Падший бессмертный

Глава 23 Именем Небесной Воли вершатся дела людские, В пустых речах ищут сокровенный смысл Гора Дацзюэ была всего лишь одной из многих вершин в обширной горной цепи на границе Чанчжоу и Хуэйяна. Не самая высокая, не самая живописная, зато с извилистыми тропами, петлявшими по хребтам, и с таким переплетением дорог, что из десяти чужаков, осмелившихся войти сюда, девять навсегда оставались в глубине древних лесов и непролазных чащоб. Лагерь Линъюньчжай располагался у подножия, надежно укрытый густой растительностью. Изначально его основали пять главарей, собрав под своим началом восемьсот разбойников, промышлявших мелкими, но дерзкими грабежами. За несколько лет слава о них разрослась. Всевозможные беглые преступники, опальные герои и отвергнутые судьбой бунтари стекались сюда толпами. Численность Линъюньчжая постепенно перевалила за десять тысяч человек. Из мелких воришек они превратились в грозную шайку, что осмеливалась убивать чиновников, нападать на уезды, грабить казённое зерно. Императорский двор не раз приказывал их усмирить, но пограничные войска раз за разом терпели неудачи. Дело было не в нерадивости солдат, а в том, что предводитель разбойников, Син Литянь, отнюдь не был простым человеком. Мужчина он был амбициозный, коварный и расчётливый. Введя для своих строгий устав и железную дисциплину, он превратил эту сбродную толпу в грозное, молниеносное войско. Шайка обосновалась в префектурах Чан и Сюй, по-прежнему грабя на дорогах, но иногда творя и нечто вроде «справедливости», захватывая зерно у богачей и раздавая его голодающим. Жители двух префектур никак не могли решить, кто же перед ними: благородные разбойники, грабящие богатых ради бедных, или же жестокие тираны. Они рукоплескали, когда те казнили коррумпированного чиновника, но, едва заслышав о приближении разбойников, в страхе запирали дома и трепетали. Именно эта шайка, что наводила ужас на чиновников и сводила с ума пограничные войска, теперь осмелилась на неслыханное, ограбить императорский обоз с провизией и снаряжением для войск на границе! Из-за этого и без того мутные воды в двух префектурах окончательно взбаламутились. Различные силы, явные и тайные, пришли в движение, и в воздухе повисло зловещее предчувствие грядущей смуты. Впрочем, зачинщикам бури не было дела до чужих мнений. Их волновали лишь полные карманы и сытая жизнь. А сегодня они провернули дело по-настоящему крупное. Представив золото, которое можно было мерить возами, разбойники Линъюньчжая ликовали и готовились к грандиозной пирушке. Однако, как водится, радость одного, это горе другого. Лю Мацзы с грохотом вылетел из двери, а из всех семи отверстий на голове валил пар от ярости. Он ругался на чём свет стоит: — Чёрт побери! Это ж пленник у нас, связанный по рукам и ногам, или священный Будда, которого на руках носят? Не прикажи главный, я бы его на восемнадцать кусков изрубил, только так сердце и успокоится! Он продолжал нести чепуху, сыпля проклятиями, пока один из стоявших рядом не спросил: — Мацзы, чего это тебя так разобрало? Дали тебе лёгкую работенку за пленником приглядывать, а ты ещё и недоволен. Хочешь, поменяемся? Ступай коней мой да корми, а я тут посижу, без дела. — Какую ещё лёгкую! Хэ Лаоци, хорошо тебе зубы точить, самому не пробовать. Хочешь меняться? Давай! Я к лошадям пойду, а ты иди, нянчиться с этим изнеженным молодым господином! — Лю Мацзы с ненавистью изливал душу. — Чёрт его подери, назло мне, что ли? То сквозняк из щели дует, он требует бумагой заклеить; то бумага толстая, света мало и требует свечу; то свеча коптит, и требует лампу. Еду принёс, так говорит, вчерашняя, есть не станет; свежую сготовил, так ему слишком жирная; постную принёс, и опять невкусно. С горем пополам успокоился меньше, чем на время одной чаши чая, и опять: болезнь, мол, обострилась, лекарство подавай. Сварил отвар, принёс, а он, чтоб ему пусто было, всё на пол выплеснул! Говорит, «шарлатанское варево»! Скажи на милость, у наших братьев, когда заболит голова или горячка накатит, кто этим отваром не лечится? А этот неженка, то не так, это не эдак! Я уж нож выхватил, прикончить его хотел, а он, руки в рукава спрятав, говорит: «Одним ударом ножа, и десяти тысяч лянов золота как не бывало. Подумай, герой». Чёрт бы его побрал, не прикажи старший, я бы его давно изрубил, никакие деньги не заставят меня такое унижение терпеть! Хэ Лаоци злорадно рассмеялся: — Раз так, меняться я передумал. Продолжай прислуживать своему господину. Смотри только, в гневе не заруби его по-настоящему, а то старший тебя самого на восемь частей изрубит и у ворот лагеря на шесте вывесит. Лицо Лю Мацзы перекосилось, но он стиснул зубы и с трудом подавил ярость: — Ладно, всего десять дней. Когда выкуп принесут, даже если старший захочет его отпустить, я позабочусь, чтобы он из этих гор живым не вышел! Оставим Лю Мацзы кипеть от злости. С наступлением ночи в лагере запылали костры, и разбойники собрались отрядами вокруг огня. Они пили вино большими чашами, жрали мясо огромными кусками, горланили песни, хохотали и предавались разгулу. Однако Дун Лун, четвёртый предводитель, известный в лагере как Четвёртый господин, не стал пировать с подчинёнными. Вместо этого он уединился в своей комнате в поисках плотских утех. Дело в том, что в ограбленном караване оказалась женщина, переодетая мужчиной. По обычаям, в торговых караванах женщин не возили, но один торговец приобрёл по пути шестнадцатилетнюю дочь рыбака, намереваясь сделать её наложницей. Потому и заставил переодеться. Четвёртый господин Дун, будучи большим охотником до женского пола, с первого взгляда распознал подмену и прихватил её с собой в лагерь. Этой ночью ему было не суждено удовлетворить свою похоть. Беда была не в том, что он захотел ею завладеть, а в том, что позвал двоих подручных, чтобы те разделили с ним «удовольствие». Хотя девушка и согласилась стать наложницей торговца, мысль быть отданной на поругание шайке разбойников оказалась для неё невыносимой. В приступе стыда и ярости она ударилась головой о стену, мгновенно оборвав свою юную жизнь. У Дун Луна, чьи желания были в самом разгаре, это вызвало приступ бешенства. Ему отчаянно захотелось найти кого-нибудь, на ком можно было бы выместить и злобу, и неутолённую похоть. Неизвестно, кто из подручных надоумил его, но он вспомнил о пленнике, что стоил десять тысяч золотых. Тот, конечно, не был женщиной, но красотой превосходил многих, да и знатность происхождения придавала его осквернению особую остроту. Не брезгующим ни мужским, ни женским полом, похотливец Дун Лун при этой мысли уже не мог совладать с горящей в нём страстью, отбросив приказ старшего брата. Наскоро накинув одежду, он помчался к отдельному двору, где содержали важного пленника. Накричав на охранявшего дверь Лю Мацзы, он ворвался внутрь. В это время Инь Юньмо, накинув на плечи лисью шубу, в позе полного безмятежного отдыха полулежал на кушетке, подперев голову рукой. В другой руке он держал книгу. На столе горели две свечи, но света всё равно было маловато. Услышав, как дверь распахивается, он даже не поднял головы, перевернул страницу «Наньхуа цзин*1» и равнодушно сказал: — Света недостаточно. Принеси лампу. Дун Лун оторопел, он никогда не видел настолько спокойного и невозмутимого пленника. А когда при свете свечей разглядел лицо, выточенное из нефрита, и ленивую позу, напоминающую пробуждение от весеннего сна, его похоть разгорелась с новой силой. В три шага он оказался у кушетки и громко рассмеялся: — Хватит света! Ночь и так коротка, зачем эту дребедень читать! — Он вырвал книгу из рук Инь Юньмо и швырнул её на пол, нетерпеливо усевшись на край кушетки и потянувшись к его поясу. — Господин со мной позабавится. Будь хорошим, не дёргайся и не кричи. Тогда я буду помягче, и тебе меньше достанется. А если силой возьму, хуже будет. Увидев, как в комнату врывается здоровенный детина, швыряет его книгу и начинает стаскивать с него одежду, Инь Юньмо после мимолётного испуга не стал оказывать бесполезного сопротивления. Он лишь закашлялся, не в силах остановиться. — Я болен. — Знаю, простуда, от неё не умирают, — проворчал Дун Лун, развязывая его пояс и полы халата и торопливо стаскивая с себя собственную одежду. — Это смотря кто болен. С детства я слаб, даже лёгкий недуг часто оборачивается тяжёлым. А теперь... Не говоря уж о том, чтобы быть прижатым и силой взятым сзади, даже просто раздеться на холодном сквозняке, и болезнь обострится так, что к утру я, чего доброго, отправлюсь к предкам... А говорил ли ваш старший, можно ли мой труп обменять на выкуп? Он говорил это убедительно и обстоятельно, но тоном холодным и отстранённым, с лицом абсолютно бесстрастным, будто речь шла не о нём. Его слова подействовали как ушат ледяной воды на голову, напрочь охладив весь пыл. Дун Лун пришёл в ярость и рявкнул: — Что за чушь ты несёшь? Разве так просто умирают? Думаешь, ты фарфоровый? Инь Юньмо покачал головой: — Я не фарфоровый, я больной человек. Советую вам быть осмотрительнее: одно прикосновение и болезнь усугубляется, несколько прикосновений, и золото, что у вас почти в руках, улетучится. Десять тысяч лянов золота! На них можно скупить всех красавиц на всём Шаньиньском тракте. И меняя по одной в день, не повторяясь, можно забавляться до семидесяти-восьмидесяти лет, пока силы не иссякнут. К чему же в спешке, этой самой ночью, убивать курицу, несущую золотые яйца? Дун Лун от этих слов опешил: — Это... В этом есть резон. Инь Юньмо неторопливо и аккуратно запахнул полы халата. — Что важнее, а что второстепенно, полагаю, вам в душе ясно. К тому же ваш старший уже подошёл ко двору и сейчас войдёт. Дун Лун остолбенел, затем зловеще процедил: — Этот детский обман, и ты пытаешься провести меня? Вижу, тебе просто хорошая взбучка нужна... Не успели слова слететь с его губ, как дверь с грохотом распахнулась от мощного пинка, и послышался громовой голос: — Это тебе, я вижу, взбучка нужна! Дун Лун в ужасе подскочил и обернувшись, ахнул: — Старший, старший брат! — Раз зовёшь меня братом, почему же ослушался моего указа? Я как раз, зная твою старую слабость, предупредил, а ты оказывается, неисправим и для больших дел не годишься! Дун Лун побагровел от брани, но не посмел возразить, лишь опустив голову, бормотал что-то невнятное. — Одеваться не собираешься и убираться? Позорище! Дун Лун натянул штаны, накинул верхнюю одежду, даже не завязав пояс, и выскочил из комнаты, будто по полу валялись раскалённые угли. Син Литянь носком сапога прикрыл дверь, подождал, пока Инь Юньмо полностью оденется и приведёт себя в порядок, и лишь тогда переступил порог. — Это я плохо управляю подчинёнными. Прошу прощения у господина за причинённый испуг. Инь Юньмо при свете лампы разглядел его яснее: сейчас на нём не было той уродливой бронзовой маски, и лицо его оказалось довольно приятным, с мечевидными бровями и ясными глазами. Но в складке между бровями таилась глубокая жестокость, отчего всё лицо выглядело мрачным и закрытым. Видимо, он примчался прямиком с празднества, поскольку в одной руке сжимал кувшин вина, а в другой, глиняную чашу. Полы его одежды были распахнуты, обнажая крепкий торс, пышущий жаром, с рельефными мышцами цвета тёмной бронзы. Увидев, что Инь Юньмо молчит, он сам поставил кувшин и чашу на стол, наклонился и поднял с пола книгу. — «Наньхуа цзин»? Неужели господин увлекается поисками бессмертия и Дао? — Это «Чжуан-цзы». А здесь у меня ещё «Лао-цзы*2» и «Ле-цзы*3». — Инь Юньмо достал ещё две книги в обложках «Дао Дэ Цзин» и «Цин Сюй Цзин». — Взял с собой, чтобы в дороге время коротать. Син Литянь усмехнулся и вернул ему книгу. — Я даосские книги не читаю. Из всех ста школ больше всего презираю конфуцианцев и даосов: одни учат управлять с помощью ритуалов, другие с помощью не действия. Инь Юньмо удивился, что предводитель разбойников хоть немного начитан. Он поднялся, принял книгу и пояснил: — Когда даосы говорят о не действии, они не имеют в виду полное бездействие, а действие, согласное с природой. Подобно тому, как следуют небесным циклам и земным условиям: трудятся днём и отдыхают ночью, сеют весной и жнут осенью, это и есть не действие. Если же насильно идти против пути Неба, действовать наперекор, то действие принесёт не пользу, а вред. Син Литянь пристально посмотрел на него, изучающе, во взгляде таилась некая глубина: — Мне не важно, действие это или не действие. Но в одном я согласен, нужно следовать воле Неба. Если Небо желает, чтобы я свершил великое дело, а я буду пребывать в сомнениях, бояться волка впереди и тигра позади, то ничего не достигну. Разве не так? Инь Юньмо подумал и кивнул: — Можно сказать и так. Но не «воля Неба», а «воля человека». Син Литянь не стал спорить о словах. Он достал из-за пазухи сложенный вчетверо листок бумаги и протянул ему: — Посмотри, что значат эти четыре строчки? Инь Юньмо взял, развернул и увидел белый лист с чёрными иероглифами, написанными в четыре строки, точно некое пророчество: Белая гора, красная дорога, день Гэн Инь, десять смертей и одна жизнь, небесная судьба возвращается. Он тихо прочёл про себя и покачал головой: — Слова бессвязные, не понимаю их смысла. — Я и сам постиг его лишь сегодня. Сегодня как раз день Гэн Инь. «Белая гора, красная дорога» это заснеженные горы и дорога, залитая кровью. «Десять смертей и одна жизнь», точь-в-точь твои одиннадцать слуг. Ты сегодня почти ушёл, но по стечению обстоятельств остался со мной, это и есть воля Неба! — Син Литянь говорил, не отрывая пристального взгляда от малейших изменений в его лице. — Тот, кто должен помочь мне свершить великое дело по воле Неба, это ты! Инь Юньмо внимательно посмотрел на него, а затем громко рассмеялся: — Воля Неба, воля Неба... Сколько человеческих дел вершат, прикрываясь твоим именем! — Он смеялся, прикрывая рот рукавом, и закашлялся так сильно, что едва мог дышать. Разбойник сделал два шага вперёд, желая похлопать его по спине, чтобы облегчить кашель, но рука его остановилась в нерешительности, это показалось ему неуместным и слишком внезапным. Тут же он опустил руку, а Инь Юньмо с трудом подавил приступ, согнувшись пополам и тяжело дыша. — Осмелюсь спросить, откуда взялись эти четыре строчки на бумаге? Син Литянь замялся, а затем в свою очередь спросил: — Ты слышал о Бессмертном Владыке Линьяне? — О каком Бессмертном Владыке? — Инь Юньмо резко поднял голову. — Владыка Линьян, золотой бессмертный из свиты Великого Небесного Владыки Полярной Звезды и Пурпурного Запрета*4. Ныне он пребывает в землях Чанчжоу, — с невозмутимым видом произнёс Син Литянь. Инь Юньмо не сдержал усмешку: — Разве может бессмертный снизойти в мир смертных? — Это не истинное тело золотого бессмертного, а земное воплощение, глава секты Тяньган, достопочтенный Су Инфу. — Этот достопочтенный Су сам так себя величает, и вы все верите? — Уши могут слышать ложь, но глаза видят правду, как же мне не верить? Видал ты когда-нибудь, чтобы бессмертный в мире смертных являл сточжановое божественное тело? Оно предстало в пустоте над горной вершиной, окутанное золотым сиянием и дымкой, подпираемое пятицветными благодатными облаками. Тысячи, десятки тысяч простолюдинов, собравшихся там, видели это собственными глазами. С того дня в Чанчжоу в каждом доме почитают Бессмертного Владыку Линьяна. Все знают, что достопочтенный Су, бессмертный, принявший человеческий облик. А влияние секты Тяньган возросло так, что никто не может с ней сравниться! — Син Литянь схватил кувшин, налил вина и осушил чашу залпом, казалось, воспоминание о том дне всё ещё волновало его. — Эти четыре строчки пророчества я несколько месяцев назад выпросил у достопочтенного Су, заплатив немалые деньги, чтобы он открыл небесную тайну, и сегодня они действительно сбылись! Инь Юньмо медленно убрал руки в рукава, опустил веки, погрузившись в раздумья, и лишь спустя некоторое время улыбнулся: — В даосских трактатах и впрямь записаны случаи, когда бессмертные отсекают воплощения, дабы войти в мир смертных, для испытаний, самосовершенствования, разрешения кармических уз, накопления добродетелей и искупления грехов. Так что достопочтенный Су вполне может быть воплощением Бессмертного Владыки Линьяна в этом мире. Однако то, что старший брат Син называет меня человеком небесной судьбы, я отнюдь не считаю верным. Я всего лишь праздный бездельник из богатой семьи, даже руками-ногами, не утруждаю себя трудом, как же могу я помочь кому-то в великих свершениях? — Он сказал и покачал головой. — «Небесная судьба» в пророчестве, вероятно, указывает на кого-то другого, и старший брат Син понапрасну тратит время на меня. Син Литянь нахмурился, твёрдо уверенный в своей правоте, и даже не стал рассматривать его возражения: — Веришь ты или нет, но человек небесной судьбы это ты. Сейчас ты, быть может, ещё не понимаешь, но последуй воле Неба, останься в лагере, и когда придёт время, сам всё осознаешь. Инь Юньмо помрачнел: — Десяти тысяч лянов золота разве недостаточно, чтобы купить свободу для этого больного тела? Старший брат Син, вы слишком завышаете цену! Разбойник усмехнулся: — Теперь дело уже не в выкупе, сколько бы там ни было. Скажу тебе прямо: мне нужны и деньги, и человек. Считай, что ты вместе со всем своим добром пришёл ко мне, чтобы помочь в великом деле. Когда всё свершится, ты станешь главным заслуженным сановником, и я ни в чём тебя не обделю! — И как именно «не обделите»? — не отступал Инь Юньмо. Син Литянь сделал ещё шаг вперёд, и от него повеяло густым, сладковатым запахом вина, ударившим в нос: — Второй после меня, а над тобой десятки тысяч, — шёпотом произнёс он ему прямо в ухо. Я и сейчас второй после одного, а надо мной и десять тысяч, и сто тысяч! — мысленно парировал Инь Юньмо. Этот разбойник с непомерными амбициями то ли бредит, то ли и впрямь замыслил нечто, связанное с узурпацией трона, но вникать в это сейчас ему не хотелось. Он лишь чувствовал, как холодеют руки и ноги, а голова становится тяжёлой и мутной, видимо болезнь и впрямь обострялась. Он невольно вздрогнул, плотнее кутаясь в лисью шубу: — Не будем говорить о далёком будущем, сначала нужно пережить нынешнее. Тот ваш врачеватель никудышен, неужели в лагере нет другого, порядочного? Син Литянь опешил: — Его отвары не помогают? Тогда я прикажу людям спуститься с горы и пригласить другого лекаря. — «Пригласить»? — Инь Юньмо покачал головой. — Ладно, не нужно. Я немного разбираюсь в медицине. Сейчас напишу рецепт, будьте добры, пошлите кого-нибудь в аптеку, чтобы собрали нужные травы. Син Литянь подумал и кивнул: — Хорошо. До ближайшей лавки лекарств, туда и обратно, всего два часа. Дай рецепт, я отправлю людей. Инь Юньмо быстро набросал рецепт и вручил ему. Син Литянь взял, пробежался глазами и увидел обычные названия трав, ничего похожего на тайное послание. Он сунул бумагу за пазуху, но у самой двери вдруг остановился, обернулся и спросил: — Кстати, ещё не смел спросить, как зовут господина? Инь Юньмо улыбнулся: — Меня зовут Ци Юньмо. Сноски: *1. Наньхуа Цзин это одно из канонических названий фундаментального текста даосизма, более известного как «Чжуан-цзы». *2. Лао-цзы это легендарный основоположник даосизма, автор «Дао Дэ Цзина». *3. Ле-цзы (Лецзы) это даосский философ, автор одноимённого трактата с притчами о свободе и путешествиях духа. *4. Чжунтянь Бэйцзи Цзывэй Дади (кит. 中天北极紫微大帝) — одно из высших божеств даосского пантеона, Небесный Владыка, правящий центром мироздания с Полярной звезды. Его обитель Пурпурно-Запретный чертог (Цзывэй Юань), сокровенный дворец в сердцевине звёздного неба. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum