Падший бессмертный

Глава 42 Демоны сердца возводят иллюзорные преграды, ловя в ловушку самого себя; клятва верности, данная в девяти небесах, не может быть нарушена Инь Сюань стоял на берегу бескрайнего моря. За спиной вздымались горы, а перед ним простиралась вода. На горизонте солнечные лучи рассыпались золотыми бликами, окрашивая водную гладь вместе с песчаным пляжем в смутный, туманный, желтовато-серый цвет. — Где я? Что мне делать? — спросил он себя в полнейшем недоумении. На морской глади не было видно ни единого корабля, ни даже птиц; царила первозданная тишина, как в зарю сотворения. Он ступал по мягкому песку, постепенно удаляясь от берега и поднимаясь на склон горы. Горы были окрашены в тот же желтовато-серый цвет, без малейшего намёка на почву: одни огромные каменные плиты нависали над другими, плотно и густо покрывая всю поверхность. Инь Сюань, цепляясь за трещины в них, карабкался всё выше и выше, сам не в силах объяснить, зачем он это делает, лишь смутно ощущая, что какая-то невидимая сила тянет его вверх, словно в глубинах подсознания он слышит один за другим завораживающие душу призывы. Большинство каменных плит оставались целыми, но то и дело встречались трещины и разломы разных размеров, из которых сочилась золотистая жидкость, подобная горному источнику. Самый большой разлом походил на зияющую бездонную пропасть, вокруг которой валялись обломки и осколки камней, будто весь горный массив некогда был пронзён насквозь гигантским перстом божества. Инь Сюань обогнул эту пропасть и продолжил подъём, наконец достигнув хребта горы. Хребет был относительно ровным и тянулся в бесконечную даль, как бесконечная длинная дорога. Он шёл по этой дороге дни и ночи напролёт, не ведая усталости, пока по обеим сторонам не возникли внезапно вздымающиеся крутые пики. Эти пики были тонкими и высокими, устремлёнными в небо, а на половине высоты они разветвлялись, напоминая огромные и острые оленьи рога. Он прошёл ещё немного и наконец добрался до конца, скатившись по пологому склону вниз, на плоскую каменную платформу, выступающую вперёд. За его спиной на золотистой каменной стене виднелась тонкая и длинная трещина. Инь Сюань невольно протянул палец, проведя им по этой трещине. Трещина задрожала несколько раз, точно каменная дверь, запертая на бесчисленные годы, и её верхняя и нижняя половины медленно распахнулись. Инь Сюань увидел, что за каменной дверью находилось огромное, похожее на стену, зеркало из глазурованного стекла; его поверхность была прозрачной, как чистый жёлтый кристалл, внутри которого, казалось, переливались плавающие лучи света. На зеркальной поверхности он увидел своё собственное крошечное отражение и в то же время заметил, что в центре зеркала проходит вертикальная линия, похожая на лезвие меча, окрашенная в более глубокий красновато-жёлтый цвет, будто вертикальный зрачок в огромном глазу. Эта линия внезапно резко сжалась, а затем расширилась влево и вправо, она двигалась, как живое существо! Инь Сюань услышал величественный и отдалённый рёв дракона, который раскатился, подобно сотворению мира, и эхом отозвался прямо в глубинах его души. — Проснись и вернись! Если не проснёшься сейчас, то когда? *** Инь Юньмо очутился в богато украшенном дворе. Он огляделся и почувствовал, что это место кажется ему знакомым; затем посмотрел на себя и увидел, что выглядит как юноша в алой одежде и золотой короне, в возрасте пятнадцати лет. Двор был украшен резными балками и расписными стенами, освещён яркими лампами. По обеим сторонам стояли уставленные изысканными яствами и винами столы, а в центре был расстелен красный ковёр для песен и танцев. На возвышении из нефрита располагалось главное место с резным золотым столом и креслом, украшенным инкрустацией. Всё сияло ослепительной роскошью. Казалось, пир был в самом разгаре, но приглядевшись, он обнаружил, что двор совершенно пуст. Будто хозяева, гости, служанки и даже звуки музыки, песен и танцев бесшумно испарились, обнажив мрачную мёртвую тишину. Инь Юньмо медленно шёл по ковру через двор, как вдруг его внимание привлекла крошечная фигурка мальчика у стола, стоящего слева и пониже главного места. Мальчик лет шести-семи, с изысканной одеждой и красивыми чертами лица, держал в руках красный лакированный поднос, на котором стояла чёрная чаша с золотым орнаментом. Он остановился, подошёл ближе и позвал: — Сюань-эр? Мальчик похоже не услышал, лишь уставился вперёд, и на его личике, выточенном из снега и льда, не отражалось никаких эмоций. Инь Юньмо положил руку на его лоб и нежно погладил: — Сюань-эр. Маленький Инь Сюань, будто очнувшись, повернул голову и спросил: — Кто ты? Что ты здесь делаешь? Инь Юньмо в ответ спросил: — А что ты здесь делаешь? Мальчик опустил голову, глядя на коричневатый отвар в чаше, и сказал: — Отец приказал мне отнести лекарство шестому дядюшке. — Почему же ты стоишь на месте и не идёшь отнести? — Нельзя отнести. Няня сказала, что туда подмешан одурманивающий яд, отец хочет навредить шестому дядюшке. — Тогда вылей его или расскажи своему шестому дяде. — Не могу вылить. — На лице Инь Сюаня появилось выражение, похожее одновременно на плач и на смех. — Шестой дядюшка уже выпил его... — Случившееся уже произошло, и раз ничего нельзя исправить, то пусть оно уйдёт в прошлое. — Не уйдёт. — Инь Сюань повернул голову обратно, продолжая без всякого выражения держать поднос. — Если бы не я отнёс, шестой дядюшка не выпил бы. Отец именно это и рассчитал, поэтому и послал меня. Это моя вина, это я подвёл шестого дядюшку. Ошибся, значит, должен понести наказание. Я подвёл шестого дядюшку, но не могу допустить, чтобы родной отец был наказан, поэтому остаётся только наказать самого себя. Пока он говорил, густой лекарственный отвар в чаше заколыхался, и в нём забурлили пузыри. Когда пузыри лопнули, из них вылезли бесчисленные чёрные ядовитые насекомые, сползли по краю чаши и устремились к держащим поднос рукам. В мгновение ока его руки были разъедены ядом до неузнаваемости, и многие насекомые вползли в раны, вгрызаясь в плоть. Одно только зрелище этого вызывало мурашки, а боль была невообразимой, но на нежном детском личике Инь Сюаня не отражалось особого страдания, он лишь крепко стиснул зубы, и лицо его побелело, как бумага, словно он уже привык к этому ежедневному, нескончаемому наказанию. Инь Юньмо тут же изменился в лице: —Шестой дядя вовсе не винит тебя, так зачем же ты в своём сознании так истязаешь себя! Скорее отпусти! — Не могу отпустить. — Голос Инь Сюаня дрожал. — Даже если шестой дядюшка не винит меня, я не могу не винить самого себя. Инь Юньмо хотел взмахнуть рукой, чтобы отбросить поднос, но был остановлен невидимым барьером. Это место было полностью подчинено сознанию Инь Сюаня, а он сам был всего лишь проникшей сюда частицей души. Здесь хозяин силён, а гость слаб, и он ничего не мог поделать, лишь беспомощно смотрел, как другой мучается. Он глубоко вздохнул и, обнимая маленькое тело Инь Сюаня вместе с ядовитыми насекомыми, произнёс: —Шестой дядя знал, что в этом деле кроется подвох, но не отказался от лекарства, которое ты принёс, тем самым поставив тебя в положение, где приходится разрываться между сыновним долгом и справедливостью. Разве в этом не было его собственной корысти, желания посеять в тебе семя вины, чтобы в будущем собрать урожай в виде расплаты? Если уж говорить начистоту, то главный виновник всего этого именно я! Если ты не желаешь отпустить, то шестой дядя разделит с тобой эту кару от яда и укусов насекомых. Тело Инь Сюаня вздрогнуло, и он в растерянности посмотрел на него: —Шестой дядюшка, это ты? Что ты говоришь? Скорее отойди, не дай этим ядовитым насекомым укусить тебя! — Ты не отпускаешь, и я не отпущу. Это шестой дядя виноват: прошлая жизнь — это прошлая жизнь, нынешняя — нынешняя. Даже если в глубине души я таю обиду на эту «волю небес» и не могу смириться, всё равно не должен был срывать злость на Сюань-эре! Сюань-эр — хороший ребёнок. Умоляю тебя, прости шестого дядю и прости также самого себя... — Инь Юньмо крепко обнял ребёнка, и море его сердца, молчавшее тысячу лет, ожило под порывом яростного ветра, на мгновение покрываясь слоями ряби. Поднос вместе с чашей лекарства исчезли. Инь Сюань в ответ обнял Инь Юньмо и, с плачем в голосе, произнёс: —Шестой дядюшка, я искренне хотел относиться к тебе хорошо. Те слова, которым отец научил меня сказать императорскому дедушке, только позже я понял их истинный смысл. В том году, если бы не я подлил масла в огонь, императорский дедушка не пришёл бы в такую ярость и не отправил бы тебя в заточение... Эти слова, кажущиеся обыденными и простыми, на самом деле подобны отравленным стрелам, спрятанным под парчовым покрывалом, и в них скрыто столько интриг и коварных расчётов! Я не хотел учиться этому, но вынужден был: отец заставлял меня, весь императорский дворец заставлял меня, и я сам заставлял себя, надеясь, что однажды, когда я взойду на вершину, мне больше не придётся делать то, чего я не желаю... — Дядя знает, всё знает, — произнёс с глубоким вздохом Инь Юньмо, поглаживая его по затылку. — Теперь уже никто не может тебя заставить. Сюань-эр, ты и вправду можешь всё отпустить. —Шестой дядюшка, ты правда можешь простить меня и впредь навсегда остаться со мной? — Конечно. Разве я не говорил, что в этой жизни и в этом мире, до тех пор, пока ты не перестанешь во мне нуждаться. Маленькое тело в объятиях, как испаряющийся туман, постепенно исчезло. Окружающие свет и тени закружились в вихре, двор с пиром рассыпался, словно разбитое зеркало, превратившись в потоки света, которые рассеялись и угасли. Инь Юньмо разжал свои теперь пустые объятия, и устремился в падении ещё глубже в море сознания Инь Сюаня. Открыв глаза, он обнаружил, что парит в воздухе над бескрайним морем. Солнечный свет был золотисто-жёлтым, поверхность моря —желтоватой, и даже та величественная горная цепь, тянущаяся на тысячи ли вдоль берега, была окрашена в тот же первозданный желтовато-серый цвет времён рождения хаоса. — Проснись и вернись! Если не проснёшься сейчас, то когда? Как гром среди ясного неба, внезапное озарение встряхнуло душу Инь Сюаня. Он, как поток света, вознёсся в поднебесье. И с этой головокружительной высоты он внезапно ясно увидел, что гора у моря, на которую он с таким трудом взбирался, вовсе не была горой. Это был явно огромный золотой дракон, чья голова была видна, а хвост терялся в бесконечности! Огромный дракон возлежал на берегу бескрайнего моря, его поза была величавой и могучей, но дыхание слабым. Видимая часть тела была покрыта ранами, будто наполовину окаменевшая, а та бездонная пропасть, которую он раньше обошёл, оказалась огромной раной, почти пронзившей тело насквозь. В Инь Сюане вспыхнула ярость, смешанная с болью, которую он ощущал как свою собственную: Бог Дракон Дунлай! Обвитый вокруг восходящего солнца, пришедший из крайних пределов вселенной, парящий между небом и землёй, свободный за пределами трёх миров, кто осмелился ранить его! Кто смог ранить его! Драконий рёв внутри него зазвучал ещё яростнее, эхом отдаваясь, и рычание почти материализовалось, вырываясь наружу, а могучая душа грозила раздавить хрупкую оболочку смертного тела в пыль! Кожа и плоть начали распадаться цунь за цунем, а чешуйки золотого цвета быстро прорастали. В невыносимой агонии Инь Сюань издал душераздирающий рёв… — Время ещё не пришло! — раздался из моря облаков девяти небес глубокий и далёкий мужской голос. — Если насильно сломать печать, то тело этого мира не выдержит ноши, полностью разрушится и неизбежно повредит душу. Хотя дыхание золотого дракона было ослабленным, его открытые глаза сияли, устремляясь в девять небес: — Я терпел эту обиду тридцать лет и больше не в силах выносить! Тот голос настойчиво произнёс: — Прошу Бога Дракона Дунлая потерпеть ещё немного времени, не нарушайте клятву того дня. Золотой дракон неоднократно взревел, его рёв вызвал волны, сотрясавшие небо и солнце, но в конце концов он всё же усилием воли подавил себя, гневно и неохотно вновь закрыв глаза. Тело Инь Сюаня остановило распад, и с небесного свода хлынул луч фиолетового света, окутав его. Золотые чешуйки между волокнами мышц скрылись, плоть быстро зажила, и в несколько мгновений всё вернулось к прежнему виду. Свет рассеялся, и он, будто пробудившись ото сна, открыл глаза, падая вниз с высоты. *** Инь Юньмо ступал по волнам, и вдруг почувствовал, как над головой мелькнула тень, падающая прямо вниз, казалось, намереваясь увлечь его за собой в морскую бездну. Инстинктивно он протянул руку, чтобы поймать, и увидел, что это был нынешний император Инь Сюань в драконьей мантии. — Сюань-эр? — он похлопал по щеке Инь Сюаня, пробуждая его от беспамятства. — ...Шестой дядюшка? Нет, он не такой молодой! — Инь Сюань открыл глаза, настороженно вырвался из его рук, да извлёк из рукава сверкающий древний меч Циньян. — Кто ты такой, демон из каких краёв, осмелившийся принять облик моего императорского дяди в юности? Разве тебе известно, какое наказание ждёт за обман Императора! Инь Юньмо рассмеялся: — Я и есть твой шестой дядя. Разве ты забыл, что сейчас мы находимся в сновидении? — Я знаю, что это сон, это ты затащил меня сюда, подобно тому лису-оборотню! — Инь Сюань направил остриё меча на него и холодно произнёс: — Сними барьер, выпусти меня наружу, иначе я обреку тебя на смерть тела и уничтожение души! Инь Юньмо сказал: — Я действительно твой шестой дядя, а не какой-то демон в иллюзорном облике. Меч, который ты держишь в руках, всё ещё подарен мной. Неужели ты собираешься использовать его, чтобы ранить меня? Инь Сюань с подозрением посмотрел на него, но вместо этого сделал шаг ближе, приставив остриё меча к его шее: — Демоническая магия всепроникающа, знание тайных дел не служит подтверждением. У тебя есть что-нибудь, чтобы доказать, что ты именно Инь Юньмо? — ...Нет способа доказать, — вздохнул Инь Юньмо. — Маленький племянник моего третьего брата глубокомыслящий, внешне одно, внутри другое, да ещё и с тяжёлой подозрительностью. Если скажу «да», он точно не поверит; если скажу «нет», он подумает, что у меня скрытые мотивы; если вообще ничего не скажу, он решит, что я виноват. Поистине не знаю, как доказать, что я — это я. — Эта манера говорить, которая так раздражает, и умение незаметно уколоть человека, в точности как у шестого дяди. — Инь Сюань с недоверием опустил остриё меча. — Ты говоришь, что сейчас мы в сновидении. Чьём сновидении? — Естественно, в твоём. Это и сон, и царство демонов сердца. Твоё тело пылает жаром и не остывает, жизнь висит на волоске. Я веду твой исходный дух наружу, чтобы он вернулся в тело. — Инь Юньмо протянул к нему руку: — Давай, возьми меня за руку. Инь Сюань настороженно уставился на эту белую и стройную руку, чьи суставы пальцев всё ещё сохраняли изящную красоту, присущую юноше, который ещё не полностью вырос. Он вспомнил, что Инь Юньмо недавно порезал руку, но сейчас на ладони нет раны, и мысленно стал перебирать воспоминания, была ли рука дяди в юности именно такой? Но прошло пятнадцать лет, и детские впечатления оказались размытыми и трудноразличимыми... Инь Юньмо беспомощно шагнул вперёд и схватил Инь Сюаня за запястье: — Ах ты, паршивец, чем старше, тем больше хитростей! Не можешь быть хоть немного милее? Инь Сюань почувствовал, как всё закружилось, в ушах зазвенело, и внезапно резко сел, обнаружив себя на постели. За опущенными занавесями смутно виднелось убранство комнаты. Рядом лежал человек. Он опустил голову и увидел, что Инь Юньмо с усталым выражением на лице открывает глаза. —Шестой дядюшка? Почему ты... почему ты спишь в моей постели? — Инь Сюань был сбит с толку. — Ещё помнишь, какой сон только что видел? — Инь Юньмо лениво повернулся на бок и без предисловий спросил. — Сон? — Инь Сюань подпер лоб рукой и задумался. — Не помню. — Не помнишь, и ладно. — Инь Юньмо потрогал его запястье. — Жар уже спал, должно быть, всё в порядке. Если хочешь пить, на столе есть чай. Я немного устал, дай мне хорошенько выспаться. — Последние слова ещё не затихли, а он уже погрузился в глубокий сон. Инь Сюань опустил голову, пристально глядя на спящего Инь Юньмо с нахмуренными бровями, и почувствовал, что от него веет какой-то невыносимой, пронизывающей до костей усталостью. Не удержавшись, он наклонился и поцелуем разгладил морщинку между его бровей. Когда он наклонился, на боку шеи, где его обрызгала кровь Цзиюй Цзюня, смутно проступил силуэт свернувшегося золотого дракона, но через мгновение он вновь скрылся в гладкой коже. Инь Юньмо спал без задних ног, но Инь Сюань теперь ни за что не мог уснуть. Не желая покидать постель, он просто лёг обратно, и обнял его. При таком близком рассмотрении он впервые осознал, что шестой дядюшка действительно уже не молод: черты лица больше не несли той двусмысленной красоты, где трудно различить мужское и женское, как в юношеские годы, а полностью принадлежали зрелому мужчине с героической осанкой и ясной привлекательностью; кожа тоже утратила былую, подобную нефриту нежность. После того как он избавился от иллюзии лиса-оборотня, он не раз видел во сне, как занимается любовью с Инь Юньмо, и в тех снах тот всегда был в образе юноши, полного очарования и соблазна. Теперь внезапно осознав, что перед ним взрослый мужчина, ничем не отличающийся от него самого, Инь Сюань не только не почувствовал странности или неловкости, но напротив, испытал облегчение от избавления от вины. Пусть даже с течением лет красота будет угасать понемногу, он всё равно хотел, чтобы Инь Юньмо вечно оставался в пределах досягаемости руки, чтобы можно было в любое время заключить его в объятия. —Шестой дядюшка, я искренне хочу относиться к тебе хорошо, — тихо произнёс Инь Сюань у уха человека в своих объятиях. — Когда же наконец ты признаешь это, примешь и ответишь мне тем же чувством? *** Перевод команды Golden Chrysanthemum