Падший бессмертный

Глава 17 Вновь обретя свободу, вкусить мирской пищи. Притворяясь ценителем прекрасного, любоваться божественной красотой В зале Чистого Сияния дворцовая прислуга сновала туда-сюда, беспрестанно внося и вынося сундуки. Инь Юньмо задумчиво наблюдал за этой вереницей. — Господин... Господин? Вы слушаете? — передавший указ евнух не выдержал и окликнул его. — А? — Инь Юньмо очнулся. — Слушаю, слушаю. Господин евнух сказал, что Его Величество спрашивает, не нужно ли мне чего ещё. Нет-нет, всё для жизни: еда, одежда, утварь, это в избытке. — Он говорил так, но в душе подумал: Скажи я, что мне не хватает того, кто бы согревал постель по ночам, разве смог бы ты пожаловать мне наложницу или служанку? — В таком случае, я возвращаюсь с докладом. — Передайте мой поклон. В покоях мгновенно стало тихо. Инь Юньмо размышлял о внезапно свалившейся на него милости. Неужели вчерашний разговор и впрямь пробудил в юном императоре чувство вины? Знай я заранее, не стал бы говорить так легко и поверхностно. Изобрази я тогда глубокие страдания, терпение унижений и тяжкой ноши, «незапятнанного, вышедшего из грязи», «все мутны, я же один чист», быть может, сегодня меня уже выпустили бы из дворца... Промах! Он с досадой хлопнул ладонью о ладонь и тяжело вздохнул. — О чём сожалеешь? Если есть нужда, говори прямо. — А, император пожаловал. — Услышав голос, Инь Юньмо обернулся, и лицо его осветила радостная улыбка. — Раз Ваше Величество соизволил открыть золотые уста, подданный почтителен, но лучше повинуется. Подданный желает… — ...Кроме выхода из дворца. — Инь Сюань неторопливо договорил. Инь Юньмо мгновенно скрыл улыбку: — Тогда у подданного нет ни желаний, ни нужд. — Неужели? Не верю. — Инь Сюань подошёл на несколько шагов ближе, заложив руки за спину. — Не верю, что некогда знатный принц так легко откажется от шелков и яшмы, коней и резных колесниц, чтобы вести жизнь простолюдина среди дров, риса, масла и соли. Инь Юньмо покачал головой: — На твоём месте я бы тоже не поверил. Но Ваше Величество, кажется, забыл, что в глазах всего мира этот принц давно мёртв. Если не жить как простолюдин, то разве что лечь в императорской усыпальнице. Инь Сюань опешил, а затем произнёс твёрдо: — В этом деле у меня свои соображения. Не тебе беспокоиться. — Само собой, под небесами всё повинуется воле императора. — Инь Юньмо спрятал руки в рукавах, и лицо его выразило полную отрешённость. Инь Сюань, глядя на него, почувствовал раздражение, но лелея надежду наладить отношения с шестым дядей, испорченные более десяти лет назад, был вынужден проглотить обиду и, сменив тактику, сказал: — По крайней мере, открыто нельзя. В глазах Инь Юньмо мгновенно вспыхнул огонёк, как долгожданный дождь после засухи: — Ваше Величество имеет в виду? С трудом сдерживая улыбку, Инь Сюань кивнул: — Во-первых, не выходить за пределы столицы. Во-вторых, за тобой будут следовать. В-третьих, до наступления темноты нужно вернуться во дворец. — Пусть будет и четвёртое, и пятое, и шестое, я на всё согласен! — Больше ничего. Вне себя от радости, мужчина сделал несколько кругов на месте: — Так я могу идти сейчас же? *** Столица Лолин, Восточный рынок. На восточной стороне проспекта Чжуцюэ стояло оживление и суета: экипажи и лошади запрудили улицу, лавки и лотки стояли вплотную друг к другу. Крики зазывал то раздавались, то затихали. Чего тут только не было: яства и вина, утварь и безделушки, детские игрушки, пудра и ткани, драгоценности и старинные вещи... Всё в изобилии. Инь Юньмо переходил от одного лотка к другому, ощущая и знакомство, и новизну. Он поднял голову к высокому осеннему небу, окинул взглядом сновавших туда-сюда прохожих. Давно позабытое дыхание человеческой жизни ударило ему в лицо. — Только гуляешь, а купить ничего не хочешь? — поинтересовался голос рядом. Инь Юньмо дёрнул того за рукав: — На мели я, на мели. Тот улыбнулся: — Деньги у меня есть. Богат-то ты богат, да только какое мне до того дело? Я всего лишь хотел прогуляться, а ты, переодетый, следуешь за мной по пятам, ещё боишься, что я сбегу! Инь Юньмо с покорностью произнёс: — Тогда почему бы самому императору ничего не купить? Ах, я спутал, если Ваше Величество что приглянется, к чему платить? Стоит лишь приказать, и кто-то непременно поспешит преподнести даром. В словах его слышался колкий намёк, но Инь Сюань сегодня был в духе и не стал придираться: — Я и сам немало обошёл этих рынков, здесь ничего особенного. И если ещё раз назовёшь меня императором, мы немедленно возвращаемся во дворец. — Хе-хе... Смотри, вон та лавочка, больше десяти лет прошло, а всё та же, ничуть не изменилась. — Инь Юньмо сухо рассмеялся, меняя тему. — У них пельмени что надо! Раньше я частенько сбегал из дворца, чтобы полакомиться. Ну, что, угощу тебя на вкус простого народа? Инь Сюань улыбнулся, потянул его за собой, прошёл и уселся на скамью у уличного столика. Хозяин, сухопарый старик лет пятидесяти, выглядевший добродушным и честным, живо подошёл. Одной рукой энергично вытирая стол тряпкой, другой уже привычно заговорил: — Господин Юнь, сколько лет, сколько зим! Изволили пожаловать, да ещё и друга привели. Чего изволите: пельмени со свининой и грибами или же с курицей и грибами? Инь Сюань кивнул: — По одной порции каждого. — Сейчас, сию минуту! Инь Юньмо не удержался от смеха: — Выходит, и ты здесь завсегдатай? — В те годы ты, сбегая тайком перекусить, никогда не забывал прихватить порцию и для меня. Забыл? — Точно! — Инь Юньмо хлопнул в ладоши. — И ты запомнил тот вкус, а потом разыскал её? — Не только её, — сказал Инь Сюань. — Все угощения, что ты тогда приносил, я разыскал. За эти годы одни лавки закрылись, другие стали лишь процветать. Торговля и товарооборот в столице, общую картину можно увидеть и по этим рыночным лавчонкам. Инь Юньмо кивнул: — «Один лист опадает, и знаешь, что осень пришла». Таков путь правителя. Не то что, простой смертный: люблю лишь вкусно поесть, погулять, порадоваться жизни. — Но и мудрец говорил: «Пища и красота, естественная природа человека». Разве есть в этом вина? С момента их новой встречи двое впервые беседовали столь непринуждённо, невольно переглянулись и улыбнулись. Пока они разговаривали, подали пельмени. Инь Юньмо нетерпеливо зачерпнул один, отправил в рот и воскликнул: — А в эти со свининой и грибами когда кукурузу добавили? Я же всегда говорил, что с кукурузой было бы ещё вкуснее, жаль, не догадался тогда шепнуть хозяину. Хозяин лавочки, улучив момент, вставил слово: — Выходит, и вы, господин, наш постоянный клиент. А добавлять кукурузу в свинину, это как раз совет господина Юня; в куриные тоже по его просьбе водяные каштаны добавили. Гости все хвалят, что вкуснее стало, старик ещё должен поблагодарить господина Юня. Инь Юньмо и Инь Сюань в один голос удивились: — Много лет назад я просто так, к слову, обмолвился, а ты запомнил? Услышал и не забыл, память у тебя завидная. Инь Сюань произнёс как бы невзначай: — Какое там «услышал»... Просто потому, что это сказал ты. Мужчина уловил в этих словах скрытый смысл, но не стал вдаваться, всё его внимание теперь поглотили пельмени. Инь Сюань тоже не спеша съел полмиски, заметил, что у того тарелка уже почти пуста, и невольно подумал: За эти пятнадцать лет в заточении он, наверное, ни одного приличного обеда не видел. На сердце шевельнулась жалость, и он сам того не заметив, переложил свои оставшиеся пельмени в его миску, тихонько добавив: — Ешь помедленнее, не подавись. Тук! Пара палочек для еды стукнулась о край стола и упала на землю. — Ослеп я, что ли? Император на самом деле... Вы только поглядите, это ведь правда? — Неподалёку за другим столиком сидели четверо, у каждого по миске супа с лапшой. Это были стражи в пурпурном, переодетые в простую одежду для охраны императора. Один из них вытаращил глаза, и торопливо позвал товарищей шёпотом. Другой тоже обернулся посмотреть, и на его лице отразилось полное неверие: — И впрямь... А знаете, кто этот господин в синем, что удостоился такой милости от императора? — Какая там милость! Вы видали, чтобы кто-то из подданных ел с императором из одной миски? Увидят это болтливые языки, слюной затопят. — Третий тяжко вздохнул. Первый, что заговорил, размышлял вслух: — Делить пельмени, всё равно что делить персик... Разве нет... Нет, погодите, мы сколько лет служим императору, а и не ведали, что Его Величество склонен к мужской красоте! — Что за вздор! — Другой неодобрительно покосился на него. — Мужская красота, что в том дурного? Нынче у кого из знатных домов нет нескольких любимчиков? Скажу вам, даже у здешних известных певцов, восемь из десяти их покровителей это придворные чины. А всё потому, что по законам чиновнику, пойманному в борделе, полагается шестьдесят палок! Раз уж к девушкам из увеселительных домов ходить нельзя, то если не заводить певцов, то кем тогда тешиться? Вот и вошло в моду; поэты даже изящное название придумали «лунная романтика Ханьлиня». — Брат Линь так осведомлён, небось, и сам предаётся этой «изящной любви»? — поддразнил его товарищ. Тот, не смутившись, признал: — Предаюсь. Попробуй и тебе понравится. А император, что ни говори, император: либо не заводит, а уж если завёл, то самого что ни на есть отборного. Хвастаюсь, что повидал немало красавцев, но, увидев этого господина в синем, понимаю, все прочие цветы перед ним как бумажные, искусственные. Где уж им сравниться с его живостью и утончённостью? И что редкость! Ни капли пудры. Честно говоря, если бы он не был человеком императора, я бы не пожалев полжизни, подумал, как его заполучить... Хлоп! Раздался резкий звук, ещё одна пара палочек упала на стол, на этот раз их швырнули с силой. Человек с лицом, потемневшим от ярости, и едва сдерживаемым гневом в глазах тихо процедил: — Вы что, забыли, зачем мы здесь? Если такие речи долетят до слуха императора, сколько у вас голов, чтобы их сложить? Остальные трое оторопели. Они думали, что с этим новым начальником у них давние приятельские отношения, и можно поболтать без последствий, но не ожидали, что всегда спокойный и решительный Цзо Цзиннянь вдруг разразится гневом. Трое переглянулись и склонив головы, стали извиняться: — Генерал прав в своём упрёке, подчинённые признают свою ошибку. Цзо Цзиннянь глубоко вздохнул, смягчил выражение лица и сказал: — Мы все братья. Дело не в том, что я люблю поучать. На службе самые опасные, три слова: «беда изо рта»! Вы что, забыли, что сталось с бывшим великим канцлером, господином Фаном? Все невольно вспомнили события семилетней давности. Император Цзинчэн желал назначить наследником второго сына, нынешнего императора; великий канцлер Фан Жуюнь выступил в зале с возражением: «С древних времён наследует старший, а не младший; если нарушить порядок, навлечёте беду.» Покойный император не внял его словам, твёрдо назначил наследником Инь Сюаня, а старшему сыну, Инь Хую, пожаловал титул принца Су и отослал охранять Учжоу. Фан Жуюнь был недоволен и втайне часто возмущался. Однажды, выпив лишнего, он проговорился, намекнув, что привязанность императора ко второму сыну выходит за все рамки. Об этом донесли заинтересованные лица. Император Цзинчэн в гневе лишил его поста и по обвинению в клевете на правителя сослал за три тысячи ли. В конце концов тот скончался на чужбине. Урок был ещё свеж в памяти: о дворцовых делах не так-то просто болтать, кто знает, сколько ушей подслушивают за стенами? Если с великим канцлером так поступили, что уж говорить о простых стражах. Все