Падший бессмертный

Глава 16 В единстве жизни и смерти следуй зову сердца без колебаний. Инь Сюань, с единственным дворцовым фонарём в руке, вступил в зал Чистого Сияния. Холодный ночной ветер, мрачные тени деревьев, смешанные с эхом его шагов, опутывали его со всех сторон паутиной. Он вдруг осознал, как холодно и пустынно должно быть тому, кто обречён жить в этом зале в полном одиночестве, без единой души рядом. В саду вода в пруду стояла недвижимо и безмолвно, а платаны шелестели уныло. Из внутренних покоев пробивался тусклый свет, похоже, обитатель этого места ещё не сомкнул глаз в глубокую ночь. Инь Сюань поднялся по ступеням, постоял у двери и после мимолётного колебания, наконец постучал костяшками пальцев. Из-за двери донёсся шум, что-то тяжёлое опрокинулось и с грохотом упало на пол. Спустя мгновение из комнаты донёсся ленивый голос: — Кто это среди ночи тревожит чужой сон... хм-м. — В конце фразы послышался откровенный зевок. Притворяется. Ясно, что не спал. — Это я! — отрезал Инь Сюань тяжёлым голосом. Дверь мгновенно распахнулась. На пороге стоял Инь Юньмо в белых исподних одеждах, наскоро накинув поверх халат, взгляд его был замутнённым ото сна. — Оказывается, сам император. Почтительно приветствую Ваше Величество. Инь Сюань окинул его оценивающим взглядом с головы до ног и шагнул в покои: — Ты ещё не спал. Я видел свет. — Уже поспал, проснулся, увидел, что лампа не погашена, встал потушить, а тут как раз твой стук в дверь. Инь Сюань взглянул на смятые одеяла, и впрямь, кто-то только что поднимался с постели, и произнёс небрежно: — Если не делал ничего дурного, чего ж бояться ночного стука в дверь? Инь Юньмо усмехнулся: — Я здесь один, в этом заброшенном зале, что я могу такого натворить? А император почти что за полночь пожаловал... Неужели по столь важному делу? Инь Сюань медлил с ответом, и лишь спустя долгое время выдавил: — Я... хочу поговорить с тобой. — Император хочет говорить со мной? С тем, кто отрезан от всего мира? — Моя кормилица умерла. Несколько часов назад. От моей руки. Её звали Инь Чуньнян. Инь Юньмо мгновенно преобразился в лице, став серьёзным: — Прими мои соболезнования, Ваше Величество. — Ты не спросишь, как она умерла? Ты тоже считаешь, что я бессердечный тиран, способный убить даже ту, что вскормила меня своим молоком? — Рождение человека, это собрание ци: соберётся, и рождается жизнь, рассеется, и наступает смерть. Стоящий на стороне жизни видит в смерти лишь конец; стоящий на стороне смерти, глядя на жизнь, разве знает, что это не есть утрата? Видимо, жизнь и смерть лишь перемена формы, и мне не важно, как жить и как умирать. — Инь Юньмо поправил полы халата и добавил бесстрастно: — Что до чувств и бессердечия, у каждого своя мера. Говорят: «Нет ничего безжалостней императорского дома», но есть и другое: «Не люблю реки и горы, люблю лишь красавиц». Император может следовать зову сердца, к чему тревожиться о суждениях других? — Следовать зову сердца? — Инь Сюань пристально уставился на него; в его взгляде бушевала буря чувств. — Легко сказать. А ты, дядя, в те годы разве не следовал зову сердца? Лицо Инь Юньмо на мгновение окаменело. — Инь Чуньнян перед смертью рассказала мне одну старую историю. Знаешь, какую? Мужчина медленно покачал головой. Инь Сюань произнёс слова медленно, с расстановкой: — Отвар из фритиллярии и мушмулы. Раздался оглушительный стук, это на пол упал подсвечник. Инь Юньмо отшатнулся, спиной ударившись о край стола. — Ваше Величество... давай выйдем поговорить, — прошептал он, и лицо его заметно побледнело. Инь Сюань взглянул на его тонкую одежду, затем на жаровню в углу: — Снаружи холодная ночь, пронизывающий ветер. Говори здесь. — Ваше Величество! — на лице Инь Юньмо мелькнула гримаса боли. — Император непременно желает вести этот разговор в спальне, у самой постели? Инь Сюань оцепенел, в глазах его появилось что-то похожее на раскаяние. Маскируя смущение, он сдёрнул с вешалки толстый парчовый халат и швырнул тому: — Надень. Я подожду в саду. — И резко развернувшись, вышел из покоев. Инь Юньмо беззвучно выдохнул, накинул халат, тщательно притворил дверь и спустился по ступеням. Император ожидал под платаном, сцепив руки за спиной, уставившись в чёрную гладь пруда. Они стояли в трёх шагах друг от друга, в гнетущем молчании, ни один не решался заговорить первым. Наконец Инь Юньмо тихонько вздохнул: — Что император хочет сказать, так говори. Всё ещё стоя к нему спиной, Инь Сюань помолчал ещё несколько мгновений и произнёс: — Почему в те годы ты всё стерпел и не сказал ни слова? — Кому? Отцу императору, что никогда не удостаивал меня прямым взглядом? Нин Фэй, что днями напролёт оплакивала покойную сестру и смотрела на меня с укором? Братьям, что только и делали, что интриговали друг против друга? Или тебе, маленькому племяннику, что случайно всё подглядел, а потом лишь сторонился меня и взирал с неприязнью? — Голос Инь Юньмо звучал ровно и бесстрастно, будто речь шла о чём-то совершенно постороннем. — А те полгода после? Я видел! Ты, кажется, и сам наслаждался этим! — голос Инь Сюаня внезапно сорвался. Инь Юньмо горько усмехнулся: — Император отлично меня знает. Знает, что я всегда улыбаюсь, но не плачу, ищу лишь удовольствий и бегу от страданий. Инь Сюань стиснул зубы, сдерживая ярость, и произнёс ледяным тоном: — Неудивительно, что потом ты нашёл такое удовольствие в постели наследного принца! Отличный ход, убийство без единой капли крови. — Подданный знает свою вину. И никогда не заявлял о невиновности. Инь Сюань резко обернулся и впился в него взглядом: — Значит, если я снова брошу тебя в подземелье, запру до старости и смерти, у тебя не будет никаких претензий? Мужчина опустил веки, да спрятал руки в рукава; его голос прозвучал холодно и отрешённо: — Решение остаётся за императором. Ваша воля, это закон. Ваше Величество волен следовать зову своего сердца. Загнанный в угол, Инь Сюань тяжело вздохнул, и прохрипел: — Ты думаешь, я не вижу, что эта поза мученика точь-в-точь как у Лу Минъяня? Я не хочу вдаваться в подробности, не заставляй меня говорить всё напрямки! Добровольно ты это сделал или нет, но наследный принц мёртв, и наказание от деда императора не было совсем уж несправедливым. Инь Юньмо медленно улыбнулся: — Император не желает вдаваться, подданный тоже не хочет. Почему бы не оставить всё как есть? Пусть старые дела покоются под слоем пыли. Нет нужды их ворошить. Инь Сюань смотрел на его спокойное, безмятежное лицо, и у него возник жгучий вопрос: зачем ты взял вину отца императора на себя? Разве ты не понимал, что он использовал тебя, а потом сделал козлом отпущения? Неужели он стоил такой жертвы? Но он не мог задать этот вопрос вслух. Император есть император, подданный есть подданный, отец есть отец, сын есть сын. Подобный вызов попрал бы тысячелетние устои сыновней почтительности. Если все деяния покойного императора, это преступления, то на каких правах стоит его, Инь Сюаня, трон? Должен ли он уступить его дядям принцам? Тысяча сомнений и узлов в сердце так и остались безмолвными. После долгого молчания он, как ведомый незримой силой, спросил: — Почему ты тогда выпил тот отвар? Не верю, что у тебя не было ни малейших подозрений. — Почему? — Инь Юньмо задумчиво провёл рукой по подбородку. — Наверное, потому, что тот ребёнок смотрел на меня полными ожидания глазами и ждал, пока я всё проглочу. Я просто не смог отказать ему с жестоким сердцем. Слова повисли в звенящей тишине. Даже шелест осенней листвы затих. Свет из зала мягко струился во двор. Император не проронил ни слова, резко развернулся и ушёл. Инь Юньмо, стоя под сенью дерева, тяжело вздохнул, поднялся обратно в покои, плотно притворил дверь, подошёл к постели и хлопнул по вздыбленному одеялу: — Выходи. Ушёл. Цзо Цзиннянь сбросил одеяло, он был полностью одет, в сапогах, и спрыгнул на пол. На его лбу выступили капельки пота, то ли от духоты, то ли от страха. — И зачем императору понадобилось являться в такой час! — выдохнул он, всё ещё дрожа, и вытер пот. — Хорошо, что ничего не заподозрил. —Господин Цзо боится, что император застанет нас в одной постели? — Инь Юньмо произнёс это с улыбкой. Цзо Цзиннянь опешил, затем торопливо ответил: — Господин стоит прямо, идёт своим путём, чист душой и телом, и всегда любит отпускать такие двусмысленные шуточки! — Ладно, ладно, знаю, что ты не любишь подобные намёки. — Инь Юньмо усмехнулся. — Но если бы наш маленький император и впрямь нас застукал, нам не оправдаться. Я, как простой узник, и так в долгах как в шелках, мне нечего терять. Но у господина Цзо впереди блестящее будущее, не стоит рушить свою Великую Стену из-за такого, как я. Думаю, тебе лучше пореже наведываться в зал Чистого Сияния. Цзо Цзиннянь помрачнел: — Господин, что значат эти слова? Если я тебе в тягость, скажи прямо, и я больше не потревожу. Но говорить так отчуждённо, ты что, считаешь меня трусом, который боится трудностей и печётся лишь о собственной шкуре? Инь Юньмо не ожидал что тот разозлится. Он удивился, а затем улыбнулся: —Ты же понимаешь, я не это хотел сказать. Просто в этих пустых покоях я скучаю, и моё желание видеть тебя, думаю, равно твоему. — Тогда умоляю господина, не говори больше о «блестящем будущем». И ещё, умоляю, не зови меня господин Цзо. — А как же? Страж Цзо? Генерал Цзо? Увидев, как в уголках губ собеседника распускается улыбка, прекрасная, как весенние цветы, Цзо Цзиннянь понял, его снова дразнят. Он лишь беспомощно покачал головой и рассмеялся: — Господин, можешь звать меня просто Цзиннянь. — Цзиннянь, Цзиннянь... — Инь Юньмо, точно смакуя ароматный чай, негромко повторил несколько раз, отчего Цзо Цзиннянь смутился. — Осмелюсь спросить имя господина? Инь Юньмо улыбнулся: — Тебе лучше его не знать. Цзо Цзиннянь немного помедлил и тихонько спросил: — Господин, не Хуан ли ваша фамилия, а имя Шу? Инь Юньмо остолбенел, а затем рассмеялся: — И да, и нет. Будда говорит о дяде императоре, но он не дядя император, а зовётся дядей императором... Ха-ха! Это имя не всякому дано произносить, уж лучше зови меня просто господином. Цзо Цзиннянь ничего не понял, но видя, что тот не желает распространяться, больше не настаивал и вместо этого сказал: — После нескольких сеансов прочищения меридианов и изгнания холода и сырости, кажется, есть улучшение. Завтра ночью я снова приду. Может, господин чего-нибудь желает? Я всё принесу с собой. Инь Юньмо сунул руку под одеяло, потрогал, там ещё сохранилось тепло, с довольным видом сбросил верхний халат и нырнул под одеяло: — Сей господин ни в чём не нуждается. Разве что... в том, кто будет греть ему постель по ночам. — Он довольно хмыкнул, заставив Цзо Цзинняня покраснеть до самых ушей. Совершенно смутившись и заплетаясь в словах, тот поспешил попрощаться и ретироваться. *** — Ваше величество... — Слуга почтительно посмотрел на силуэт у окна. Император стоял, заложив руки за спину, и смотрел на луну. — Уже почти час Чоу*1. Не угодно ли вам будет отойти ко сну? Инь Сюань очнулся от раздумий и, не оборачиваясь, произнёс: — В услугах не нуждаюсь. Все вон. Я хочу побыть один. — Слушаюсь. — ...Стой! — Что угодно императору? — Немедленно вызови ко мне Вэй Цзисяна. Вскоре великий евнух Управления церемоний Вэй Цзисян, семеня, вбежал в покои и склонился в почтительном поклоне: — Старый слуга явился по вашему указу, Ваше Величество. Инь Сюань обернулся и смерил взглядом этого вечно сгорбленного, осмотрительного в словах и поступках старого евнуха. Со времён правления Миндэ к Цзинчэн, а теперь к Юньси, он пережил уже три правления, повидал несчётное количество дворцовых тайн. В кровавых бурях и ветрах многие, мнившие себя властителями судеб, сложили головы, а он благодаря осторожности, осмотрительности и умению хранить секреты, медленно, но верно поднялся до главы внутренних слуг. Инь Сюань, как и два предыдущих императора, отлично понимал, что «в слишком чистой воде рыба не водится*2». На его неизбежные мздоимство*3 и интриги он смотрел сквозь пальцы. Именно поэтому дела, которые император предпочитал не выносить на свет, всё равно доверялись этому старому евнуху. — Говорят, сыновний долг обязывает сына искупить вину отца. Что думаешь, Вэй Цзисян? Вэй Цзисян не ожидал такого вопроса. Пытаясь угадать высочайшую волю, он ответил: — Ваше Величество, отношения императора и подданного, отца и сына, это основа всех устоев. Соответственно, и долг сына искупить вину отца является незыблемым законом и естественным порядком вещей. Император холодно возразил: — Выходит, те убийцы, что мстя покойному императору, посягают на мою жизнь, тоже следуют незыблемому закону? Вэй Цзисян с глухим стуком рухнул на колени, и принялся биться лбом о пол: — Помилуйте, Ваше Величество! Старый слуга не то имел в виду! Император велит подданному умереть, и подданный не смеет не умереть; отец велит сыну погибнуть, и сын не смеет не погибнуть. Вот незыблемый закон! Те же, кто осмеливается посягнуть на императора, слепы к долгу перед правителем и отцом, великие изменники, чьих жизней не хватит, чтобы искупить вину! Он выпалил это на одном дыхании и видя, что гром не грянул, позволил себе немного выдохнуть. Его Величество, хоть и молод, всегда был скрытен и сдержан... Отчего сегодня его настроение столь переменчиво? Инь Сюань помолчал и внезапно сменил тему: — Вэй Цзисян, помнишь то дело пятнадцатилетней давности, на Праздник середины осени? Сердце Вэй Цзисяна беспорядочно забилось, он распростёрся на полу: — Старый слуга... помнит. — Хорошо. Ты старожил при дворе, не стану с тобой лукавить, скажу прямо. Месяц назад я освободил того человека из подземелья, ты был там. Недавние события тебе тоже известны. В те времена даос Вэй И, узрев волю небес, сказал, что этот человек сможет отогнать злых духов и укрепить империю. Как видно, слова его не были ложны. Потому я желаю... вернуть ему титул принца, позволить законно присутствовать при дворе, чтобы он и далее служил на благо империи. Как полагаешь, как это лучше устроить? Вэй Цзисян подавил удивление, на его лице отразилось затруднение: — Вы, Ваше Величество, властитель всей Поднебесной. Заточить или освободить кого-либо вам не составляет труда. Но беда в том, что покойный император Сяньцзун своим указом объявил шестого принца скончавшимся от болезни. Если вдруг явится живой и невредимый принц Ли... боюсь, это вызовет пересуды среди чиновников и простонародья, посеет смуту в умах. Не избежать и тех, кто вознамерится копаться в делах прошлого правления... Инь Сюань и сам понимал последствия, иначе зачем бы ему вызывать этого старого евнуха для совета. — Я поручаю тебе исполнить это дело, — произнёс он тоном, не терпящим возражений. — Мне неважно, каким способом. Нужно и заткнуть болтливые рты, и вернуть принца Ли ко двору в кратчайшие сроки. Если услышу малейшую сплетню, порочащую императорский дом, меня или принца Ли, предам тебя смерти тысячей порезов! Вэй Цзисян побледнел, и ударился лбом о пол: — Умоляю дать старому слуге немного времени! Я непременно найду способ, который устроит всех! — Хорошо. Я жду. Можешь идти. Вэй Цзисян, с пропитанной холодным потом одеждой, отступил. Инь Сюань снова повернулся к окну, вглядываясь в тьму, и вспомнил ту ночь на Праздник середины осени, когда ему было семь лет. Принц Цин так же стоял у окна, руки за спиной, и его силуэт был полон тяжелых дум. — Бывают цветы, чья красота опьяняет, но цветут они лишь под покровом ночи. Стоит вынести их на солнце, и они обратятся в мерзость и тлен... — тихо бормотал принц Цин, казалось, разговаривая сам с собой. Тогда он совсем не понимал смысла этих слов, но теперь внезапно прозрел. Не цветы обращаются в мерзость и тлен, а сердца людские. Отец император, — сказал он в глубине души, — в этом мы с тобой решительно расходимся. Сын не вправе судить отца, но то, в чём ты провинился перед шестым дядей, позволь мне исправить. Сноски: *1. Час Чоу (Час Быка) время с часу до трёх ночи. Согласно традиционному китайскому времяисчислению, сутки делятся на 12 двухчасовых периодов, каждый из которых связан с одним из животных восточного зодиака. *2. «В слишком чистой воде рыба не водится», идиома, восходящая к историческим хроникам. Означает, что чрезмерная строгость, принципиальность и непримиримость к мелким недостаткам мешают практическим делам и взаимоотношениям. *3. Мздоимство означает получение взятки, подкуп должностного лица. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum