохое, ну и угадай что. я сосу хуй и мне это пиздец как нравится! теперь ты мной доволен? потому что я доволен собой! — я доволен, я доволен! я люблю себя! вот так, ты ёбаный мудак, абсолютный ебанат, я люблю себя! я люблю себя, и я хороший человек. мне понадобилась целая вечность, чтобы это понять, потому что ты меня этому не учил. он меня этому научил! микки уже почти не мог говорить связно, напряжение кипело, ситуация стремительно выходила из-под контроля; он просто орал в трубку. с той стороны стекла охранники окружили терри, пытаясь остановить его летящие кулаки. невероятно, но трубка всё ещё держалась у него на плече. со стороны микки охранники, напротив, не решались его трогать — просто маячили вокруг и не пытались остановить крик. вокруг посетители и заключённые оборачивались на них. — быть геем нормально, и я люблю себя, и я хороший человек, — говорил микки, слова будто вырывались из него. потом, — ты не должен был меня бить. — громче, — ты не должен был меня бить! микки шлёпнул ладонью по стеклу, и терри ответил ударом. микки коротко, мокро рассмеялся и сказал: — ты себе нахуй запястье сломаешь, если будешь так бить, ты жалкий слаба-ак! на стороне терри началась возня с охранниками, терри кого-то ударил, и микки пронзительно заорал в трубку, хотя она уже висела бесполезно и терри его не слышал: — да, сучка, ломай себе жизнь! ломай! но мою ты не сломаешь! ты меня не сломаешь! охранники со стороны микки наконец решились вмешаться. один из них, удивительно мягко, положил руку микки на плечо и начал уводить от стекла. напоследок микки повторил, хотя терри больше не слышал: — быть геем нормально, я люблю себя, я хороший человек, и ты не должен был меня бить. последнее, что увидел микки в отце — яростные, сверкнувшие глаза, бешено размахивающие руки. микки запомнит этот взгляд чистой ненависти навсегда, и навсегда запомнит, как хорошо он себя при этом почувствовал.

___

в доме галлагера отключили отопление. так и прошла та среда: он сидел на раздолбанном старом диване в гостиной, на телевизоре шёл старый выпуск wipeout, он был укутан в потрёпанные одеяла. микки, галлагер и лип расселись вокруг маленького журнального столика, играя в покер на математические задания из домашки: проигравший делает количество задач, соответствующее ставке. сейчас проигрывал галлагер, что значило, что проигрывали все, потому что галлагер был отвратителен в математике и собирался завалить им всем домашку. — это будет хорошей практикой для меня, — сказал галлагер жалко, выкладывая вообще ни хрена. — да соберись ты, блять, — сказал микки. — вообще-то цель была заставить липа делать за нас домашку. — фулл-хаус, — усмехнулся лип и разложил карты на столе. микки прищурился. — ты не можешь считать карты, мы же тасуем перед каждой раздачей, так какого хуя, а? лип пожал плечами. — просто везёт, наверное. микки фыркнул. — да тебе в жизни ни разу не везло. что, кстати… слышал от карен? губы липа поджались. — нет, — сказал он. он сделал глоток олд стайл, а микки наблюдал за ним. почему-то это движение напомнило ему игги — то, как он сжимал банку, будто ему нужен был этот глоток. — не знаю, где она. — ээ, — протянул микки, собирая карты, чтобы перетасовать. он попытался понтануться и сделать «мостик», и карты разлетелись по всей комнате. микки бросил руки в отчаянии. — я к тому, — сказал он, собирая карты обратно, — что это же хорошо, да? дать ей шанс вздохнуть. и тебе заодно шанс собрать себе мозги обратно. — я не хочу шанс собрать мозги обратно, — сказал лип раздражённо. — смотри, — сказал микки, быстро перетасовав колоду и раздавая, — я не хочу тебя осуждать, но какого хуя ты пьёшь олд стайл, а? неудивительно, что она съебалась из города, если ей приходилось терпеть твой олд-стайловский-перегар. — ты и сам пил нетти лайт, сука. — ага, потому что дёшево. после двух банок ты забиваешь на вкус. но олд стайл — это выбор, и ты сделал его неправильно. галлагер тоскливо вздохнул и сказал: — по-моему, сегодня не мой день. в дверь внезапно забарабанили. галлагер и лип обменялись взглядами. — это не звучит хорошо, — сказал лип, когда стук продолжился. — наверное, кто-то ищет фрэнка, — сказал галлагер. но по его челюсти прошёл тик — он напрягся от незваных гостей. он бросил карты и поднялся. — похоже, они не уйдут. пока галлагер шёл к двери, микки посмотрел на липа. он легонько пнул липа носком ботинка в колено и тихо сказал: — разберёшься ты. хуйня ситуация, но бывали и похуже. лип закатил глаза. — ты мастер слова, милкович. — спасибо, сука. из дверного проёма раздалось резкое: — микки. микки обернулся и моргнул несколько раз: там стоял джейми. галлагер надёжно стоял между ними, хоть джейми и не выглядел готовым лезть в драку. он выглядел раздражённым, но не опасным. — нахуя ты тут? — микки поднялся и хрустнул шеей, готовясь к худшему. он щёлкнул костяшками — больше для вида — и галлагер тоже чуть напрягся, будто напоминая джейми, что их двое. — сам не хочу, — сказал джейми, и выражение лица только подтверждало это. — нужна твоя сраная помощь. микки поднял брови. — и ты думаешь, я тебе помогу после той херни, что ты выкинул на рождество? — ну, помогаешь ты не мне, — сказал джейми. — а игги. микки сделал пару шагов вперёд, его настрой резко сменился. — ты знаешь, где он? он в порядке? — ну, — сказал джейми, его хмурое лицо смягчилось чем-то задумчивым, — он не то чтобы ранен или типа того. но… ты же с копами на зубок? типа… их шавка, да? — нахуй иди! джейми раздражённо выдохнул: — я имею в виду марковича и его ебанутую напарницу. они могут тебе помочь? микки раздражённо провёл рукой по лицу. — давай ты объяснишь, что происходит, а потом я уже подумаю. — после рождества, — сказал джейми, проходя чуть дальше в комнату, — игги переехал ко мне. одри меня выгнала, спасибо тебе, бля, за это… — это твоя вина, — жёстко отрезал микки. — ты сам всё проебал. и если ещё раз спишешь это на меня, я тебе лицо перекрою. — ну, это же так и было, да? ты её отпугнул. микки кинулся на него, больше для вида, но галлагер успел встать между ними, раскинув руки, чтобы держать их на расстоянии. — так, — мирно сказал йен, спокойный оазис среди надвигающейся бури, — джейми. если тебе нужна его помощь, перестань быть мудаком. просто объясни про игги, иначе вылетишь отсюда. джейми злобно посмотрел на обоих, но плечи всё же расслабил. — ладно. после того, как одри меня выгнала, я пошёл к ронни. игги пошёл со мной. мы у него три недели сидели после рождества. ну, мы выполняли для ронни одну работёнку, знаешь, платили за крышу и всё такое. и… ну, похоже, фбр за мной следили. выходит, игги на рождество был прав. я когда-то делал работу для рамиресов, там было дохуя героина и… ну да. короче. мы с игги делали дело для ронни, и, если коротко, его взяли с кучей лсд. я смог сбежать, но думаю, что на меня теперь ордер, и… вот так… — да чтоб тебя, джейми! он же выбрался из всей этой херни! нахуя ты его снова туда втянул?! — да отъебись! мы милковичи. он не выбирался, это был просто временный перерыв. — бляяя, — выдохнул микки. он нервно провёл рукой по волосам. — ладно. мне надо сделать пару звонков. пиздец. джейми, да, съёбывай, тебе тут нельзя оставаться. я не собираюсь с тобой вместе под арест попасть. возвращайся к ронни, продумайте всё, что угодно, ладно? я разберусь с игги. джейми помедлил. потом сказал: — я тебя не прощаю. микки фыркнул. — я и не извиняюсь, сука. мне не за что извиняться. — есть за что, — сказал он. — мы жили в одном доме, чувак. и всё это время ты был пидором. это так мерзко. — я бы тебя всё равно не выебал. твоя девственность в безопасности. я не трахаю родственников, это к бате. джейми рванулся было к микки за эту шуточку, но галлагер упёр ему ладонь в грудь. — вон, — сказал галлагер тихим, угрожающим голосом. джейми зарычал, но развернулся и пошёл к двери. открывая её, он обернулся, будто хотел ещё что-то бросить напоследок, но микки перебил его: — я разберусь с игги. беги обратно к ронни, джейми. беги как та сучка, которой ты и являешься. галлагер захлопнул дверь, не дав джейми ответить. — пиздец, — сказал микки, снова нервно проводя рукой по волосам. — окей. мне нужно сделать пару звонков. блять. было почти сюрреалистично — поднять трубку телефона в доме галлагеров и начать набирать номера, те, что он знал наизусть. первый звонок — стрикланду. микки объяснял ситуацию обрывками, останавливался, чтобы перевести дух и успокоиться. стрикланд, как всегда твёрдый камень в бурю, пообещал позвонить их нынешнему куратору и попробовать найти нормального адвоката. потом, повесив трубку, микки позвонил марковичу. — привет, — сказал микки после того, как маркович ответил, время от времени выглядывая в гостиную, чтобы убедиться, что никто не подслушивает, — помнишь, как ты пытал и угрожал мне год назад? пришло время платить, сука. мне нужна твоя помощь. разговор прошёл примерно так, как и можно было ожидать, особенно учитывая, что стрикланд заставил того уволиться, но всё же было лучше, чем ничего. маркович сказал, что дёрнет свои старые связи, пока стрикланд будет творить свою магию. и, кроме того, это помогло выяснить, где держат игги. ещё один звонок стрикланду — сообщить, куда увезли игги. после этого микки уже натягивал куртку, вымотанный, но готовый ехать в тюрьму. — пойдёшь? — спросил он галлагера, который всё это время сидел на диване, пока микки разбирался с бардаком. — ага, — сказал галлагер, вскакивая, как щенок. он бегал за микки уже две недели подряд, с тех пор как тот вернулся в школу. каждый день микки находил его у своего шкафчика — подбородок поднят, решимость в глазах. каждый день галлагер провожал его куда-нибудь: домой, на работу или, как сегодня, в дом галлагеров. — удачи, — сказал лип. микки видел их домашку на столе — лип быстро пролистывал задачи — и внезапно почувствовал вспышку уважения к липу. мудак или нет, но в экстренной ситуации он умел собраться. — скажешь фионе, куда я поехал? — ага, — сказал лип, отмахнувшись от галлагера. — давайте, занимайтесь. они поехали на метро, довольно далеко от саут-сайда. чем дальше ехали, тем сильнее поднималась тошнота в животе микки. дважды ему пришлось закрыть глаза в вагоне, просто дышать, дышать. в какой-то момент галлагер неуверенно взял его за руку, и микки позволил, потому что это давало точку опоры среди хаоса в голове. — тебя сейчас накроет? — спросил галлагер, когда они сошли с поезда. — может быть, — прокричал микки сквозь визг рельс, — но, возможно, я смогу продышаться. иногда получается. — лекарства помогают? — лучше, теперь, когда дозу выровняли, — сказал микки. они спускались с платформы, галлагер достал телефон, чтобы проложить на навигаторе путь до участка. — странная хрень, но я последнее время чувствую себя веселее. это пиздец как странно. — это хорошо, — сказал галлагер, мягко толкнув его плечом. — эй, не расслабляйся, — предупредил микки, и галлагер тут же отошёл на шаг, сохраняя дистанцию.

___

игги выглядел как мусор. под глазами — фиолетовые круги усталости, та усталость, что говорит о том, что он не спал уже давно. его волосы, и так всегда тонкие и жирные, не мылись, кажется, уже несколько дней, и висели тусклыми прядями вокруг лица и ушей. микки помнил: когда игги мылся регулярно, его волосы чуть завивались — сейчас и намёка на эту завитушку не было, только тяжёлый слой жира, от которого они казались почти мокрыми. губы потрескались от обезвоживания — отсутствие воды, слишком много алкоголя, сверху ещё наркотики. микки мог почувствовать его перегар даже через стол. на рубашке была дыра, а ворот запачкан красным — то ли кровь, то ли томатный соус, оба варианта одинаково вероятны. ни один не заговорил, когда микки осторожно сел на стул. игги не особо ему обрадовался. если уж на то пошло, его и так кислое выражение лица стало совсем мрачным. микки смотрел, как игги кладёт ладони на стол между ними, как будто не даёт себе сжать кулаки. у него не хватало одного ногтя, а другой почернел и вот-вот собирался отвалиться. микки задался вопросом, как это произошло. — что ты тут, блять, делаешь? — наконец спросил игги, вскинув подбородок почти так же, как йен в попытках выглядеть жёстким и угрожающим. но под этими дрянными лампами сложно выглядеть угрожающим: свет смывал краски и делал его и без того бледную кожу болезненной. — могу спросить тебя то же самое, — сказал микки. он хотел, чтобы голос вышел мягче, но нет — тон получился ровным, тем самым странным, неожиданным для него самого спокойствием. — не твоё, блять, дело, — сказал игги. его рот стянулся в недовольную гримасу, нос сморщился, выражение стало почти брезгливым. — я не хочу иметь с тобой дела. — ладно, — сказал микки просто, будто это совсем не тяжело слышать, хотя в животе всё ухнуло и опустилось куда-то в ступни. — я позвонил стрикланду. он попробует выбить тебе нормального госадвоката, не кусок дерьма. позвонил марковичу и чизни, но сомневаюсь, что на этом этапе они что-то смогут. фбр вмешались, теперь это не по их части, да и они оба уволились. — мне не нужна твоя сраная помощь, — сказал игги. — я сам справлюсь. микки медленно оглядел игги, задержав взгляд на жёсткой, оборонительной линии его плеч. ради странного — и злость, и раздражение, которых он ожидал, не пришли. он думал, когда увидит игги в следующий раз, сразу начнёт орать. спросит, какого хера тот разболтал всем, что микки пидор, сдал его матери. микки представлял, снова и снова, как ударит его, уже без всякой мишуры. но этих эмоций не было. мысль ударить игги была дальше всего. вместо этого микки чувствовал почти невыносимую грусть. было ясно, что игги снова подсел, снова пил, снова вернулся к людям, которым плевать — трезв он или обдолбан. микки хотел, чтобы игги здесь не было. это было странно эмпатично для него, но уже и не вразрез характеру — не после года тяжёлой терапии. было понятно: игги уже не отделается от тюрьмы. мысль об этом заставила микки почти спросить, может ли он сесть вместо него. игги ведь стал получше. может, не так хорош, как колин, и даже не так, как сам микки, но всё же держался трезвым несколько месяцев, начал копить деньги, откладывать понемногу, раз уж он перестал сливать всё на бухло. и самое важное — это его брат. его брат, который хранил его тайну столько лет, даже если в конце и сорвался. этот тупой, циничный игги. год назад микки бы не сидел напротив него. год назад он бы оставил игги разбираться самому. год назад ему бы и в голову не пришло прийти к нему. но за год всё изменилось. — я знаю, — сказал микки наконец, когда игги начал дёргаться. — знаю, что можешь сам. но я не дам тебе делать это в одиночку. я помогу. — мне не нужна помощь от пидора, — сказал игги. микки приподнял брови, и игги продолжил, голос стал уродливым: — да, я сказал. пидор. так мы с джейми и ронни тебя и зовём. ронни хочет тебя размазать, ты в курсе? мы расскажем отцу. мы… ты всё это, блять, пожалеешь. — это ты так обо мне думаешь? — спросил микки всё так же ровно. — ты правда думаешь, что я пидор? — ага, — сказал игги. пальцы на столе превратились в когти, царапали металл обломанными и отсутствующими ногтями. и всё же микки не видел в нём угрозы. отчаяние — да. его глаза начали краснеть по краям. микки никогда не видел, чтобы игги плакал, и не думал, что увидит даже сейчас, но он просто смотрел, как краснота растёт. — да. ты пидор. ёбаный извращенец. это ненормально. у тебя наверняка спид и прочие пидорские болячки, и… и… — хочешь думать, что я пидор — думай, — сказал микки. — мне от этого не холодно, не жарко. но я больше не буду так говорить. я не буду разбрасываться словом пидор — это хуёвая штука. я не буду так называть ни себя, ни других. игги резко выдохнул. — ну вот. кто ты теперь вообще такой, микки? — ну, — тихо сказал микки, — я не буду как отец. не буду ходить и называть ненормальным того, кто от меня отличается. — тряпка, — выдал игги. микки пожал плечами. — может быть, — сказал он. глаза игги покраснели ещё сильнее, и он стёр их ладонью. движение напомнило микки, как он сам стирал слёзы год назад. — тебе что, легче себя мужиком чувствовать, когда ты это говоришь? — я больше мужик, чем ты когда-либо будешь, — сказал игги, голос неровный. — можешь продолжать, — сказал микки. он сам не понимал, откуда бралась эта спокойная стойкость. казалось, она расплетала игги прямо на глазах. — если от этого ты чувствуешь себя круче, важнее, мужественнее. я твой гей-брат — давай, мужик. называй меня пидором, тряпкой, спидообезьяной, если хочешь. когда я тебя вытащу, сможешь вернуться к джейми и ронни и обсуждать всё это. пусть они тоже почувствуют себя мужиками. ронни что-то планировал, да? он всегда что-то планирует. собирался на меня напасть? ты бы смотрел? трое на одного? и это что — умно? или просто трусливо, как блядь? — хватит, — сказал игги, снова стирая глаза. — да что ты, блять, делаешь, чувак. — где ронни сейчас? — спросил микки. — пытается тебя вытащить? а отец? он хоть в курсе, что ты сидишь? думаешь, ему не похуй? ему всегда было похуй. — хватит. — когда вернёшься к ронни, — сказал микки безжалостно, и игги сжал губы, будто удерживая кое-что большое, — скажи ему, что отцу нечего рассказывать. я сам сказал ему. пошёл в тюрьму и сказал ему, что я гей. он взбесился, сказал те же слова, что и ты. пидор, педераст — всё то же самое. всё, что ты сейчас сказал. запомни это. запомни эту разницу. я смотрел отцу в лицо и сказал, кто я есть. а ты… когда дело касается отца, ты не поднимаешь на него глаза. и зачем тебе? ты ведь получился точно как он. — хватит, — сказал игги. он снова вытер глаза, но теперь оставил руки на лице, уткнув ладони прямо в глазницы. локти легли на стол, он опустил голову и больше не мог смотреть на микки. микки дал тишине повиснуть, сделал вид, что не замечает, как у игги трясутся плечи — то ли слёзы, то ли отходняк. для микки разницы не было. когда игги убрал руки, шмыгнул и вытер нос, микки снова заговорил. — это не конец, — сказал он. ему хотелось взять игги за руку, но он понимал — игги этого не примет, они ещё не на том уровне. — даже если отсидишь пару лет — это не конец. ты можешь вернуться. игги снова всхлипнул. — я не ты и не колин, — сказал он после долгой паузы. — у меня ебучая наркотическая зависимость, и я всё проёбываю, и... — игги, хорош, — сказал микки. — у тебя тяжёлая раздача, но тебе не надо сразу сбрасывать карты. если там, куда тебя отправят, будет программа от наркоты — блять, участвуй в ней. и может, сходи на ебаную терапию или что-то такое. я не знаю. для тебя ещё всё не кончено, игги. — настолько просто? просто вступить в программу, и всё станет так ебически легко? — нет! — сказал микки, голос у него впервые дрогнул. — нет, игги. это не будет легко. это будет очень, очень ебуче трудно. но тебе всё равно стоит это сделать, потому что результат того стоит! — я держался месяцами, и это не стоило того, микки. мама всё равно меня ненавидела. микки глубоко вдохнул. игги выглядел побитым, сломленным, полностью сдавшимся. микки подумал, ну и хрен с ним, и взял игги за руку. игги фыркнул и отдёрнулся. но теперь он смотрел на руку микки — почти задумчиво. микки гадал, достучался он до него или игги уже уплыл куда-то в своих мыслях. — я понимаю, игги, — сказал он. — я правда понимаю. наши родители — это пиздец. они просто пиздец. мне жаль, чувак. — я не собираюсь извиняться, — сказал игги. — не собираюсь брать назад ни одно слово, что сказал тебе. — игги, — сказал микки, раздражённо, — сейчас вообще не в этом дело. нам надо сосредоточиться на тебе, хоть раз. — сосредоточиться… на мне? — ну да, мудак, — сказал микки. — на тебе. игги покачал головой. микки казалось, он может пересчитать красные прожилки в глазах игги, когда тот смотрел на него, тяжело моргая в этой заторможенной, ломочной манере. — не думаю, что кто-то когда-то сосредоточивался на мне. — ну так перестань быть мудаком, может, люди и начнут, — сказал микки. но что-то на лице игги изменилось. будто линии слегка смягчились, или рот перестал быть таким напряжённым. — ты правда попытаешься вытащить меня отсюда? — спросил игги. — ну, всё выглядит не ахти, — сказал микки. — но я сделаю всё, что смогу. игги кивнул. в дверь постучали — время вышло — и микки поднялся, щёлкнув пальцами по руке игги. — стрикланд этим занят, — сказал микки, — и я тоже сделаю всё, что смогу, окей? — ага, — сказал игги. микки направился к двери. когда он уже открывал её, игги тихо сказал: — эй, микки? — что? — прости. микки остановился. он оглянулся на игги, но тот смотрел на стол, глаза всё ещё красные по краям. микки подумал секунду. потом сказал: — я тебя прощаю, мудак.

___

— входи, микки. сердце микки ухнуло вниз. стрикланд стоял за своим столом, лицо на редкость мрачное, а маркович, чизни и его новый куратор сидели в комнате. маркович прислонился к окну, чизни и куратор заняли стулья. третий стул явно предназначался микки — стрикланд жестом подтвердил это. микки не хотел садиться. у всех были серьёзные выражения лиц — значит, сейчас будет хуёвая новость. — что случилось? — спросил он тревожно. — игги добавили обвинений? я думал, госзащитник был оптимистичен насчёт года или двух, меньше при хорошем поведении. — дело не в игги, — тихо сказал стрикланд. — у него всё без изменений. мы работаем над этим и надеемся снизить обвинения, чтобы он не получил жёсткий срок. нет, дело не в игги. — ладно... — микки нахмурился. он оглядел комнату. маркович не поднимал взгляда, у чизни губы были плотно сжаты. она выглядела расстроенной. — что происходит? маркович посмотрел на стрикланда. стрикланд прочистил горло, встал и обошёл стол, чтобы прислониться к его передней части. — у нас плохие новости, — сказал он. — просто... просто скажите, — сказал микки, чувствуя как сердце проваливается, а мысли скачут. — терри милкович был убит в тюрьме прошлой ночью, — сказал стрикланд ровным голосом. микки резко вдохнул. тихо прошептал: — что? — неделю назад джозеф джеймс майклз был переведён в ту же тюрьму, что и твой отец, — сказал стрикланд. — у твоей матери и этого мужчины был долгий роман. — да, я знаю, — сказал микки. — он настоящий отец джоуи и колина. — и, возможно, твоей сестры, — добавил стрикланд. микки недоверчиво фыркнул, но промолчал. — это я сказал отцу, что его туда переводят, — сказал микки дерзко, не заботясь о реакции. маркович чуть шевельнулся, но никто ничего не сказал. — он бы узнал в любом случае, — сказал стрикланд. — твой отец держал... злобу на джейджей майклза. он собирался убить его сам. однако... — что? — майклз уже давно был лидером культа, — сказал стрикланд. — у него были сторонники в тюрьме. — я думал, все его последователи — женщины? — нет, — сказал стрикланд. — были и несколько мужчин. они узнали о плане терри и устроили на него засаду. его зарезали многократно. — подождите, — сказал микки. — подождите. вы хотите сказать, что человек, которого мой отец ненавидел больше всех, и был тем, кто его убил? стрикланд моргнул. — ну... да. микки кивнул. он чувствовал… ничего. просто пустую яму там, где должны быть эмоции. — мой отец правда мёртв? — спросил микки, чтобы ещё раз услышать это вслух. все в комнате кивнули. новый куратор прочистила горло. — тем временем, — сказала она мягко, наверно пытаясь утешить, — в твоей ситуации ничего не меняется. ты продолжишь жить здесь до восемнадцати. я понимаю, что это большая потеря, но ты можешь утешиться тем, что у тебя всё ещё есть стабильность. микки кивнул, хотя слово большая потеря его сильно не устраивало. он посмотрел на стрикланда. — это всё? — спросил. — я могу идти? стрикланд долго, внимательно смотрел на него. — да, можешь, — сказал он. — но, микки, пожалуйста, помни, что если тебе нужно поговорить, мой кабинет для тебя всегда открыт. — ага, — сказал микки. он пожал плечами — ничего лучше не пришло. — ага, я буду помнить.

___

микки не чувствовал ничего, и не понимал, почему он ничего не чувствует. он должен был что-то чувствовать. хотя бы немного. он только что видел своего отца, только что снова вспомнил, каким человеком тот был. но вместо этого его тело казалось огромным аниматроником, которым он управлял издалека, наблюдая, как он делает обычные вещи в обычный день: он пошёл в школу, как обычно, хотя стрикланд сказал, что он может взять выходной. он ел ланч с тем странным пацаном, который пах мочой и носил зелёные кеды, меняя половину своих принглз со вкусом сметаны и лука на половину доритос с начо. он выкурил сигарету под трибунами — наверное, это уже был признак, что что-то реально не так, хотя он тогда этого не понял. он избегал своего шкафчика, потому что сегодня не хотел разговаривать с галлагером. галлагер бы сразу всё увидел. он прыгнул на метро и поехал обратно в группдом, вечер, к счастью, был свободен от работы. и вот тут его день отклонился от обычного. он проехал свою станцию на метро, вышел где придётся. он даже не посмотрел название платформы, просто сошёл. он сидел на скамейке, смотрел на проходящие поезда, внутренне тыча в собственную онемелость и не понимая, почему он так пуст. в нём была часть, которая хотела спросить кого-то, любого, почему он так себя чувствует. но кого спрашивать? игги в тюрьме. колин, услышав новость, только пожал плечами и сказал: одним гемором меньше. мать микки была осуждена и отбывала срок в декейтере. джейми был в бегах, давно пропал и, хотя микки этого в моменте не знал, уехал в мексику, навсегда исчезнув из его жизни. джоуи — в тюрьме. терри, ясно, теперь вообще не вариант. если выйти за пределы семьи милковичей: микки не мог представить, что пойдёт к марковичу или чизни — в нём всегда будет горечь, часть которой винит их обоих в том, что привело к аресту его отца. нового куратора он не знал и знать не хотел. стрикланд? он мог бы пойти к стрикланду. но он не хотел идти к стрикланду. он не понимал, почему. поэтому он пошёл в круглосуточный магазин. нашёл севен-элевен и купил упаковку бад лайт. женщина за стойкой была в хиджабе, и микки откровенно на неё уставился. он мог бы позвонить линде, он звонил линде — просто чтобы убедиться, что она нормально устроилась на новом месте. но нет. что бы он ей сказал? зачем втягивать её в этот бардак, если она сознательно вышла из всей этой истории? микки выпил первую бутылку посреди белого дня, игнорируя законы. просто шёл по тротуару и пил. он шёл и шёл и шёл. потом ещё. пока бутылка не опустела и он не бросил её в сторону мусорного контейнера, промахнувшись и наблюдая, как стекло разбивается о кирпичную стену. вторая отправилась по пути первой — в смысле, в живот — а бутылку он снова выкинул. осталось четыре, но по какой-то причине, самому микки непонятной, оставил ящик у другого контейнера. третью он не хотел. первую и вторую — тоже, если честно. и вот только оставив ящик, он признал себе, что в голове у него бардак. пусть эмоции и онемели, но мысли были спутаны, как тугие узлы — те самые, в которые даже ноготь не просунешь, чтобы ослабить. это и происходило: микки не мог ослабить эти узлы, и это его сбивало, путало, делало его поведение странным. он ушёл довольно далеко на юг, так что, логично, дорога обратно к дому галлагеров заняла у него четыре часа пешком. конечно, он пошёл именно туда. он всегда шёл туда. к тому моменту, когда он дошёл, он был весь в поту, несмотря на холод первого февраля, а ноги гудели так, будто ещё пара миль, и он бы рухнул. он всё равно рухнул — просто сел на задние ступеньки дома галлагеров. и теперь, когда он оказался тут, он застрял в паршивой ловушке-дилемме. он же не мог постучать в дверь галлагера, да? потому что на рождество йен галлагер расписал ему всё, как микки им манипулировал, включая то, что приходил его утешить, приносил пиво, извинялся. галлагер подумает то же самое и сейчас. что микки видит в этом возможность пролезть назад в его благосклонность. но и уйти микки не мог — потому что тогда ему пришлось бы идти в груп­пдом, где его ждал стрикланд, а там пришлось бы говорить, разбираться в эмоциях и вести себя правильно. микки не хотел действовать правильно. в этой ситуации не было ничего правильного. микки хотел уткнуться лицом в плечо галлагера и получить хоть минуту, в которую можно ничего не осознавать. просто ебаный перерыв. поэтому он закрыл глаза и прижался лицом к деревянным рейкам ограждения, чувствуя, как онемелость медленно превращается в сложную, огромную смесь всего сразу: ярости — потому что он больше никогда не скажет отцу, чтоб тот шёл нахуй; грусти — потому что терри был его отцом, хоть и не хорошим; сожаления — потому что было многое, что он хотел спросить терри, многое сказать, он хотел узнать, как они с лорой познакомились, были ли когда-нибудь влюблены, любили ли они когда-нибудь микки; облегчения — потому что теперь он свободен, не только до двадцати двух, а на всю жизнь; отчаянья — потому что он не знал что теперь, что ему делать; боли — потому что было ужасно жалко того маленького мальчишку, который хотел играть с отцом в мяч, а получил терри. он хотел вернуться обратно к онемению, но уже не мог: эмоции росли, доходили до горла, упёрлись и вызывали тот вечный ком, который всегда возвращался. — микки? микки моргнул, приходя в себя. фиона и её подруга ви стояли перед ним. фиона держала лиама одной рукой, другой — бумажный пакет с продуктами, из которого торчали дешёвые хлопья с какао. у ви тоже были пакеты, но уложены лучше — ничего не торчало. — ага, — сказал микки, потому что больше ничего не придумал. потом понял, что мог бы просто сказать привет. — ты в порядке? — спросила фиона, нахмурившись. её взгляд скользнул за его плечо. — где йен? он должен быть дома... её голос начал густеть от тревоги, поэтому микки сказал: — он, наверно, внутри. я не стучал. — понятно, — сказала фиона. она переглянулась с ви — микки даже не пытался разгадать этот взгляд. — ты собирался стучать? он безжизненно пожал плечами. — не, — сказал он. — думаю, я пойду домой. — хорошо, — сказала фиона. она снова глянула на ви. немного суеты, балансирования, и вот уже ви заносит лиама внутрь, а фиона складывает пакеты на ступеньки. она села рядом с микки и стала рыться в пакетах. она вытащила твикс. — хочешь? — спросила. она разорвала уголок и вытряхнула маленький батончик себе на ладонь. — я всегда любила карамель. — не хочу, — сказал микки. фиона ткнула его локоть, пока он не протянул голую руку — пальцы красные от холода — и она встряхнула твикс ему. пальцы были настолько замёрзшие, что ему потребовалось несколько попыток, чтобы развернуть конфету, но когда он наконец положил её на язык, шоколад был просто райским. — спасибо за письмо, — сказала фиона. — что? — сказал микки. он не имел ни малейшего понятия, о чём она. — после той ночи с моникой. ты написал мне письмо с извинениями. тогда я подумала, что ты издеваешься, поэтому ничего не сказала. но... ты не издевался. так что я просто хотела сказать спасибо. тебе не нужно было извиняться. на самом деле это мне стоит извиниться. не стоило обвинять тебя в краже денег. микки пожал плечами, по-прежнему безжизненно. — я милкович, — сказал он, устав от одной этой мысли. — не особо тебя виню. — ага, а я галлагер. меня тоже выбешивает, когда судят по фамилии. микки кивнул и протянул руку за ещё одним батончиком. фиона вытряхнула ещё один. позади них микки услышал, как дверь щёлкнула и открылась, и свет пролился на них. фиона обернулась, потом начала собирать пакеты. перед тем как взять последний, она замерла на секунду, а потом неожиданно быстро обняла микки одной свободной рукой — коротко, резко. и так же быстро отстранилась, будто боялась, что если задержится хоть на секунду, микки её остановит. не говоря ни слова, она взяла последний пакет и ушла в дом. через миг дверь захлопнулась, свет исчез, и микки откинул голову назад, ударившись ею о деревянную рейку. йен устроился рядом, притихший, двигаясь как мышь, оставляя между ними почти фут расстояния. — холодно тут — сказал йен. — где твои перчатки? — в шкафчике — сказал микки. — а — сказал йен. — в том шкафчике, к которому ты сегодня не подходил. микки кивнул. он не мог смотреть на йена. стало тихо. йен откинулся на руки, глядя куда-то на звёзды, а микки пытался прийти в себя. глаза вроде не текли, но голосу он не доверял, и горло жгло. микки начинал подозревать, что это всё-таки не рак горла. прошло, может, минут пять, тишина тянулась до бесконечности, прежде чем йен снова что-то сказал. — почему ты не постучал в дверь? микки по-прежнему не доверял себе в разговоре, поэтому просто покачал головой, проведя рукой по волосам. он вспомнил, что утром их даже не уложил. не было времени. он только закончил завтрак, когда карп сказал, что надо идти в кабинет стрикланда. — что происходит? — спросил йен. в его голосе была эта умоляющая мягкость. почему-то она напомнила микки о том, как было до — в то красивое маленькое время до того, как кариб застрелил его. микки снова покачал головой. — микки — сказал йен всё тем же умоляющим тоном — я всё время прихожу к тебе, когда мне нужно, чтобы меня утешили. ты всегда можешь постучать в мою дверь. — не могу — сказал микки наконец, голос немного сорвался. — хорошо — сказал йен. он подвинулся буквально на дюйм ближе. — давай разберёмся вместе. без давления, без осуждения. просто поговорим. почему ты чувствуешь, что не можешь постучать? это напомнило микки нуй, его терапевта, так похоже йен пытался это из него вытянуть. от этого у него почти появилась улыбка. — так твой терапевт заставляет тебя говорить, да? — ага — сказал йен, в голосе танцевали смешинки. — почти уверен, это была прямая цитата. микки кивнул. йен подвинулся ещё на маленький дюйм. микки сломался. — когда кэшу вынесли приговор — сказал микки, не глядя на йена — я просто хотел убедиться, что ты в порядке. — хорошо — сказал йен, протягивая слово, не очень понимая. — я не уверен, к чему ты клонишь. — когда я приносил тебе пиво — сказал микки. — я… я не пытался манипулировать. не пытался быть как моя мать. — оу — сказал йен тихо, и в голосе появилась тень вины. — да — сказал микки. — и до этого тоже. с сексом, с отсосом. я думал, между нами всё кончено. у меня было… как последний шанс. я просто хотел… я хотел сделать тебе минет, чтобы тебе было хорошо. особенно если бы у меня больше не было шанса. я знаю, что всё вышло хуёво и тебе на самом деле не было хорошо, но… йен взял его за руку. микки уставился на это, не в силах отвернуться, пока йен большим пальцем нежно проводил по татуировкам на костяшках. — мне было хорошо — сказал йен. — это не было плохо. ну, ладно, тут можно каламбур вставить… — йен сделал паузу, и микки попытался не улыбнуться. йен продолжил: — микки, разговор после… когда я говорил, что всё плохо, я имел в виду свою жизнь, а не отсос. я не хотел заставлять тебя чувствовать себя неуверенным. ты никогда не был плох в постели. никогда. да, у тебя мало опыта, но я уверяю тебя — мне понравилось. микки кивнул, но не знал, что сказать. он не был уверен, что верит. звучало так, будто йен просто обязан это сказать человеку в печали. — может, пойдём внутрь и поговорим? — сказал йен. — укроемся одеялами. ты дрожишь. микки и не заметил, но, когда йен сказал, понял, что правда дрожит. и не факт, что от холода. — не думаю, что мне стоит заходить — сказал микки. — не думаю, что это хорошая идея. — хорошо — сказал йен. — можем сидеть тут. можем разговаривать всю ночь. я тебе должен объяснение. микки глубоко вдохнул и сказал: — мой отец умер. …оу. микки кивнул. — ага. оу. — как ты себя чувствуешь? — не знаю, как это описать. я был онемевший, а сейчас… сейчас я всё сразу? я не знаю, йен. я, блять, не знаю. йен обхватил его ладонь и потянул. микки позволил ему поднять себя, позволил вести по ступенькам. он не сопротивлялся, когда йен завёл его в дом. фиона и ви были на кухне, но, кроме тревожного взгляда фионы они не вмешивались. йен отвёл его наверх, в свою комнату, выгнал карла словами: — одну ночь на диване переживёшь, не умрёшь. он плотно закрыл дверь. микки сел на кровать и молчал, пока йен развязывал шнурки на его ботинках и снимал их, пока снимал с плеч зимнюю куртку и укладывался рядом, заворачивая их обоих в одеяла, делая тёплый кокон. так они оказались прижаты друг к другу, но это было не сексуально. просто тепло и безопасно, лицами в дюйме друг от друга. микки видел золотые крапинки в зелёных глазах йена. — ты знаешь, с чего начать? — прошептал йен. так близко громко и не нужно. — нет — сказал микки. — можно я начну? микки кивнул. йен провёл большим пальцем по его скуле, и глаза у микки почти сами закрылись. — мне жаль за те слова — сказал йен, предельно искренний, разглаживая микки бровь. — я сорвался. ты был прав. многое из этого было из-за меня, а не из-за тебя, и я не должен был всё это вываливать на тебя. — я не хочу, чтобы ты чувствовал себя плохо рядом со мной — сказал микки. — я не хочу таких отношений. это то дерьмо, что было у моих родителей. они всегда заставляли друг друга чувствовать себя хреново. а ты заставляешь меня чувствовать себя охуенно, йен. — ты никогда не заставлял меня чувствовать себя плохо — сказал йен. когда микки поднял бровь, йен поспешил добавить: — правда не заставлял! бывало, я злился на тебя. господи, когда мне позвонили из больницы… и много раз я злился на себя. я не понимал, почему всё время возвращаюсь к тебе. не понимал, почему не могу тебя отпустить. — и почему ты не мог? йен помолчал, обдумывая. — в тебе есть что-то, мики — сказал он наконец. — ты знаешь, как меня рассмешить. знаешь, что меня цепляет. знаешь, что сказать, когда мне плохо. ты меня успокаиваешь. ты мне нравишься. даже то, что ты позвонил копам, не могло это изменить. — я не знаю, могу ли я поверить, что я не заставляю тебя чувствовать себя плохо — сказал микки. — даже после твоих извинений. я просто не знаю. — нормально — сказал йен. его палец скользил к линии челюсти, обводя резкий контур. — мы можем над этим работать. можем снова построить доверие. поработать над отношениями. если ты хочешь. микки долго молчал. — если ты когда-нибудь почувствуешь себя плохо из-за меня — сказал он — я хочу, чтобы ты сказал мне. или если я тебя злю. или если ты злишься на себя тоже. — хорошо — сказал йен. — я смогу. только верни услугу. если я сделаю тебе плохо, можешь сказать мне? — да — сказал микки. — и мы будем это проговаривать — сказал йен. — блять — сказал микки, позволяя себе маленькую улыбку. — вот мы докатились. немного терапии, и теперь всё, что мы делаем — разговариваем. — это не плохо — сказал йен. его палец теперь обводил губы микки, но без намерения, не сексуально. — просто надо держать друг друга в курсе. микки кивнул. — я порвал с гэри — сказал йен. — так что мы… мы… — да — сказал микки. — для меня теперь только ты. — то же самое — сказал йен. — нам понадобится время, чтобы вернуться туда, где мы были — сказал микки. — ничего — сказал йен. — мой терапевт говорит, что отношения — это тяжёлая работа. но я не могу придумать человека, с кем бы я хотел работать над этим больше. — ладно — сказал микки, закатывая глаза. — теперь ты просто до ужаса сопливишь. йен ухмыльнулся и подтолкнул его немного. он замялся, его щёки сморщились, глаза чуть прикрылись, будто он что-то обдумывал. потом он перебросил ногу через микки и уселся сверху, стараясь его не придавить. это было близко, интимно, но, как ни странно, всё ещё не казалось сексуальным. возможно, дело было в выражении лица йена — внимательном, но не романтичном. тем не менее, это всё равно было слишком близко физически, ближе, чем микки был готов сейчас. может, они и готовы были попробовать снова, но у йена было слишком много завязано на ощущениях от секса, и микки не хотел трогать это даже полметровой палкой. микки открыл рот, чтобы сказать что-то, пытаясь игнорировать тёплый, утешающий жар, который исходил от тела йена. но сказать он не успел. — можно… твою руку? микки моргнул, немного опешив, и не стал возражать, когда йен дотянулся и забрал его правую руку. ту самую, где было набито f-u-c-k. спустя несколько секунд йен прижал свои мягкие губы к букве f. контраст — розовые губы на чёрных буквах, изгиб его рта на жёсткой прямой линии буквы — заставил грудь микки резко расшириться от того, как быстро он втянул воздух. — ты покраснел в то утро, когда я впервые встретил стрикланда, — сказал йен. микки смотрел, беспомощный, не зная, как вообще реагировать, пока йен чуть прошёлся зубами по букве f. он видел во рту йена влажный язык, ещё не высунувшийся наружу, но явно намекающий, что может вот-вот подключиться. — это было мило. я знаю, ты ненавидишь это слово, но ты выглядел… мило. ты пнул меня и заставил пожать ему руку. ты хотел, чтобы мы оба произвели хорошее впечатление. потом ты начал сходить с ума и паниковать, бегая по дому и ища свой ботинок. это было мило. было такое чувство, будто я знакомлюсь с твоим отцом. йен улыбнулся, всё ещё возясь губами с буквой f. — ты мне тогда понравился, — прошептал он так, будто делился секретом. микки вздрогнул, его пальцы дёрнулись, но йен только крепче сжал его руку, не позволяя забрать её обратно. через мгновение, пока микки пытался прийти в себя после этих слов, йен перешёл к следующему пальцу. к букве u. он поцеловал её, закрывая глаза, словно запоминая момент. — ты пришёл домой как-то раз, весь в штукатурке. сказал, что в кэш-н-граб была перестрелка. мы сидели на моей кровати, курили вместе. лип и карен зашли, и нам было так весело, просто отдыхали, болтали. это был ещё один момент. ты мне тогда понравился. мне нравится с тобой зависать. йен переместился к букве c. теперь микки понял, к чему тот клонит, но — но — он заслуживал это услышать. он заслуживал. хотя какая-то часть его хотела остановить всё это, назвать йена тряпкой и оттолкнуть его голову… нет. он заслуживал услышать. — мы были на летней школе, — сказал йен. он оторвал рот от буквы c и прижал к ней большой палец, проводя по контуру. и почему-то это всё равно было интимно, эротично, мягчайшее движение, от которого микки чувствовал себя будто окутанным заботой. зелёные глаза йена впивались в него, взгляд сосредоточенный. — я вообще не ебал, что происходит на уроке. ну просто ни-че-го. учитель начал гнать на меня, что-то про домашку, какую-то мою ошибку, и мне было так стыдно. девка рядом смеялась. а ты рыгнул и сказал: ебать мой хуй, надеюсь, я никогда не стану ебаным учителем математики. йен сделал паузу. микки молчал. йен и не ждал ответа. он улыбнулся мягко: — ты мне тогда понравился. ты вмешался. ты увидел, что мне стыдно, и защитил меня. микки открыл рот, уже ощущая, как его переполняют эмоции, но йен шикнул. его губы нашли букву k — последнюю на правой руке. теперь язык всё-таки появился — быстро, дразняще, будто йен просто украдкой попробовал его. — помнишь, как ты сказал фионе, что она выглядит как порванный презерватив, когда была в том рваном бежевом платье? она чуть не взорвалась. думал, она тебя ударит. а я не мог перестать смеяться. блять, она правда была похожа на порванный презерватив. это было так смешно. йен чуть отстранился и сказал: — ты смешной, мик. это одна из миллиона причин, почему ты мне нравишься. это становилось слишком. да, микки заслуживал услышать всё это, но глаза уже жгло. день был и так тяжёлым, вечер тоже. а теперь — эта мягкость — как будто йен точно знал, что микки нужно, что ему нужны тихие слова, чтобы хоть как-то смягчить удар от смерти отца — что ему нужны добрые слова, чтобы снова начать верить йену — микки открыл рот, но йен снова покачал головой. — позволь мне, — сказал йен. — пожалуйста, позволь? микки всегда был связан с йеном невидимой ниткой. он кивнул, чувствуя себя будто загипнотизированным, будто другого варианта просто не было. он глубоко вдохнул и удержал эмоции внутри, пока йен мягко положил его правую руку сбоку, взял левую и продолжил, прижимая букву u к своим губам — но не как поцелуй. будто он дышал в его руку, будто использовал её как опору. — однажды… — йен замолчал на мгновение, собираясь с духом. — одним утром у меня была сессия. мы говорили о монике. должны были говорить час, но питер — это мой терапевт — освободил весь день, потому что у нас был прорыв. йен царапнул зубами букву u, но теперь это было бессознательно, будто он делал движение по привычке. глаза его были где-то далеко. — моника считала, что мои отношения с кэшем — это хорошо. что возраст — просто цифра. говорила, что любовь есть любовь. это была тяжёлая сессия. я плакал. я был полностью разъебан. я не был готов принимать то, что случилось с кэшем, не был готов говорить о монике, но говорил, и был всё так запуталось. мне было больно. я не знал, во что верить. я не был готов. потом мы с тобой играли в приставку. я сорвался на тебя и обидел, и ты ушёл. я смотрел, как ты уходишь, и хотел чтобы ты бы вернулся, но понимаю, почему ты этого не сделал. йен замолчал, потом тихо добавил: — это не самое хорошее воспоминание. но это был ещё один момент, когда ты мне понравился. ты постоял за себя. ты не схавал эту хуйню. я охуенно уважал тебя. микки кивнул. он не мог сказать, что вспомнил это сразу, но звучало реалистично. за прошедший год были моменты, когда йен ранил его чувства. следующей была чёрточка на среднем пальце. это немного вернуло йена в реальность, он ткнул в неё носом, напоминая микки щенка. и тут же впечатление сменилось — йен поднял взгляд, зелёные глаза блеснули, и он разомкнул губы, тёмный провал рта стал резкой линией, и белые зубы осторожно прикусили пальцы микки. не больно. но, боже, это было так ебануто возбуждающе. вспышка интереса, выброс адреналина — рецепторы боли спутались, и тело отозвалось приятным жаром. микки шумно втянул воздух носом, стараясь не возбуждаться сильнее, пока йен продолжал свой монолог. — я говорил с питером насчёт гэри и джамала, — сказал йен, и что за хуйня, это было немного не в тему, — и мы обсуждали… он оборвал себя. морщинки вокруг глаз казались выгравированными ножом, будто художник превратил лицо йена в полотно для обозначения тяжести пережитого. он вздохнул, собравшись, и сказал: — питер и я говорили о гиперсексуальности. он сказал, что кэш мог пытаться натренировать меня хотеть секс, нуждаться в сексе, особенно чтобы чувствовать себя хорошо. кэш использовал подкрепления, чтобы сделать меня зависимым. питер сказал, что хорошо, что мы говорим об этом сейчас, потому что это могло бы перерасти в зависимость… он сказал, что мне повезло с моей семьёй и мы вовремя это обнаружили. йен заметил выражение лица микки. смущённо фыркнул: — знаю, знаю. я подросток. но… да. к чему я это вел… спасибо, что не терпел мою хуйню. мне вообще не понравилось, когда ты со мной порвал, но… мне понравилось, что ты позаботился обо мне и о себе. иногда расставание как раз об этом. микки поднял свободную правую руку и положил ладонь йену на шею сзади, давая понять без слов, что он рядом. йен чуть наклонил голову — слов не требовалось. йен выдохнул на чёрточку и перешёл к последней букве u, осталось два пальца. влажный язык провёл по изогнутой линии, и микки снова почувствовал комок возбуждения, жар вернулся, пробив лёгкую дымку предыдущего воспоминания. — ты отсосал мне, — сказал йен медленно, почти интимно, — стал на колени, хотя у тебя было разъёбано бедро, и ты весь измазался слюной, и это было так пиздецки горячо. я должен был сильнее это ценить, боже, я кончил так мощно. под трибунами, в первый раз. наше место, помнишь? ты мне тогда понравился, ты нравился мне каждый раз, когда ты был таким смелым. мы так многому научились вместе, и… — йен криво улыбнулся, чуть смущённо. — и, боже, твой рот. микки улыбнулся против воли, какая-то рваная рана в груди сглаживалась, становилась ровной. он не знал, что ему нужно было это услышать. йен прижал ещё один поцелуй к букве u, затем чуть отстранился, разглядывая микки. его глаза скользнули по лицу микки, задержавшись на секунду на его носу, а потом опускаясь ниже, будто йен хотел запомнить каждую деталь микки. потом он снова притянул его руку к себе, прикусывая p. он провёл языком по внутренней полудуге буквы, рождая у микки слишком уж пошлые мысли, и микки не мог не желать, чтобы йен делал кое-то другое своим ртом. у микки никогда не было сдвига по рукам — но, блять… — ты знаешь меня, и ты мой лучший друг, — сказал йен. — я, наверное, должен был рассказать тебе ещё один момент, когда ты мне понравился, как с остальными буквами, но… микки, ты мне правда нравишься. вообще… йен глубоко вдохнул. его лицо стало решительным, когда он произнёс: — мне кажется, ты мне больше чем просто нравишься, микки. но я думаю… думаю, нам нужно время, прежде чем мы начнём разбрасываться большими словами. прежде чем я скажу настоящие слова. — ага, — согласился микки. он всё ещё держал йена за шею, поэтому слегка потянул его к себе, прижимая их лбы. — боже, ты такой ёбаный засранец. — знаю, — фыркнул йен. он украл у микки поцелуй, короткое касание губ. микки был беспомощно, надеюсь, твёрдым, потому что это йен галлагер. но он также понимал, что сегодня ночью им не стоит ничего делать. не тогда, когда йен говорит о гиперсексуальности, а потом — о том, что микки сосал ему, не тогда, когда у йена столько смешанных чувств… йен прервал его мысль: — ты же делал татуировки с отцом, да? — э… да, — сказал микки, сбитый с толку. он хотел продолжить размышлять о йене, но не успел. — и твой отец умер, да? — да… это… да, мудак… йен ухмыльнулся. он откинулся назад, перенося вес, пока не оседлал талию микки. он оставил восемь лёгких поцелуев — по одному на каждую букву — будто заново присваивая их себе. потом он взялся за своей ремень, кожа прошлась по петлям с мягким звуком. микки открыл рот, чтобы что-то сказать, но задница йена была прямо поверх его твёрдого члена, и… ну… микки взрослый и ответственный, он понимал, что им нужно пересмотреть границы… но также микки был очень твёрдым, а йен был очень горячим, так что да пошло оно всё. йен достал свой член. микки ожидал, что он расстегнёт ремень и ему, может быть, стащит джинсы, но йен словно вообще не интересовался нижней половиной микки. вместо этого он снова поднял руку с f-u-c-k, большим пальцем проводя по блочной надписи; контакт кожа-кожа был сильнее любого тату-пистолета. затем йен начал дрочить себе. это было мучительно горячо — просто наблюдать, как йен доводит себя сам. они никогда так не делали, ничего подобного: они всегда копались друг в друге, конечная цель — член йена в жопе микки. разные позиции, один итог. или его член у микки во рту. а сейчас микки мог жадно смотреть, как краснеют щеки йена, как пунцовый цвет спускается по шее, расползается пятнами до сосков, создавая узор, который микки хотел вылизать. он мог смотреть, как рот йена приоткрывается, язык — маленькая измученная завитушка, голова откидывается так, что шея неприлично растягивается. микки видел все тёплые жилистые линии на шее, хрящи трахеи, выпирающий кадык, который хотелось укусить. он видел, как йен дрочит, видел, как именно ему нравится трогать себя. с гордостью микки отметил, что это почти так же, как делал он сам. его дрочка была для йена чистым раем. микки был умным парнем, он шёл к выпуску!, но его нельзя обвинять в том, что он не понял сразу, куда всё идёт. но потом йен издал низкий, интимный стон, глаза распахнулись, пронзили микки взглядом — и он начал кончать. в момент оргазма он притянул руку микки ближе — и — он кончил на буквы, на татуировки, которые микки делал с отцом, кончил грязно, покрывая давнюю милковичскую традицию. — о, — выдохнул микки, шокированный и возбужденный. это было почти святотатственно, но… в этом было что-то настолько правильное, удовлетворяющее: микки будто заново забирал эти буквы себе. забирал их с йеном. отец больше не имел к ним отношения, не после такого. последний след отца стёрт. когда йен закончил, когда его щёки блестели от пота и послесвечение плавило черты лица, микки поднял свою руку и слизал сперму с букв, чувствуя себя грязным и могущественным. йен простонал, измученно, и завалился рядом, его задница прижимаясь к члену микки. микки зашипел, йен понял и прижался крепче. один, два, три движения — и микки сам кончил. он был слишком заведён, пальцы, буквы, всё это было такой горячей прелюдией, что он удивился, как не кончил одновременно с йеном. йен завалился на бок и лег рядом. они просто лежали, дыша. йен не смог удержаться и обвил микки руками, прижимая к длинной линии своего тела. — нам нужно многое обсудить, — устало сказал микки. им нужно пересмотреть границы. поговорить о сексе, о правилах, о том, что дальше. — ага, — сказал йен. — просто… сначала посветим послевкусию, потом разговор? — ага, — согласился микки. он закрыл глаза и прижался лицом к ложбинке в шее йена. они поговорят позже. микки странно ждал этого.

___

— микки? к тебе пришли. в комнате отдыха повисла ошарашенная тишина. по телеку шла серия спасение бара, потому что странный пацан, пахнущий мочой, любил шоу с переделками, а это единственное, что остальные терпели. микки сидел на диване, раскинувшись и занимая две подушки. рядом странный пацан вязал носки, клёвую красную пару, которую микки уже себе забронировал. остальные пацаны замялись. их было не меньше десятка, потому что воскресенье. воскресенье — день посещений: раз в две недели семьи и друзья могли зайти в групповый дом. естественно, воскресенье для многих было болезненным, поэтому у них была традиция тусоваться в комнате отдыха, пока удачливые сидели в столовой со своими. микки никто никогда не навещал. он всегда проводил это время со странным пацаном, пахнущим мочой; тот уходил всего дважды за год — оба раза, когда дед приходил его проведать. оба раза заканчивались слезами, так что микки не злился. — ко мне? — сказал микки, глядя на карпа, застывшего в дверях. — да, тебе, — сказал он. — кто? — спросил микки. его реально никогда не навещали. кому бы? мать не хотела его видеть, а теперь она в декейтере. отец и джоуи сидели (терри теперь точно никогда не придёт). колин и игги были тут же. джейми был не из тех, кто ездит в гости. йен никогда не приезжал — слишком далеко от дома галлагеров, да и смысла не было, они и так виделись. стрикланд жил тут, а новый куратор не приходил по воскресеньям. он обшарил память и ничего не нашёл. — не знаю, — сказал карп уклончиво. микки приподнял брови — выглядело так, будто карп знает. линда? нет, она всё ещё в индианаполисе. хоть она и могла бы приехать… они общались пару раз по телефону. у неё всё было хорошо, дети в новой школе. она даже сходила на свидание и две минуты взахлёб рассказывала об этом. у микки больше не оставалось вариантов, поэтому он поднялся, легонько толкнув плечо странного пацана просто из вредности. тот легко поставил подножку в ответ. — удачи, — сказал один из ребят с откровенной завистью. — спасибо, — сказал микки, всё ещё не понимая. он последовал за карпом в столовую. оттуда пахло лесным орехом и черничными булочками. карп придержал дверь, микки вошёл и огляделся, наполовину уверенный, что увидит рыжую макушку. ну наверняка это йен, решивший сделать сюрприз? о. о. это была мэнди. она сидела за одним из длинных обеденных столов, грызла ноготь большого пальца. на ней была шапка, натянутая низко на лоб, мятая серая футболка и изумрудная плиссированная юбка. на ногах — колготки (или чулки, или леггинсы, или тайсы — микки не знал разницы и знать не хотел), те самые, которые должны быть без дыр, но всё равно были с ними. микки скользнул на место напротив неё. её глаза поднялись на него, встретили его взгляд без страха, хотя она продолжала грызть ноготь. она ничего не сказала, и тишина растянулась, пока микки ждал, что она её нарушит. в конце концов он понял, что она не собирается. он прочистил горло, неловко и сбитый с толку. — ты… хочешь кофе? мэнди медленно опустила руку, её указательный палец скользнул по рваному краю ногтя. — да, окей, — произнесла она медленно, как застывший мёд. — окей, — отозвался микки. он поднялся, чувствуя, как мэнди скользит по нему взглядом, и быстро подошёл к стоявшей кофемашине. взял два бумажных стакана, избегая взгляда карпа — тот всё ещё стоял у двери, откровенно присматривая именно за ним. через пару секунд микки бросил на него взгляд исподлобья, и карп отступил, вышел из комнаты. микки налил два стакана. он смутно помнил, как мэнди любила кофе… или нет? мучительные секунды он пытался вспомнить, чёрный или со сливками. в итоге он добавил спленду и немного порошковых сливок. по случаю дня посещений в хендерсон-хаус выставили нормальные добавки — фирменные, лесной орех, в тон кофейному запаху. микки любил сладкий кофе, значит, мэнди тоже? он щедро насыпал себе спленды (позорно щедро, он бы никогда не признался, сколько именно), и вернулся с двумя стаканами. мэнди выбрала стол подальше от остальных. микки видел сантьяго двумя столами дальше с кем-то явно младше — наверное, братом; сантьяго везло, его навещали каждый раз. по другую сторону кафетерия сидел терранс с матерью. казалось, она умоляла его, но лицо терранса оставалось каменным. последний был бретт, державший годовалого малыша и говоривший с его мамой. все сидели достаточно далеко, чтобы не услышать мэнди. микки поставил перед ней кофе и снова устроился на скамье, обхватив свой стакан обеими руками. мэнди сжала губы, взглянув на более светлый кофе. — что ты туда положил? — руфи, — ответил автоматически микки. мэнди закатила глаза и пнула его под столом. микки постарался не улыбнуться и добавил: — спленду и сливки. мэнди осторожно отпила. глаза её оживились, и она отпила больше, смыкая губы. — очень вкусно. — лесной орех, — похвалился микки. — ну нихуя себе, — сказала мэнди. — я думала, кофе должен быть просто кофе. — я тоже. тишина снова опустилась, но уже не такая неловкая. микки медленно отпил свой кофе, позволяя себе рассмотреть мэнди. она выглядела хорошо, здоровее. казалось, что она немного поправилась: скулы не торчали так резко, локти не выглядели костлявыми. на ней была фиолетовая помада — тот же оттенок, что и на рождество, — но микки решил не комментировать. когда их стаканы были наполовину пусты и тишина дотянулась до грани, мэнди сказала: — ну и как это место? — норм, — искренне сказал микки. — тот, кто за всем следит… стрикланд. его зовут стрикланд. он нормальный. — правда? — удивилась мэнди. — я думала, эти дома… — ага, — сказал микки, поняв недосказанное. — да, мы тоже так думали. и я думаю, они правда такие. но не это место. стрикланд… он помогает. реально помогает. как назло, микки краем глаза увидел стрикланда в дверях. за ним маячил карп, грёбаный стукач. наверное, побежал за стрикландом, когда понял, что происходит что-то необычное. взгляд стрикланда на секунду метнулся между микки и мэнди. мэнди тоже посмотрела на него. — ебать, — сказала она, приподняв брови так, что микки будто увидел себя. — это он? — ага. — микки помолчал и поманил стрикланда. стрикланд подошёл без колебаний — точнее, они были, но едва заметные. микки давно научился считывать его настроение. — здравствуйте, — тепло сказал стрикланд, улыбнувшись мэнди. — здрасьте, — тихо сказала мэнди тем самым тоном, который у неё появлялся, когда она стеснялась, но не хотела показывать. — мистер стрикланд, это моя сестра, мэнди, — осторожно представил микки. — мэнди, это мистер стрикланд. он тут всем рулит. — здрасьте, — повторила мэнди, голос стал ещё более неловким. — микки много о вас рассказывал, — сказал стрикланд, и микки опустил голову. он попытался злобно посмотреть на стрикланда, но получилось так криво, что мэнди, конечно же, заметила. блять, почему стрикланд всегда такой смущающий? — ясно, — сказала мэнди, сжав губы. спустя паузу добавила: — что с твоими бровями? — алопеция, — сказал стрикланд. — будь здоров, — пробормотала она, сбивчиво. — …спасибо, — сказал стрикланд. — не буду вам мешать. мне нужно заполнить бумаги. — он ушёл, но прежде бросил микки ободряющий взгляд. размазня. микки прикусил губу и кивнул, стараясь не показать, как он это ценит. мэнди, конечно, всё поняла. она дождалась, пока стрикланд уйдёт, и спросила: — это что было? — что было? — попытался невинно ответить микки. мэнди выглядела не впечатлённой. она обхватила стакан пальцами, её ногти — полосы красного и кислого-зелёного — резко выделялись на белом. маникюр был явно профессиональным. микки подумал, есть ли у неё работа, или её норт-сайдская приёмная семья платила за такое. — пытаешься заменить его? — мэнди чуть сжалась, но сказала это прямо. — нет, — сказал микки. — нет. стрикланд не… он не как отец. стрикланд — это стрикланд. мэнди прикусила нижнюю губу. — игги сказал… что тебя собираются усыновить? — когда ты говорила с игги? мэнди вдохнула, задержала воздух, потом выдохнула рвано. — я сначала к нему пошла, — призналась она. — когда узнала, что он в тюрьме. я пошла к нему. микки, наверное, должен был что-то почувствовать. должен был обидеться, что она пошла к игги первой — после целого года молчания. должен был почувствовать боль, ведь он был ей ближе. должен был спросить, видела ли она колина, должен был воткнуть нож поглубже. но он ничего этого не чувствовал. перед ним сидел чужой человек, и по-другому это не назовёшь. была история, но не было связи. за год терапии микки научился видеть вещи иначе. она уже не та, что была раньше. так же, как и он. он не мог угадывать её мотивы, мысли или чувства. он её не знал. и не мог обижаться, потому что не имел теперь места в её сердце. если быть честным — жестоко честным — он бы признал, что хотя думал о мэнди, она тоже выцвела у него в сердце. он год горевал по ней, свыкался с её решением оборвать их связь. любил ли он её всё ещё? да, конечно. но это был чужой человек. — ну и как? — спросил микки. его голос был свободен от обвинений — только настоящее любопытство. мэнди, видимо, ожидала, что он взорвётся, потому что её подбородок дёрнулся. — он… держится, — сказала она. — мы говорили. много. ну… о маме. — мама, — согласился микки. — мама, — повторила мэнди. она моргнула, и микки заметил, что её тушь слепила ресницы. подводки не было — лицо казалось более открытым. помаду он всё ещё видел, но всё так же не собирался спрашивать. — про отца тоже слышала? — спросил микки. — да, — ответила мэнди. — странно… не знаю. моя последняя память о нём — это… ну. опека. — ты больше с ним не говорила? — я и с вами ни с кем тогда не говорила, — сказала мэнди. — да, — сказал микки, и на этот раз лёгкая горечь всё-таки прорвалась. — это я заметил. мэнди всегда чувствовала смену настроения. она шумно выдохнула носом, убрала выбившиеся пряди за ухо и поправила шапку. наступила тишина, и микки, вместо того чтобы тревожно её нарушить, позволил ей установиться, ожидая ответа от мэнди. — я знала, что ты не будешь винить меня, сказала она. её тон был ровным — ровным настолько, что микки вдруг задумался, сколько раз она заранее прокручивала этот разговор у себя в голове. — ты всегда был мудаком в детстве, но я понимала. мы были детьми и были братом и сестрой, и даже когда ты был со мной жесток, это было потому что я была твоей сестрой. как и игги, и колин, и джейми, и джоуи. боже, ебаный джоуи. она замолчала, качнула головой, и волосы чуть дрогнули под прижатой шапкой. — вы все в какой-то момент были в другой комнате, — сказала она, понизив голос, хотя никто вокруг не мог услышать. — джоуи просто поймали, но я могу вспомнить хотя бы по одному случаю на каждого из вас. блять, я могу вспомнить четыре только с игги. он всегда был такой обдолбанный, знаешь. я думаю, папа чувствовал себя в безопасности, когда игги был рядом. — я был там, когда… — микки оборвал фразу, не зная, как это произнести, ошеломлённый тем, что из этого вытекало. мэнди кивнула, нервно сцепив руки. выражение её лица было странным — тревожным и травмированным одновременно, будто память шла против шерсти. — я плохо помню, — сказала она. — и мне нормально, что плохо. но… да. мама отсутствовала много-много дней, и ты вроде играл с ним в какую-то игру в мяч? я не знаю. я не хочу вспоминать слишком подробно. но он, типа, уложил тебя спать, а потом нажрался и пришёл в мою комнату. а потом мама вернулась и он избил её. — блять, — выдохнул микки. — ты в какой-то момент встал в туалет, — сказала мэнди. — я услышала слив. и я не могла решить, хочу ли я, чтобы ты вошёл и остановил его, или нет. мы были такими маленькими, ты ничего бы не смог сделать. и это было как… смешно. я хотела защитить тебя. микки покачал головой, прижимая ладонь ко лбу. он не знал, как это переварить. — в любом случае, — сказала мэнди, возвращаясь к теме, — это был первый раз, когда ты был в другой комнате. был… ещё один с тобой. и я не знаю. я знаю, что ты не знал. знаю. я это знаю. но во мне была эта уродливая часть, которая всё время думала: а вдруг ты знал и тебе просто было насрать. — мэнди, — сказал микки, голос хриплый. — я понятия не имел. я клянусь. я не знал. — я знаю, микки, — печально сказала мэнди и дёрнула шапку. — знаю. знаю. но просто потому что я это знаю, не значит, что я это знаю. — я… что— — я знаю, что это нелогично, — сказала мэнди. — и это не должно быть логично. это просто то, что я чувствую. — ладно, — сказал микки. он вспомнил, как сидел у нуй на диване, и она говорила: эмоции хитрые, микки. ты можешь чувствовать противоположное одновременно. ты можешь понимать что-то, даже когда не понимаешь. ты можешь сочувствовать и всё равно осуждать. ты можешь знать правду и всё равно ощущать её аморфной. логика не всегда логична, а эмоции не всегда интуитивны. иногда ты знаешь что-то, но сердце и голова спрашивают: а что если. поэтому так сложно мириться с травмой — эмоции требуют быть прожитыми, мысли запутанные и дихотомичны, и в конце остаётся только проталкиваться сквозь всё это и надеяться, что потом придёт ясность. они тогда полезли в словарь, потому что микки не знал слов «аморфный» и «дихотомичный». — йен тебе что-то говорил? — спросила мэнди. она сняла шапку; волосы прилипли после неё, но быстро отлипли, когда она провела дрожащими пальцами, распутывая узлы. — нет, — сказал микки. — боже, он мудак, — сказала мэнди. — я даже не знала, что вы встречаетесь. я думала, что ты, может, барыжил ему в этом году. это единственное, что казалось логичным. — ага, он тот ещё козёл, — сказал микки, закатив глаза. — такой манипулятор, но делает вид, будто не вмешивается ни во что. мэнди как будто расправилась от этих слов. — точно! встретиться с вами всеми на рождество была его идея. боже, что он вообще думал? — ну, он знал, как сильно я по тебе скучал, — сказал микки. это погасило её пыл. плечи снова опали, она провела большим пальцем под глазом, будто проверяя тушь. хотя она даже не расплакалась. она была спокойной, только немного смущённой. они переучивались узнавать друг друга заново. — я думала, он тебе рассказал, — сказала она. — когда я поняла, что вы… — парни, — подсказал микки. — я гей, мэнди. мы с йеном вместе уже год. — он сделал паузу. — хотя йен долбоёб и до сих пор этого не осознал. — ясно… — потерянно сказала мэнди. — мне показалось, на рождество, что ты… не до конца… я имею в виду, игги знал, очевидно, и может, колин? я не знаю. я вообще не в курсе. — я гей, — повторил микки, неожиданно легко. — игги знает уже много лет. колин — год. йен и вся его семейка знали до рождества. я даже отцу сказал перед его смертью. единственные, кто удивились — мама… ну, и ты. — о, — сказала мэнди. она выглядела огорчённой — хоть и сама исчезла на год, так что узнать у неё шанса не было. микки это понял и немного смягчился: мэнди, изгнанная сестра, которой всю детство доставалось, теперь находилась в стороне от сплочённости, появившейся у микки, игги и колина. — йен старался не говорить о тебе, — сказал микки. — он был хорошим другом. мэнди вздохнула. — знаю. он всегда был хорошим другом. я не заслуживаю его. — другом получше, чем парнем, — тихо сказал микки. — иногда я думаю, что он не заслуживает меня. мэнди явно не знала, что ответить. — ладно, — сказала она наконец. — ну… органы опеки. когда они пришли в дом — пиздец, конечно, был. микки прикусил губу. он никогда толком не думал, как это всё прошло для неё. — папа был… ну. и джоуи… боже, джоуи. и эта тётка, сука редкостная, всё талдычила про протокол и что они будут со мной делать, и я чувствовала себя ебаным грузом. меня засунули в этот ледяной офис, и я сидела там три часа. потом сказали, что мне повезло, потому что нашлась семья, и они могут забрать меня прямо сейчас. мэнди замолкла. прижала пальцы к губам, взгляд уплыл куда-то далеко. микки узнал это состояние — он сам так зависал — и просто поднялся и забрал её пустой стакан. пока она собиралась с силами, он налил им обоим свежего кофе, аккуратно размешал. через комнату сантьяго обнимал какого-то своего, наверное, родственника — прощался. у других пацанов ничего не изменилось. мэнди благодарно взяла чашку. — ничего в той ситуации не было везением, — сказала она тихо. — да, меня отдали в хорошую семью. но… блять. обстоятельства. я не была везучей. микки кивнул. — папа, — сказал он. мэнди тоже кивнула, вдохнув неровно. — я даже не знала, что тебя подстрелили, пока потом… — сказала она. — и я не могла сложить куски, пока не увидела тебя на рождество. но ведь это не из-за этого они пришли? ты был ранен, я уверена, тебе никто не навещал, и опеку же тогда не вызывали. — почти, — сказал микки. он не хотел рассказывать эту историю ещё раз, а тем более сейчас. мэнди поняла, что там есть детали, но решила не трогать. — извини, что не навестила тебя. в больнице. когда тебя подстрелили. и… когда мама… — всё нормально. — нет, — сказала мэнди. — не нормально. но в первый раз я не знала. а во второй… я не была готова. я должна была… я боялась… — всё нормально, — сказал микки твёрже. — ладно, — сказала мэнди. — короче. я знала, что ты меня не будешь винить. но часть меня думала, что ты всё-таки будешь. и я знаю, это тупо, но… блять, я была хрупкая. в очень плохом состоянии. я знала, что в плохом. йен знал. просто… было тяжело. я знала, что ты бы не осудил меня, но я не могла рискнуть. мне нужно было пространство. мне нужно было дышать. мне нужно было встать на ноги. и я боялась — а вдруг ты скажешь то, что сказал джейми на рождество? а вдруг подумаешь, что я сама виновата? мама меня винила. и ты всё ещё виделся с мамой. йен упоминал. а вдруг она повлияла на тебя? и я не была так близка с игги и колином, и всё казалось огромным риском, понимаешь? — мэнди, — сказал микки. — я не могу полностью понять, что ты пережила, но… слушай. я тебя не виню, окей? это всё пиздец. это не твоя вина. папа был… он был уебаном, окей? ты этого не просила. ты этого не хотела. я тебя не виню. глаза мэнди чуть порозовели. — спасибо, — сказала она, опустив голову. — спасибо. мне… мне нужно было это услышать. они помолчали. потом мэнди сказала: — но ты всё равно мудак. микки расхохотался. — да заткнись, — сказал он, тёпло и счастливо. — я правда думала, что ты был на стороне папы, — тихо сказала мэнди. — правда думала. ты был так к нему привязан. я думала… что есть шанс. и я не могла рискнуть. я должна была спасти себя. я должна была отделиться, даже если скучала по тебе. я должна была. мне надо было лечиться. прости, но я не жалею. — прошёл год, — сказал микки. — я уже не тот человек. и ты тоже. — знаю, — сказала мэнди. — но я надеялась… может, начнём заново? ну, или не заново — мы же брат и сестра. просто… пойдём отсюда дальше? — да, — сказал микки. — я бы этого хотел. — давай узнаем друг друга заново, — сказала мэнди. — давай разберём всё это. давай… знаешь что? давай нассым на батину могилу. давай посплетничаем про йенов хер. давай навестим игги вместе и скажем ему, что он выглядит как тюремная сучка. давай погладим колинового тупого пса и сделаем вид, что не замечаем, как он стал мягкотелым. давай… давай никогда больше не думать о маме, окей? микки улыбнулся, не стесняясь и показывая мэнди — возможно, впервые — как сильно он её ценит. — я, блять, жду не дождусь этого, — сказал он. они были незнакомцами. он её больше не знал. но у микки снова была сестра. оптимизм, распирающий его грудь, пока они с мэнди беспомощно улыбались друг другу, казался… бля, микки просто чувствовал такую надежду. мир был ебать каким светлым. столько, блять, возможностей вокруг. отсюда можно было идти дальше, говорить, лечиться и… господи, микки не мог придумать ни одной плохой вещи в своей жизни прямо сейчас. всё повернулось так хорошо. его улыбка расширилась, когда он посмотрел на мэнди, и он, наверное, выглядел как идиот, но ему было уже плевать. он гей. и это нормально. он любил себя. он был хорошим человеком. он принял, что его отец не должен был его бить. мэнди по-дружески ткнула его локтем, разделяя этот момент. какая красота. какие возможности. какая хорошая жизнь.