прониклись страхом и настороженностью и один за другим снова искренне извинились перед Цзо Цзиннянем. С одной стороны, Цзо Цзиннянь успокаивал их, а с другой, в глубине души чувствовал тайное смущение. Его гнев загорелся не из-за опасений, что их слова навлекут беду, а потому, что его господина оценили полным вожделения взглядом, это вызвало в нём редкую, необузданную ярость; ему едва не захотелось обнажить меч и броситься в бой. С другой стороны, внезапная перемена в отношении императора к его господину, отдававшая двусмысленностью, вызывала в нём ещё большее беспокойство. Не успел он разобраться в своих сложных, запутанных чувствах, как на рынке внезапно поднялся шум и гам. С дальнего конца улицы во весь опор мчался гнедой конь, несясь по людной полной прохожих дороге, не сбавляя хода. Всадник был облачён в пурпурный халат с вышитыми писяо*1 и тиграми, что под солнцем отливали ослепительным блеском; на поясе у него висел меч Фэнчэнь длиной в три чи и четыре цуня, в ножнах из кожи питона, с окованным жёлтой медью наконечником. При каждом ударе о седло он издавал звук, подобный чистому и резкому звону нефрита о металл. Один прохожий, едва увернувшийся от конских копыт, весь в пыли, отряхивая полы одежды, уже собрался разразиться бранью, но подняв голову и увидев на всаднике пурпурные одежды, мгновенно проглотил все слова. — Страж в пурпурных одеждах! — Даже личная охрана императора выехала... — В столице опять что-то стряслось? Прохожие перешёптывались, склоняя головы друг к другу. Тот страж и впрямь обладал выдающимся мастерством верховой езды, ибо промчался без единой жертвы. Он остановился у лавочки с едой, спрыгнул с коня и обратился к одному из четверых, сидевших за столом: — Подчинённый приветствует господина генерала. Цзо Цзиннянь нахмурился: — Что за срочное дело, что пришлось нестись по людному рынку, тревожа народ? Тот страж наклонился к его уху и прошептал несколько слов. Цзо Цзиннянь кивнул: — Я сейчас же доложу. Возвращайся обратно. Страж принял приказ, вскочил на коня и мгновенно умчался прочь. Все окружающие едоки смотрели на эту четвёрку с почтительным страхом. Цзо Цзиннянь поднялся и позвал: — Хозяин, рассчитай. Хозяин лавочки, весь трепеща, ответил: — Господа генералы почтили мою убогую лавку, это великая честь! Я не смею с вас брать деньги! Несколько мисок лапши, это скромное подношение от меня. Цзо Цзиннянь не стал с ним спорить, вынул пригоршню медяков, рассыпал их по столу и вместе с остальными тремя быстро скрылся в толпе. Свернув за угол и убедившись, что никто не следит, Притворившись обычным посетителем, Цзо Цзиннянь вошёл в другую лавчонку и, приблизившись к Инь Сюаню, что-то прошептал ему на ухо. Выражение лица того на мгновение изменилось, но он тут же овладел собой и обратился к Инь Юньмо, который всё ещё с неутолённым любопытством разглядывал лавки: — Пора возвращаться. — Так скоро? Что-то случилось? — Вэй И только что вернулся с северной границы в столицу, он тяжело ранен. Инь Юньмо оцепенел, его лицо стало серьёзным: — Вэй И хоть и молод, но его мастерство не слабое. Чтобы тяжело ранить того, кто на поздней стадии превращения ци в дух, противник, несомненно, не простой смертный. Инь Сюань, хоть и не понимал, что такое «превращение ци в дух*2», тоже почувствовал, что дело не только в ранах Вэй И. На северной границе, видимо, произошли перемены, и вскоре там снова могут подняться дым и пыль войны. Сноски: *1. Писяо (貔貅, píxiū), мифическое существо-страж в китайской традиции, символ воинской победы и охраны. Обладает аппетитом только к золоту и драгоценностям, потому также считается талисманом богатства. *2. «Превращение ци в дух». Термин даосской алхимии и внутреннего совершенствования, обозначающий высокую стадию духовного развития. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum