Падший бессмертный

Глава 53 Сквозь десять тысяч врагов к вратам родства, одной по крови близкой стрелой На одиннадцатый день первого месяца года Юньси эпохи Великой Хао осада Хуайшо была снята. В той битве войско Ваньюй, насчитывавшее семьдесят тысяч, лишилось почти сорока тысяч воинов. Из десятитысячного гарнизона крепости и личной стражи императора уцелело едва ли три тысячи человек. Под стенами Хуайшо высились горы трупов, а земля утопала в крови. Командующий обороной Лу Фэнчунь, с перебитой рукой на перевязи, руководил оставшимися воинами, расчищая поле боя. Своих отделяли от чужих, грузили на телеги. Павших героев хоронили общим погребением у холмов за городом, в могильнике, ставя поминальные стелы. Вражеские же тела свозили в отдалённые пустоши, где рыли огромные ямы и закапывали глубоко, чтобы весной, в разложении, не породили мор. Император расположился в одной из резиденций внутри крепости. Смыв с себя кровь и смрад, кое-как поев и почувствовав, что силы немного вернулись, он отправился постучать в покои принца Ли. В это время Инь Юньмо как раз нежился в кадке, погружаясь в дремоту. После нескольких суток безостановочной скачки он был измотан до предела, а теперь, когда напряжение спало, мог заснуть даже стоя. Вода была зачарована, держала постоянную температуру, клубясь белым паром. Прислуживавший ему Цзо Цзиннянь, видя, что господин спит без задних ног, опасался, как бы от долгого лежания кожа не распухла. Вытащил его, вытер, одел и уложил в постель, и лишь затем пошёл открывать дверь. Инь Сюань, увидев его, слегка нахмурился, помолчал и произнёс: — Ты следуешь за ним уже тысячу триста лет? Цзо Цзиннянь ответил: — Его Величество знает? Инь Сюань сказал: — Когда душа бога-дракона вырвалась из оков, мне удалось заглянуть в обрывки воспоминаний Дунлая. Но они были смутны и хаотичны, не слишком ясны. Держась за косяк, Цзо Цзиннянь спросил в свою очередь: — Тогда кто сейчас передо мной: сам император или бог Дунлай? Инь Сюань парировал: — А ты сейчас: Цзо Цзиннянь или Яогуан? Разбуженный голосами, Инь Юньмо приподнялся на кровати и позвал: — Ветер дует, закройте дверь и заходите поговорить. Цзо Цзиннянь отпустил косяк, посторонился, пропуская Инь Сюаня внутрь, а сам повернул в соседнюю комнату заварить чай, да принести сладостей. Пробудив в себе уровень совершенствования и магическую силу, ему требовалось лишь время, чтобы очистить это смертное тело, преобразить его и восстановить бессмертное. Но раз его господин сейчас пребывал в теле смертного, он и не помышлял о вознесении, предпочитая служить, как простой слуга, лично ухаживая за ним. Инь Сюань подошёл к кровати, присел на край и уставился на Инь Юньмо. Множество слов теснилось у него в груди, но он не знал, с какого начать. Так и сидел, задумавшись. Инь Юньмо мягко улыбнулся: — Спрашивай. — Ты и вправду бессмертный? Золотой бессмертный Линьян? — Говорю же, на этот раз не обманываю. Только на этот раз. Инь Сюань мысленно повторил это про себя и спросил снова: — Цзо Цзиннянь, Яогуан, и этот государственный учитель Ваньюй... что они такое? — Цзиннянь — перерождение Яогуана. Четыреста лет спустя после моего вознесения, когда я поднялся от небесного бессмертного до золотого, учитель подарил мне на радостях пару звёзд-близнецов. Это были последние в Севенном Ковше — Яогуан и Тяньфэн. Я выковал из звёздного облака артефакты — хлыст Яогуан и меч Тяньфэн, а души этих двух звёзд стали духами оружия. Так что Яогуан и Тяньфэн, это и звёздные владыки, и мои вернейшие небесные артефакты. Жаль вот только, Тяньфэн, будучи звездой зловещей, даже после неоднократных очисток не смог избавиться от глубокой ауры убийства и в конце концов пал на демонический путь. Государственный учитель Ваньюй — одна из его инкарнаций в мире смертных. — Так... А почему ты был низвергнут в мир смертных? Инь Юньмо спокойно произнёс: — Не низвергнут, а пал. Первое — всего лишь наказание за мелкую провинность, от которого легко оправиться. Второе же — лишение бессмертной силы, разрушение бессмертного тела, испытание всеми тяготами мира смертных. И лишь когда грехи искуплены, появляется крошечный шанс на возвращение. Павшие бессмертные в большинстве своём совершили непростительное. Девять из десяти навсегда отрезаны от мира бессмертных. Он говорил так, будто дело касалось кого-то постороннего, но Инь Сюань, слушая, хмурился всё глубже, на лице проступила тревога: — Что же за великое преступление ты совершил, чтобы заслужить столь суровую кару? Инь Юньмо взял принесённый Цзо Цзиннянем чай, и осушил чашу одним глотком: — Всё началось с моего вознесения. Тысячу семьсот лет назад я был принцем маленького царства Циньян по имени И Линь, всем сердцем стремился к Дао. Однажды во сне получил наставление от Великого Небесного Северного Императора Пурпурной звезды, который передал мне три свитка даосских книг и один трактат по методам совершенствования. Инь Сюань продолжил: — Я слышал, как рассказчик рассказывал: правитель Ле-Ди принудил тебя войти во дворец, а ты в обмен потребовал построить алтарь в сотню чжанов, чтобы выиграть время. В конце концов взошёл на него, проповедовал Дао десяти тысячам людей и затем вознёсся. Инь Юньмо рассмеялся: — Даже самая правдивая история, передаваясь тысячу семьсот лет, неизбежно искажается. Тот правитель и вправду принудил меня войти во дворец, но алтарь я не просил его строить. В те времена он, поддавшись наущениям даоса-демона, бросил все силы государства на строительство «небесного алтаря», чтобы молить бессмертных и богов о благословении, сделать своё правление вечным, обрести бессмертие и не стареть. Ну и заодно меня, этот упрямый камень, «просветить», чтобы я склонился перед его мудростью и воинственностью, его властной аурой, и, естественно, влюбился бы в него до смерти. Инь Сюань фыркнул: — Он-то и вправду любил тебя... Погоди, ты ведь и про меня говорил «мудрый и воинственный» — это что, ирония? — Мнительный ты мой! Инь Юньмо, смеясь, шлёпнул его по тыльной стороне руки: — Я намеренно хотел устранить сильного врага для своей родины, в благодарность за рождение и воспитание. Да и ещё схитрить, найти лазейку в правилах Небесного Дао. Поэтому холодно наблюдал со стороны, позволяя ему творить глупости. Когда алтарь был достроен, государство Цзюнь уже погрузилась в хаос: мятежи повсюду, народный гнев кипел. Я воспользовался моментом, убил того, сеявшего смуту демона, взошёл на алтарь, проповедовал Дао и распространял учение, собрал в теле тысячи заслуг, и лишь тогда ощутил Небесное Дао, открыл сюаньские врата и вознёсся в мир бессмертных. Инь Сюань, воспользовавшись моментом, схватил его руку и слегка поддразнил: — Становление богом дракона на реке вызвало семь небесных знамений. Твоё вознесение, наверное, было с огромным размахом? С небесной музыкой, розовыми облаками, золотыми юношами и нефритовыми девами в строю для приветствия... Знаешь, когда я тогда в чайной Чанчжоу слушал рассказчика, в сердце зародилась тоска. Ошибочно принял главу секты Тяньган за тебя, специально отправился на встречу, а в итоге разочаровался: существо ни мужчина, ни женщина, чистая лисья сущность. — Где уж мне такая честь, — вздохнул Инь Юньмо. — Всю дорогу летел, всю дорогу меня били молнии, едва не провалил испытание. С трудом добрался до горы Цзывэй, и император тут же обрушил на меня поток брани. Мол, я должен был стать великим министром, убедить правителя прекратить войны, усмирить его агрессию, помочь стабилизировать страну, принести благо народу, и лишь через шестьдесят лет естественно вознестись. А я схитрил, и хоть преуспел, основа даосского сердца неустойчива. Боюсь, в будущем не пройду испытание внутренними демонами и паду. Инь Сюань спросил: — Раз ты знал о последствиях, почему тогда воспользовался лазейкой? — Потому что мне было противно! — Инь Юньмо скривил губы. — Я не питал к тому правителю никаких тёплых чувств. Хочет он разрушить свою империю, так его дело. Даже если часть вины легла на меня, я предпочёл бы нести эту карму, подождать его перерождения и тогда искупить долг в грядущей каре, но не оставаться рядом с ним шестьдесят лет. — В общем, ты просто его не любил, — в голосе Инь Сюаня проступила скрытая, тонкая нотка. — А бог-дракон Дунлай? Ты общался с ним сто лет, разве сердце не тронулось? Инь Юньмо подумал и сказал: — К нему нельзя применить «люблю» или «не люблю». С самого начала это была преднамеренная дружба. И если бы я ещё и вложил в неё сердце, сделав притворство настоящим, изображая «глубокую растроганность, но вынужденный с болью отказаться»... это было бы уж слишком бесстыдно. Инь Сюань слабо усмехнулся: — Линьян, ты и вправду без сердца и без чувств. Услышав это, Инь Юньмо почувствовал неладное и приподнял бровь: — Уже не зовёшь меня шестым дядюшкой? Инь Сюань, перебирая его пальцы один за другим, с улыбкой на губах ответил: — Детское прозвище. Теперь звать так уже не совсем уместно. Тем более что между нами нет кровного родства. Я лучше буду звать тебя Юньмо. Инь Юньмо смутно почувствовал потерю, подумав, что тот выточенный из пудры и нефрита, мягкий и милый ребёнок действительно ушёл с течением времени и не вернётся. С усилием он улыбнулся: — Что ж, зови меня Юньмо. — Независимо от причины твоего падения, это всё равно неприятные воспоминания. Мне изначально не следовало спрашивать. Инь Сюань поднялся: — Вижу, ты устал и сонный. Хорошо выспись. Завтра я приду снова. Цзо Цзиннянь проводил его до двери, вернулся и начал: — Господин, мне кажется... Но увидел, что Инь Юньмо уже склонил голову к изголовью и заснул. Он осторожно поправил голову господина на подушку, подоткнул одеяло и подумал, что, возможно, сам себе всё напридумывал. Печать он укреплял вместе с Инь Юньмо, и если бы была проблема, он должен был бы знать лучше всех. Наверное, всё дело в том, что за тысячу триста лет он ни разу не видел, чтобы разум господина колебался из-за кого-то. А теперь, внезапно увидев, всё кажется странным. Он расстелил у кровати циновку, сел в позу лотоса и начал медитировать, тихо размышляя: если господин восстановит бессмертное тело, я смогу снова прикрепиться к его небесным одеждам, быть вместе день и ночь, и не беспокоиться, даже отходя на шаг. *** Цинь Янъюй вёл армию в преследование разбитых войск Ваньюй, пересёк границу Учжоу и в месте под названием «Долина призрачного плача» сбился с пути. Это место находилось на краю Гоби, среди причудливых скал-исполинов и странного рельефа. Каждый раз, когда поднимался ветер, вздымая песок и камни, небо темнело, земля мрачнела, тени обманчиво мелькали. А ещё раздавались звуки: то ли призрачные вопли, то ли волчий вой, эхом отдававшиеся вокруг, от которых волосы вставали дыбом. Оттого и имя такое. Заместитель генерала уговаривал: — Генерал, мы уже углубились в северную пустыню более чем на триста ли. Есть поговорка: не преследуй загнанного врага. Цинь Янъюй в сердце всё ещё пылал боевым духом: — Ваньюй не знала такого поражения десять лет. На этот раз они понесли тяжёлые потери, войско в панике, даже их шаманы и государственный учитель пали в нашей Великой Хао. Если не воспользоваться победой и не добить, то, оправившись, они снова будут тревожить наши северные границы каждый год. Лучше ударить прямо по двору Ваньюй и вырвать этот клык, вонзённый в северный рубеж Великой Хао! Он снова послал несколько отрядов на разведку в разные стороны. Один из них, возвращаясь, привёл с собой нескольких странствующих торговцев с пограничья. Цинь Янъюй увидел, что они одеты по-ханьски, внешность и говор у них среднекитайские, и лично расспросил о делах, подтвердив, что это члены каравана, пострадавшего от беглого войска Ваньюй. Затем попросил их стать проводниками, чтобы вывести их. Прошло больше часа, и они действительно вышли из Долины призрачного плача, войдя в низину высохшего озера. Цинь Янъюй на коне смутно почувствовал неладное, подумал-подумал, и вдруг осенило: среди проводников тот предводитель, с чёрным лицом и окладистой бородой, в бровях и глазах смутно похож на того самого воина, который когда-то приходил в его главную палатку с тайным докладом о словах и действиях принца Ли! Он знал, что этот воин был шпионом под началом Ван Си, и потому применил хитрость на хитрость, в палатке разыграв ругань и вспышку гнева. Втайне же расследовал его происхождение: это был человек из уезда Юньцзэ по имени Чжун Юэчу. Тогда, чтобы не спугнуть змею, он не арестовал его, подождал, пока заговор Ван Си о предательстве и захвате крепости раскроется, чтобы одним махом схватить всех сообщников. Если этот человек и вправду Чжун Юэчу, то он не только ускользнул от заслуженной кары, но и хитро переоделся в одного из пострадавших торговцев, явно задумав какую-то подлость... Цинь Янъюй мгновенно осадил коня в голове колонны, рявкнул приказ схватить того странствующего торговца. Когда с его лица сорвали окладистую бороду, перед всеми предстал именно Чжун Юэчу! Чжуна Юэчу грубо прижали к земле и крепко связали, но в его глазах не мелькнуло и тени страха, лишь срывались с губ одна за другой презрительные усмешки. Возвышаясь на коне, Цинь Янъюй грозно посмотрел на него сверху вниз: — Ты же из Хао. Как мог предать родное государство и служить, становясь пособником зла? Чжун Юэчу, извиваясь в путах, с трудом поднял голову и всё так же усмехаясь, заговорил: — Я три года отслужил на границе. День за днём стоял у кучи разваливающихся каменных стен, вдыхая ураганный северо-западный ветер. А каждый раз, возвращаясь с поля боя живым, думал: просто чудом выхватил у смерти ещё один день такой жизни. Разве это жизнь человеческая, а не ад кромешный? И ведь я не безграмотный мужик, пару лет грамоте обучался. Если бы не императорский указ о призыве, давно бы сдал экзамены, стал бы чиновником, господином с жалованьем и почестями, жил бы в своё удовольствие, а не гнил здесь, продавая жизнь за гроши! Слава евнуху Вану, что меня приметил, и шаману-старейшине, что разглядел во мне талант к колдовству и хочет взять в ученики! Разве я откажусь от судьбы, полной власти и влияния, чтобы дохнуть бессмысленной смертью пушечного мяса? Когда и жизни-то нет, какое там государство! К чёрту его! Цинь Янъюй в негодующей ярости обрушился на него: — Великая Хао стоит почти век, и народ наслаждается миром именно благодаря таким, как мы, воинам, что несут стражу на границах, проливая горячую кровь! Если бы каждый стал трусливым эгоистом, страна давно бы пала, семьи разорились, и откуда бы взялся ты, неблагодарная гиена, чтобы набить брюхо нашим рисом до сегодняшнего дня! Родителей своих, что дали тебе жизнь, не чтишь, а наносишь вред государству: отцу и матери народа! Такой, и не сын вовсе! Ты заслуживаешь смерти! И тотчас обнажил длинный меч. Лицо Чжун Юэчу исказилось в ужасе, он запрокинул голову и издал протяжный, душераздирающий вой, точь-в-точь волчий. Меч со свистом рассёк воздух, и тут же из перерезанного горла хлынула кровь, смешавшись с предсмертным хрипом. Голова Чжун Юэчу покатилась по земле. В широко распахнутых глазах застыло полное неверие, словно он всё ещё хотел спросить того старого шамана, клявшегося, что наложил на него защитное заклятье и непременно сохранит ему жизнь: почему обманул? Почему слово не сдержал? Внезапно со всех сторон раздался яростный вой волчьих стай. Бесчисленные полуволки-полулюди вынырнули из-за берегов высохшего озера и из-за холмов, смыкаясь в плотное кольцо окружения. Их глаза пылали злобой, клыки оскалены, слюна стекала при виде добычи. Неужели поблизости затаился шаман, способный призывать волчью магию? Цинь Янъюй внутренне содрогнулся. Он выхватил меч, но ещё не успел выкрикнуть команду на перестроение, как эти волколаки, воя и прыгая, хлынули со склонов. Простые смертные не могли противостоять этим чудовищам с их нечеловеческой силой. В мгновение ока воздух наполнился брызгами крови и клочьями мяса. Крики умирающих воинов Хао смешались с пронзительным воем волков, и одна за другой жизни гасли под их когтями и клыками. Цинь Янъюй, воодушевляя армию, отчаянно рубился, пытаясь выстроить клин для прорыва. Но волколаки мёртвой хваткой вцепились в них, не давая вырваться. В момент смертельной опасности с вершины ближайшего холма раздался потрясший небеса рёв: — ЗВЕРЬЁ! ПРОЧЬ! Словно гигантский молот бога войны небес обрушился с высоты, вздымая в жёлтом песке столпы пыли! Инь Хуэй, облачённый в сверкающую золотом звериную броню, мчался впереди на коне. Его длинное копье свирепствовало, как дракон в морских волнах. Везде, где проносилось его остриё, враги разлетались в стороны, и даже самые матёрые волколаки взмывали в воздух, пронзённые насквозь! В ржании боевых коней он один прорывался сквозь строй, и аура его была столь грандиозна, что казалось, за ним следовали тысячи воинов. Порыв ветра, полный свирепой мощи, отшвырнул волколаков, кидавшихся на фланги, на несколько чжанов назад! А следом за ним железная конница северной армии с рёвом ворвалась в гущу боя, грубо разрывая кольцо окружения! Цинь Янъюй, уловив эту мимолётную возможность, взревел: — Вперёд! Прорываемся! И повёл своих в образовавшуюся брешь, сливаясь с подоспевшей железной конницей в единый поток. Как бурная река, вырвавшаяся из оков, они устремились на юго-восток. Бесчисленные волколаки, припав к земле на четвереньки, не отставали, яростно преследуя по пятам. Инь Хуэй воткнул копьё за спину, вынул стрелу, наложил на тетиву, натянул лук в полную луну, повернулся в седле и выстрелил на скаку, пронзив голову ближайшему волколаку. Тот в бешеном броске перекувырнулся в воздухе, сбив с ног четырёх-пятерых своих сородичей. Цинь Янъюй расхохотался во весь голос: — Великолепная стрельба! И тут же, не желая уступать, на полном скаку натянул свой лук и выпустил стрелу за стрелой. Каждая попала точно в голову волколака. Преследующая орда постепенно редела. Оставшиеся тысячи, истощённые той демонической силой, что шаманы насильно в них пробудили, валились наземь, взрываясь клубами тёмно-зелёной кровавой каши. На отдалённой вершине холма трое шаманов, увешанных звериными зубами и перьями, седые и дряхлые, с кровавой пеной у рта, осели на землю. Призыв волков и вселение их душ, пожирающая силы запретная магия. Её краткий взрыв мощи оплачивался жизнями одержимых воинов, и шаманы-старейшины прибегали к ней лишь в самом отчаянном положении. Видя, как единственный шанс покончить с великим генералом-столпом Хао обратился в прах, трое шаманов лишь бессильно вздохнули. Они потеряли большую часть жизненной силы, и без десяти-двенадцати лет не восстановиться. Но доживут ли они до этого срока, ещё неясно. — Небеса не с нами... — прохрипел один. — Вернёмся... Вернёмся. Дождёмся, пока вырастут наши сыновья и внуки. — А потом снова бросимся на завоевание Срединных равнин. *** Увидев, что армия Хао, преследовавшая их, наконец скрылась из виду, Дулань медленно осадил измотанного коня. Весь в поту, он тяжело дышал. В спине у него торчала вражеская стрела, но к счастью, вошла неглубоко, не причинив серьёзного вреда. После непрерывных дней и ночей боёв и бегства всадники вымотались до предела. Один за другим они спешивались и падали на землю, не в силах двинуться. Дулань отмахнулся от подскочившего стража, желавшего поддержать его, и пошатываясь, отошёл на десяток шагов, сел и жадно припал к фляге с водой. Хан Уци подошёл и встал у него за спиной, хриплым голосом спросив: — Скоро ли дом будет? — Скоро, — ответил Дулань, уставившись в бесконечную степную даль. В мыслях возникла Алу, с чашей вина в руках, ждущая его возвращения. От этого в носу защипало от горечи. — ...У тебя стрела в спине, — сказал Уци. — Я помогу вытащить. Дулань с удивлением оглянулся на него, он никогда не думал, что хан заговорит с ним так мирно и даже предложит помощь с раной. Уци протянул руки, чуть меньше взрослых, но такие же мозолистые и твёрдые. Одной ладонью он прижал плечо Дуланя, другой сжал древко стрелы и тихо произнёс: — Терпи. А затем, собрав все силы, резко толкнул вперёд, вонзая наконечник сквозь щель между рёбрами прямо в сердце. На лице Дуланя застыла не ожидавшая, лёгкая улыбка. Губы дрогнули, выдавив шёпот: — За... что? Двенадцатилетний Уци обнял сзади дрожащее тело регента и прошептал на ухо: — Я всё видел. — Всё видел. Что вы с мамой творили: в юрте, на травянистом склоне, у ночной реки. Отец тогда ещё был жив. Хоть и тяжело болел... Но вы не имели права. Не имели права так его унижать. Юный хан прошептал в ухо умирающему: — Отец — бог в моём сердце. Вы осквернили моего бога. Я никогда не прощу. Дулань поднял взгляд к серому небу. В его мутнеющих зелёных глазах отразилась улыбающаяся Алу: от пяти-шестилетней проказницы, носившейся по степи, до полной силы и грации пятнадцатилетней красавицы. Они всегда любили друг друга, но так и не смогли быть вместе. Алу вышла за его старшего брата — сына и наследника хана Тэфа. Наносила густой грим, чтобы скрыть слёзы, и на свадьбе пела грустную песню. А по ночам, в тишине, эта песня звучала в его ушах целых двенадцать лет. Алу на коне мчится по зелёным пастбищам, бросается к нему в объятия, рыдая, кричит сыну: Как ты мог! Ты ведь знаешь, он, твой настоящий... — ...Тсс, не говори, Алу... Ты обещала. Это навсегда наш секрет... Дулань шевельнул потрескавшимися губами. Их сын навсегда останется их тайной. Он станет истинным новым ханом степей. Это... прекрасно. Прекрасно. — Что ты бормочешь? Зовёшь имя моей матери? — Уци скрипнул зубами в злобной усмешке. — Но ты её больше никогда не увидишь. Он покрутил стрелу в ране, а затем резко выдернул. Алая кровь брызнула на его юное, но уже ожесточённое лицо, словно клеймо, выжженное в крови и плоти, ритуал посвящения во взрослую жизнь, передаваемый из поколения в поколение. Сжимая в руке эту пропитанную кровью стрелу, символ власти, он повернулся к воинам и громко провозгласил: — Отныне нет регента! Есть только я — хан Уци! *** Перевод команды Golden Chrysanthemum