Падший бессмертный

Глава 41 Любовь, ненависть, радость и горе рождаются в сердце; все существа наделены чувствами, сами того не ведая Три императорских врачевателя, сопровождавшие императора, после совместного осмотра единогласно заключили, что рана на руке Его Высочества принца Ли — всего лишь поверхностное повреждение кожи и мышц, кости и сухожилия не затронуты. Если ежедневно накладывать ранозаживляющую мазь и принимать отвар, питающий кровь и способствующий росту плоти, через десять дней всё затянется полностью. Закончив перевязку, врачеватели почтительно удалились. Услышав их вердикт, Инь Сюань с облегчением вздохнул. Нежно погладив ладонь Инь Юньмо, обмотанную белой марлей, он сказал: — Пока рана не зажила, нельзя мочить. Для умывания и омовения я пришлю двух юных евнухов, пусть прислуживают тебе. — Благодарю за милость, но отказываюсь, — ответил Инь Юньмо. — Когда я моюсь, не терплю, чтобы кто-то прикасался ко мне. Инь Сюань, немного помедлив, с легкой ноткой робкой надежды в голосе, предложил снова: — Если шестому дядюшке не по нраву, когда слуги близко, то… может, я сам? — Нет, что ты! — Инь Юньмо замахал руками. — Императорский сан высок и почитаем, я не могу обременять тебя такими мелочами. Торопясь сменить тему, он схватил неповреждённой рукой запястье Инь Сюаня, повертел его и внимательно осмотрел: — Волдыри от ожога, что ты получил в подводной обители, почти совсем сошли. А этот Ба Лин и впрямь так крепко держится за Чжун Юэмо, будто и на полчаса расстаться не может. Стоит лишь заикнуться, чтобы юношу отпустили домой, он тут же хмурится и гневается, нимало не думая о чувствах родных мальчишки. — Когда человек погружается в сети любви, — с глубоким вздохом промолвил Инь Сюань, — будь то бог, демон, человек или дух, всем им нелегко выбраться из этой паутины. Разве шестой дядюшка не способен это понять? — Как не понять? От глубокой любви и связь прерывается, радость и горе, встречи и разлуки, смена времён и событий, круговорот живых существ, ведь всё в этом мире наделено чувствами, — отозвался Инь Юньмо с таким спокойным безразличием, что взгляд его казался чистым и прозрачным, словно ледяное зеркало. Оно отражало любовь, ненависть и страсть этого мира, но само оставалось недосягаемым, паря высоко за пределами смертного мира. Инь Сюань пристально посмотрел на него: — Если шестой дядюшка всё это понимает и даже готов ради меня рисковать жизнью, то почему же ты всякий раз уклоняешься от моих искренних чувств, отказываясь взглянуть им прямо в лицо? Инь Юньмо рассмеялся. — Войти в любовь, значит, быть готовым и выйти из неё. Даже если тело погружено в океан желаний, сердце не должно цепляться ни за единую нить чувств. Так и должно быть для тех, кто встал на путь самосовершенствования. Инь Сюань смутно почувствовал в этих словах какую-то неправоту, но сразу не нашёлся, что возразить. Лишь после некоторого молчания он собрался было сказать: если никогда по-настоящему не войти в любовь, то из чего же тогда выходить? Но слова остались на губах, потому что за дверью вспыхнула точка зеленоватого света, и раздался голос: — Зелёный дракон Ба Лин почтительно просит аудиенции у Вашего Величества. Инь Сюаню пришлось встать и открыть дверь. Ба Лин вошёл, сложил руки в приветствии, поклонился и спросил: — Ваше Величество, вы невредимы? Белый дракон, тяжело раненный мною, обратился в бегство. В его жилах течёт капля крови бога дракона, потому плоть его крепка, а жизненная сила неиссякаема. Однако душа его расколота от удара, изначальная энергия сильно повреждена, без восьмисот или тысячи лет ему не восстановиться полностью. — Бог реки, вы потрудились на славу, — ответил Инь Сюань. — Надеюсь, вы и впредь будете управлять водами и облаками, храня покой этих мест. Ба Лин извлёк из рукава короткий меч и почтительно поднёс его: — Это ваш меч, Ваше Величество, обронённый на дне реки Тунву. Увидев его, я не смог удержаться и позаимствовал на время. В конце концов, именно им я и ранил белого дракона. Теперь возвращаю целым и невредимым, как и подобает. Древний меч Циньян, подаренный шестым дядюшкой, потерянный и вновь обретённый, наполнил сердце Инь Сюаня радостью. Он принял меч. — Благодарю, что вернули. Инь Юньмо приподнял бровь, изображая гнев: — Ах ты, Сяо Цин! Это ведь ты устроил переворот императорской лодки в реке, твоих рук дело! Мы едва не утонули, а я наглотался полный живот мутной воды! А ты стоишь себе, будто ни при чём, и думаешь, что это так просто оставить без внимания? В глазах Ба Лина мелькнуло смущение, но он упрямо молчал. — Если хочешь искупить вину, дело простое. Родители твоего смертного слуги, отрока Чжун Юэмо, оказали императору большую услугу. Отпусти его назад, к семье, и на этом, дело, будем считать исчерпанным. — Ни за что! — отрезал Ба Лин тоном, не терпящим возражений. — Готов принять любое иное наказание, но человека не отпущу. Инь Юньмо принялся уговаривать: — Старики из семьи Чжун уже в преклонных летах, бедны и одиноки, под старость остались без опоры. Как же ты можешь отнять у них единственного любимого сына, чтобы удовлетворить свои личные желания? Ты спрашивал самого Мо-эра о его желаниях? Если он всем сердцем тоскует по родным, то, удерживая его насильно, разве сможешь ты сделать его душу счастливой? Лицо Ба Лина стало холодным и твёрдым, как камень. Он простоял в напряжённом молчании несколько мгновений, затем небрежно сложил руки в прощании: — Прошу извинить! — И тут же превратился в точку зеленоватого света и умчался прочь. Инь Сюань, видя его упрямство и своеволие и понимая, что не может пренебречь благодеянием старого Чжуна, почувствовал, что дело принимает трудный оборот, и тяжело вздохнул. Инь Юньмо улыбнулся: — С чего это взято, что если ты что-то отдал, то тебе обязательно должны ответить взаимностью? Полюбил ты его так, что готов жизнью пожертвовать, ну и что? Он должен растрогаться и принять это, а иначе он эгоист и бесчувственный? Если это ты называешь «любовью», то я предпочту в неё вовсе не входить. Инь Сюань посмотрел на него, открыл было рот, но в конце концов так ничего и не сказал. *** Превратившись в зеленоватый свет, Ба Лин вернулся в обитель на дне реки. Не увидев сразу Чжун Юэмо, он почувствовал в сердце внезапную пустоту и тревогу. Стал искать повсюду и громко звать: — Сяо Мо! Сяо Мо! Выходи скорее! Чжун Юэмо вынырнул неизвестно откуда и, увидев его, просиял: — Брат Лин, ты вернулся! Теперь уж точно не уйдёшь? А то я тут один сижу, скука смертная! Ба Лин подошёл ближе, всмотрелся в его лицо, и вдруг заметил, что на простодушных чертах юноши уже давно лежит печать какой-то вялости и безжизненности. Словно ветка цветка, сорванная и поставленная в вазу, даже если питать её зачарованной водой, чтобы не увяла, всё равно она теряет свою первозданную, естественную свежесть. В сердце Ба Лина что-то дрогнуло, а потом пронзила острая боль. Он боролся с собой, мучился и колебался, но в конце концов всё же спросил: — Сяо Мо… Ты по родным скучаешь? — Конечно, скучаю! — не раздумывая, выпалил Чжун Юэмо. — Отец с матерью уже в годах, старший брат служит на границе, дома присмотреть за ними некому. Я о них даже во сне думаю. — Сказав это, он вдруг удивился: — Брат Лин, а ты чего спрашиваешь? Раньше стоило мне слово о родных молвить, так ты сразу злился. Я и рот боялся открыть. Лицо Ба Лина потемнело. Чжун Юэмо тут же присел на корточки, обхватив голову руками, и заскулил, точно щенок: — Виноват, виноват! Брат Лин, не сердись, я больше не буду! Ба Лин застыл на долгое время, потом тоже присел, протянул руку и погладил его по голове: — Ежели хочешь вернуться, то возвращайся. — Что? — Чжун Юэмо поднял лицо, глядя на него в удивлении. — Брат Лин, ты… отпускаешь меня? — Возвращайся. Если сердце не здесь, удерживать бесполезно, — произнёс Ба Лин с необычайно серьёзным выражением лица, поднялся и направился вглубь обители. В его походке сквозила усталая вялость. По пути он резко взмахнул рукавом. Чжун Юэмо вдруг почувствовал, как его окутывает поток тёмной воды, резко поднимая вверх. В глазах потемнело, голова закружилась, а затем вокруг стало светло и просторно. Он открыл глаза, огляделся, и понял, что стоит в зарослях тростника на речном берегу, всего в половине ли от родного дома. Давно забытые безумная радость и нетерпение хлынули в сердце. Чжун Юэмо закричал во весь голос, расхохотался и, не оглядываясь, помчался к дому. В обители на дне реки Ба Лин погасил водяное зеркало, в котором отражалась фигура юноши, и почувствовал, будто его сердце, раскалённое докрасна, окатили ушатом ледяной воды. В яростной боли оно зашипело, а в итоге осталось лишь клубящееся облачко жалкого белого дыма да горстка пепла, на которую никто не обратит внимания. Он принял свою истинную форму зелёного дракона и обвился вокруг высокой каменной колонны в центре круглого зала. Прижавшись к холодному камню, он опустил драконью голову, медленно закрыл глаза и вновь погрузился в бесконечное, мертвенно-серое одиночество и тоску. *** Старики из семьи Чжун и в самых смелых снах не могли представить, что их младший сын, пропавший почти два месяца назад во время наводнения и считавшийся погибшим, вернётся домой целым и невредимым. Вся семья, крича и смеясь, обнялась в слезах, рыдая навзрыд. Старуха бросилась на кухню готовить младшенькому еду, а старик Чжун без умолку расспрашивал, что же случилось за эти два месяца. Узнав, что его спас зелёный дракон, он со слезами на глазах принялся кланяться и благодарить бога реки, клятвенно пообещав на рассвете отправиться в храм, чтобы воздать хвалу и исполнить обет. Отныне в каждый первый и пятнадцатый день месяца он будет возжигать благовония и подносить жертвы. Чжун Юэмо в полном восторге целыми днями не отходил от родителей. Прожив дома три-пять дней, а потом ещё несколько дней набегавшись по округе, созывая друзей и товарищей на игры да забавы, он постепенно почувствовал, как первоначальный пыл радости от возвращения домой стал остывать. Невольно в нём зашевелилась тоска по брату Лину в подводной обители. — Оставил я брата Лина одного-одинёшенька в той водяной обители, — сидел он на берегу, беспорядочно чертя тростниковой палочкой по песку и бормоча себе под нос. — У меня хоть родители есть, друзья. А у него рядом никого нет, с кем по душам поговорить. Смертные, увидев его, либо боятся и почитают, либо милостей выпрашивают, а тех водяных демонов да духов он и вовсе презирает. Теперь, когда я ушёл, ему, наверное, тоскливо и больно на душе. — Что же делать? Может, вернуться к нему? — Но вдруг он опять меня удержит и не позволит вернуться домой? — Отец с матерью уже стары, им нужен кто-то рядом. — Брат Лин такой одинокий, и он был так добр ко мне. Я по нему очень скучаю. Тростниковая палочка в его руках нерешительно колебалась то влево, то вправо и в итоге сломалась надвое от этих мук. Чжун Юэмо вздохнул, встал, отряхнул песок с одежды и подошёл к реке, чтобы напиться. Воды реки Тунву вновь стали чистыми и прозрачными, даже слаще и холоднее, чем прежде. Чжун Юэмо от холода заскрипел зубами и поморщился, но в то же время почувствовал, как по всему телу разливается приятная свежесть, как и тогда, когда он был рядом с братом Лином. Чёрно-зелёная чешуйка на красной верёвочке выскользнула из-за ворота одежды. Он зажал её пальцами, и вдруг, словно тучи рассеялись и вышла луна, принял твёрдое решение. Развернулся и помчался бегом в сторону дома. *** — Брат Лин! Брат Лин! Зелёный дракон смутно услышал, как снизу кто-то зовёт его. Голос был до боли знакомым, простым и искренним, с той особой ясностью, что бывает только у юношей. Это разбудило его от глубокого сна. Он открыл огромные веки, и его тёмно-красные вертикальные зрачки холодно посмотрели вниз. Чжун Юэмо с улыбкой обнял кончик его хвоста и сказал: — Брат Лин, я вернулся. Я сказал отцу с матерью, что бог реки приглядел меня и хочет взять в слуги. Отец так обрадовался, что чуть не заплакал: сказал, раз из нашей семьи вышел слуга бога, значит, предки дымят зелёным дымом. Он сказал, император милостив, пожаловал нашей семье столько богатств, что хватит на всю следующую жизнь, так что мне не нужно по дому помогать. Я планирую возвращаться домой через каждые три-пять дней, навещать. Ты ведь не будешь против? Юноша болтал без умолку, и зелёному дракону внезапно захотелось заплакать. Он спустился с колонны, на которой был обвит, и кончиком носа нежно коснулся щеки юноши, ощущая небывалое чувство полноты и покоя. Печали и радости, встречи и расставания зелёного дракона Ба Лина и смертного юноши Чжун Юэмо, это уже тема для отдельной повести. А пока вернёмся на постоялый двор в уездном городе, где стражники ловко и организованно собирали вещи, готовясь к тому, чтобы на следующий день императорский кортеж покинул пределы Юньцзэ и двинулся дальше на север, в пограничные земли двух провинций У и Чжэнь. Инь Юньмо спал глубоким сном, как вдруг у его уха раздался тихий, тревожный голос: — ...Ваше Высочество! Принц Ли! — Что случилось? — пробормотал он, открывая сонные веки и чувствуя себя полумёртвым. Один из стражников в пурпурном с тревожным лицом доложил: — Его величество внезапно занемог, горячка, жар не спадает. Придворные лекари осматривали, но причину определить не могут. Прописывали лекарства, да никакого толку. Услышав, что Ваше Высочество сведущи в искусстве Ци Хуан*1, умоляем пойти и осмотреть. Инь Юньмо в испуге сел, поспешно оделся и торопливо направился в покои Инь Сюаня. Там он увидел молодого императора, лежащего на постели с плотно сомкнутыми веками: лицо пылало, губы были сухими и потрескавшимися, весь лоб в поту. Он сел на край постели, несколько раз позвал: «Сюань-эр», но тот не отзывался. Тогда он протянул руку, чтобы пощупать пульс, а через мгновение приподнял веки, потрогал грудь и конечности, они горели, как в огне. Он повернулся к придворным врачевателям, стоявшим на коленях в ряд на полу: — Вы определили, что за болезнь? Те в панике замотали головами, один за другим признаваясь в некомпетентности и умоляя о прощении. Инь Юньмо, пощупав пульс, и сам ощутил недоумение: судя по нему, тело Инь Сюаня крепкое, истинная энергия циркулирует нормально, никаких признаков болезни. Отчего же вдруг такой жар поднялся, и лекарства не берут? Он подумал мгновение и сказал врачевателям и всем слугам: — Всем выйти. Без моего приказа не входить. Слуги заколебались, но Инь Юньмо добавил: — Если кто-то считает, что, оставшись здесь, сможет исцелить болезнь Его Величества, пусть остаётся. После этих слов все поспешили удалиться, ожидая в соседней комнате. Только отряд стражников в пурпурном остался охранять дверь, готовый в любой момент откликнуться на зов изнутри. Инь Юньмо посмотрел на Инь Сюаня, лежащего в лихорадочном бреду, и с беспомощным вздохом вытер пот с его лба рукавом. Забрался на постель, лёг рядом с ним, взял его руку, переплёл пальцы и, закрыв глаза, позволил сну нахлынуть вновь. Своей израненной душой он медленно погрузился в мир сновидений. Сноски: *1. Искусство Ци Хуан (岐黄之术) — традиционное обозначение китайской медицины, названное в честь легендарных древних врачевателей. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum