Падший бессмертный

Глава 55 Прозрение сердца и созерцание природы изгоняют душу, от небесных высот до жёлтых источников Конец второго тома Девяти Провинций Дунлай развернулся и ушёл, не оглядываясь. Но внезапно сзади раздался почтительный возглас-приветствие: — Благословение безмерно*1, Небесный Владыка. Он обернулся на звук и увидел на бамбуковой тропе даоса в лазурных одеждах, с лицом чистым и отрешённым. Тот держал в руке метёлку из конского волоса и склонился в почтительном поклоне. — Приветствую Ваше Величество. — Вэй И? Начальная стадия «Возвращения духа к пустоте*2»… Недалеко до Земного Бессмертного. Дунлай прищурился, разглядывая его и пытаясь угадать намерения. — Зачем ты здесь? — Разве Ваше Величество позабыли, что месяц назад срочно вызывали ничтожного даоса в северные земли? Говорили, что принц Ли попал в плен к демону и жизнь его висит на волоске. В то время я пребывал в уединении жизни и смерти, проходя через испытание иллюзорным миром*3, и был отрезан от внешнего мира. Лишь позавчера, когда моя ступень совершенствования повысилась и я завершил испытание и вышел из уединения, я получил тайный указ и поспешил сюда. Вэй И взглянул на Инь Юньмо, пригвождённого мечом к стене и лишённого каких-либо признаков жизни, и вздохнул: — Не думал, что принц погибнет не от рук демона. Всё равно я опоздал на шаг. Вот только не знаю, когда в будущем Ваше Величество вспомнит сей поступок, будет ли ваша душа спокойна? Дунлай остался бесстрастен: — Если его нет, то не о чём и говорить, спокойно сердце или нет. Ты уже почти Земной Бессмертный, разве не видишь мою истинную суть? Взгляд Вэй И был проницательным и ясным, голос ровным: — Хотя Владыка и высок, и велик, но говорить, что императора Хао не существует, ошибочно. Если его нет, то отчего вы с первого взгляда назвали имя ничтожного даоса? В мире смертных — мириады существ. Если Владыка не применит божественную силу, разве сможет узнать каждого в отдельности? — Память общая, но это не значит, что мы — одно. Если хочешь вмешаться и всё скрыть, посмотрим, хватит ли у тебя на это лица… и успеешь ли! — Дунлай усмехнулся: — Раз уж ввязался, сам и разбирайся с последствиями. С этими словами он взмахнул рукавом и удалился. Вэй И вздохнул, подошёл к телу Инь Юньмо, взмахнул метёлкой, и древний меч Циньян сам собой вышел из плоти, упав на землю. Из верхнего даньтяня*4 тела медленно поднялся шар сияния, завис в воздухе и превратился в призрачный образ стройного и величавого бессмертного владыки в одеянии из звёздных облаков. Он выглядел на шестнадцать-семнадцать лет, черты лица были прекрасны, будто выточены из белого нефрита. Но из-за ряби полупрозрачной, иллюзорной сущности он казался недостижимым. Одежды его развевались, чёрные волосы не были убраны, и стоял он босиком на трёхцветных потоках сияния. В его утончённой грации сквозили ноты упадочной лени и рассеянности. Вэй И склонился в глубоком поклоне: — Приветствую бессмертного Владыку Линьяна. Душа Линьяна была смутна, голос её то возникал, то затихал: — Мы не учитель и ученик. Не к чему такие почести. — Один день учитель — отец на всю жизнь. Был я глуп и непонятлив, и лишь прорвавшись в стадию Зарождения Души, смог разглядеть подлинный облик Бессмертного Владыки. Хоть и не знаю, какие обиды и кармические узлы были между Бессмертным Владыкой и Богом-Драконом в прошлой жизни, но в этой жизни, в этом мире… Одно лишь сердце, что принц Ли отдавал императору, не должно было привести к такому концу! Вэй И выпрямился и с чувством произнёс: — Что есть Великое Дао, что есть воля Небес? Чем дольше взращиваю себя, тем больше понимаю, как мало я постиг… Линьян тихо, с самоиронией, усмехнулся: — Отдавал сердце? Ты ошибаешься. За эти тридцать лет я отдавал не сердце, а всего лишь исполнял долг. Стал бессмертным тысячу семьсот лет назад, жил в своё удовольствие, брал что хотел, давно позабыв истинные чувства и изначальную природу времён, когда был смертным. Даже переродившись человеком, всё равно смотрел на всех свысока, с презрением. Видел я людей глупыми и жадными, жестокими и упрямыми, ничтожными, словно подёнки: родились утром, к вечеру умрут, не стоят и упоминания. Но не сознавал, что теперь и сам стал одним из них. Не могу сбросить оковы мира смертных, не могу вырваться из сетей семи чувств и шести желаний! — Войти в чувства, войти в чувства… При жизни не думал, не понимал, не ценил. А теперь подумал, понял, принял к сердцу… но в этот же день и погиб. — Спрашиваешь, что такое Дао? Оно во всём. В небесах и на земле, в великом и малом, в жизни и смерти, в чувствах и сердце. — Лишь теперь я понял: падение в мир смертных было не только для искупления долга прошлой жизни. И слова Дунлая «мы ничего друг другу не должны» не значат, что меж нами больше ничего нет. — Тело погибло, дела здесь завершены. Должен я истинной душой войти в мир Юньмин*5, восстановить тело для совершенствования и продолжить прежние связи. С этими словами призрачный образ Линьяна стал ещё прозрачнее, словно вода, и в порыве ветра, срывающего с небес хлопья снега, исчез без следа. Вэй И долго стоял в оцепенении, вновь и вновь перебирая его слова. Казалось, он что-то постиг, и что-то утратил. Наконец, он склонился в почтительном поклоне в беспредельную пустоту: — Благословение безмерно, Небесный Владыка. *** Стражи в пурпурном и евнухи, ожидавшие у входа в задний сад, видели, как вошли двое, а вышел один. Лицо императора было мрачным, суровым, яростным, неприкасаемым. Они боялись даже дышать, проводили императора в покои и, получив милостивое «Не нужно прислуживать», поспешили ретироваться. Дунлай стоял посреди комнаты, и в этот миг в голове его роились тысячи мыслей, а сердце переполняли эмоции. Лично уничтожить перерождение Линьяна, конечно, принесло удовлетворение. Но не до конца. Боль, которую испытал Инь Юньмо перед смертью, не шла ни в какое сравнение с его собственной в прошлом. Даже на сотую, на тысячную долю! Один удар меча в сердце, он ещё легко отделался! Вслед за удовлетворением пришла ярость. Даже если уничтожить его в этой жизни, что с того? Тот всегда видел в нём лишь расчёт и пользу, без капли чувств. И вот этот бессердечный, бесчувственный Линьян влюбился в ничтожного смертного? А он, владыка десяти тысяч драконов, вечноживущий бог, в его сердце оказался хуже простого человека! В ярости внезапно родилась безбрежная тоска. Отныне они ничего друг другу не должны. И между ними не осталось даже последних уз. Эти мысли разожгли в глубине его души сложную, сплетённую ненависть, будто бушующий пожар. Божественная сила вырвалась наружу, мгновенно обратив всё в комнате в пыль. Уцелело лишь бронзовое зеркало на столе, смутно отражавшее его лицо. В зеркале было лицо Дунлая. И оно же лицо Инь Сюаня. — Ты убил его! Моего шестого дядюшку, человека, которого я держал на кончике сердца… и ты действительно смог поднять на него руку! — Инь Сюань скрипнул зубами, а лицо его исказилось от ярости. — Ну и что? Ты любишь своего, я убиваю своего. Какими достоинствами ты обладаешь, чтобы меня остановить? Дунлай усмехнулся. Он протянул палец и коснулся зеркала. Жалкий смертный… кроха остаточного сознания, слабая, как искра светлячка. Дунешь — и погаснет. Но не гасла! Лицо Дунлая резко изменилось. Сила на кончике пальца удвоилась, но его собственная божественная душа ощутила боль, словно её живьём разрывали! Эта боль была в сто раз сильнее, чем когда-то боль от выворачивания костей и сдирания чешуи! — Люди, не знающие правды, думают, что ты переродился, вселившись в тело. Разве ты и сам себя обманываешь? Инь Сюань в зеркале тоже усмехнулся: — Или ты в самом деле хочешь отсечь свою душу, как Великий Император Пурпурной Звезды поступил с Линьяном? Дунлай, будто поражённый ударом, резко отпрянул на несколько шагов. Он знал, что душу Линьяна рассекли, чтобы запечатать драконью силу и сохранить тело для перерождения. Но он не знал, что это так больно! Он также знал, что так называемое «сознание смертного», это всего лишь та кроха в его божественной душе, что хранила тайную надежду и самобичевание. Даже израненный, он всё равно хотел узнать: если сменить личность, время, обстоятельства, начать заново… есть ли между ним и Линьяном возможность полюбить друг друга? В итоге Линьян в своём перерождении и вправду влюбился в перерождение Дунлая. Грустно то, что разрушил всё он сам. Такие запутанные чувства любви и ненависти, такая пытка для тела и души, желание простить и жажда уничтожить — всё это из-за его неготовности принять прошлое и отпустить его. Едва проклюнувшийся росток надежды обратился в иллюзорный мираж. Ради цветка, который мог принести сладкий плод, он запечатал своё божественное сознание и взрастил его новой жизнью. Но в конце концов забыл первоначальную цель и вырвал этот цветок как сорняк. Инь Сюань в зеркале смотрел на Дунлая. Дунлай снаружи смотрел на Инь Сюаня. И оба видели в отражении себя — и чужого, и знакомого. — А теперь что? Хочешь окончательно отделить меня или полностью слить воедино? Это тело смертного, которое вот-вот разрушится, тебе нужно или нет? — Инь Сюань равнодушно произнёс: — Выбирай, Дунлай. *** Когда Инь Хуэй привёл подчинённое ему северное войско через перевал Учжоу и вернулся в крепость Хуайшо, до него донеслись вести, что император расположился в его дворце. Немедля сняв оружие и доспехи, омывшись и переодевшись, он направился на аудиенцию. Один услужливый евнух шёпотом предупредил его: — Император по какой-то причине в великой ярости, всех слуг выгнал. Этот слуга только что слышал, как в покоях всё грохочет и бьётся. Если принц пойдёт на аудиенцию сейчас, может нарваться на гнев. Лучше подождать, пока император успокоится, и прийти попозже. Инь Хуэй взглянул на плотно закрытые двери. В сердце шевельнулось сомнение, и он кивнул: — Благодарю за заботу. Он отправился бродить по лагерю на полдня, пока небо не почернело окончательно, решив, что император наверняка уже поужинал. Лишь тогда вернулся во дворец просить аудиенции. Вскоре евнух принёс позволение: император вызывает его в задний сад, в бамбуковую рощу. Удивлённый, но безмолвный Инь Хуэй направился туда. В саду не было ни души. Свет свечей просачивался сквозь резные каменные фонари вдоль тропы, отбрасывая на землю пляшущие тени бамбука. Инь Хуэй издалека увидел императора, стоящего к нему спиной, заложив руки за спину. Тот, казалось, пристально смотрел на стену. Подойдя ближе, Инь Хуэй украдкой взглянул: на красной кирпичной кладке проступал мох, на карнизе лежало немного нерастаявшего снега. Ничего особенного. — Ваш покорный слуга приветствует императора, — произнёс Инь Хуэй, сложив руки в поклоне. Император медленно повернулся. В это мгновение его черты наполовину утонули в густой ночной тени, наполовину осветились трепещущим пламенем свечи, создавая причудливую игру света и тьмы. — Ваше Величество, не стоит столь строгих церемоний. Инь Хуэй немедля склонился ещё ниже, спеша признать вину: — Вторжение Ваньюй едва не привело к падению Хуайшо, пограничные войска понесли тяжёлые потери. Всё это из-за того, что ваш слуга поверил фальшивому указу и чуть не поставил под удар священную особу Вашего Величества. Вина моя глубока и неискупима. Я не смею искать оправданий и лишь смиренно жду императорской воли и наказания по всей строгости. Взгляд императора рассеянно скользнул по нему, затем устремился в ночное небо. В этом взгляде читалась явная отстранённость. — Шпион Ваньюй проник в мой кабинет, где хранились печать, и подделал указ. Подобная коварная интрига, что водяное чудище, мечущее яд из-под воды, против неё не выставишь заранее надёжную защиту. Нельзя взваливать всю вину лишь на твои плечи: этот хитрый заговор мог обмануть кого угодно. Более того, ты вовремя вернулся с подкреплением, преследовал врага сотни ли, в этом твоя немалая заслуга. Впредь же будь бдителен и строг к себе, дабы более не попадаться на уловки коварного врага. Инь Хуэй, услышав это, почувствовал, как напряжение в душе слегка ослабло. Одновременно он с усилием подавил шевельнувшееся в глубине сердца неудовольствие. По его мнению, хотя Инь Сюань и не стал чрезмерно винить его, это прощение исходило не из братского доверия, а из великодушной снисходительности, которой властитель подчёркивает своё величие. Особенно последняя фраза, с оттенком наставления, заставила его опущенные пальцы невольно сжаться. Он склонил голову ещё ниже, благодаря за императорскую милость. Император продолжил: — Пурпурная ци приходит с востока, падает в бирюзовый пруд. Дождь точит лотосы, но цвет не теряется. Ради милости государя что оставлять взгляд. Дракон прыгнет с золотой чешуёй, придёт его время. Кто этот «государь», ради которого «оставлять взгляд»? И кто сей «дракон», которому суждено «прыгнуть»? Лицо Инь Хуэя исказилось от внезапного потрясения. Кулаки сжались так, что побелели костяшки, а по спине пробежал ледяной пот, заставивший его вздрогнуть. Неужели Инь Сюань видел то стихотворение? Оно было всего лишь мимолётной импровизацией, написанной в порыве чувств, и никак не могло считаться мятежным. Но ключевой вопрос в ином: поверит ли этому император? Поверит ли, что его брат, старший законный сын покойного императора, владеющий огромным войском, но не унаследовавший трон, не таит в душе ни капли обиды и остаётся всецело предан? Даже сам Инь Хуэй не мог вполне в это поверить. Что уж говорить о Инь Сюане, чей ум был глубок, хитёр и неизменно подозрителен. Дыхание Инь Хуэя стало тяжёлым и прерывистым. Пот пропитал одежду насквозь. Он уставился в пол, не отрывая глаз от императорских туфель, расшитых золотыми драконами. И тут же из глубины души поднялась неудержимая волна ярости и безумия: почему его судьбу всегда решают другие! Будь то отец-император или родной брат! Почему он не может сам вершить свою жизнь! ...Инь Сюань не владеет боевыми искусствами в совершенстве. В рукопашном бою между ними пропасть. ...Если воин в гневе восстанет, падут два тела, кровь прольётся на пять шагов, и весь мир оденется в траур! ...Вокруг нет ни единого стража. А даже если бы и были, кто успеет его остановить? ...Это не столица, а его собственный удел в Учжоу, где он полновластный хозяин. Если с императором что-то случится, всё можно свалить на убийц из вражеского государства. Без доказательств никто не посмеет обвинить его открыто. А даже если посмеют, что с того? У покойного императора было всего два законных сына от главной жены. У Инь Сюаня нет наследников, так что трон по праву перейдёт к нему, а не к какому-нибудь побочному отпрыску. ...В какой династии, в каком веке не случалось подобного? Весь мир — это борьба за власть, влияние, за само выживание! Инь Хуэй сделал глубокий вдох. Ему казалось, будто в руках у него зажата тяжёлая алебарда весом в десять тысяч цзинь. Он едва удерживал её, но нестерпимо хотел нанести удар. Но неужели Инь Сюань мог быть так беспечен? Он нарочно вызвал его наедине… Неужели это ловушка? Они с Инь Сюанем родились от одной матери, в детстве ели вместе из одной чаши. Отношения никогда не были тёплыми, но они всё же братья по крови… Неужели он действительно сможет поднять на него руку? Тысячи мыслей и сомнений вихрем кружились в голове. Он метался, разрываясь между долгом и желанием, между злом и той последней чертой, которую не мог переступить. Всё сводилось к одному решению, зависящему только от его воли. Инь Хуэй медленно выдохнул тяжёлый воздух, скопившийся в груди. Он тряхнул рукавами, расправляя складки одежды, и опустился на колени. — Ваш слуга вёл себя недостойно и неосмотрительно, невольно нарушив священные табу. Но в сердце у него нет ни тени мятежных помыслов! Умоляю императора проявить прозорливость и понять это! Император сделал два шага вперёд и мягко положил руку ему на плечо. Тело Инь Хуэя слегка дрогнуло от прикосновения. В груди разлилось странное тепло, смесь противоречивых чувств. — Я знаю. Можешь воспринять мои слова как испытание, а можешь как дружеский совет: прозрей свою истинную природу, следуй велению сердца и поступай по совести. Император с иронией усмехнулся и добавил: — Давай оба будем к этому стремиться. Он протянул Инь Хуэю шёлковый свиток. Тот развернул его, пробежал глазами по строкам, и от неожиданности широко раскрыл глаза, уставившись на императора: — Указ о… передаче трона?! Ваше Величество всё ещё подозревает меня? Всё ещё испытывает? Император спокойно ответил: — Зачем мне это? Этот трон… я больше не желаю на нём сидеть. У меня есть нечто куда более важное, чем всё мирское царство, и я намерен посвятить себя этому поиску. Ты — старший законный сын покойного императора. Позиция наследника изначально была твоей. Теперь всё возвращается к законному владельцу. Указов о передаче существует два, оба скреплены печатью: один отправлен в кабинет министров, другой в покоях императрицы. Если в придворных кругах возникнут возражения, наша матушка сама встанет на твою защиту. Инь Хуэй весь задрожал от волнения. Он резко поднялся на ноги, воскликнув: — Вы всё спланировали заранее! Почему? Почему именно так? Ответа не последовало. Он внезапно осознал, что вокруг полная пустота. Не было ни императора, ни брата Инь Сюаня. Лишь его собственная одинокая тень, вытянутая дрожащим светом свечей. Если бы не свиток с указом, зажатый в ладони, он счёл бы всё это мимолётным сном, будто приснившимся над горячей похлёбкой. В небесах прогремел приглушённый гром. В ночной черноте мелькнуло и скользнуло за горизонт золотистое сияние. Инь Хуэй поднял голову, всматриваясь в даль. Ему почудились в нём смутные, исполинские очертания драконьей фигуры, взмывающей к девяти небесам*6. Конец второго тома «Девяти Провинций» Автору есть что сказать: Третий том, «Том Небесных Тайн», будет недлинным. В нём рассказ о прошлой жизни в мире бессмертных: как бог-дракон оказался в столь жалком положении, какие роковые ошибки совершил Линьян, а также о причинах падения бессмертных. Четвёртый том, «Том Подземного мира», продолжит повествование о нынешней жизни. Сноски: *1. Традиционное даосское приветствие, аналог буддийского «Намо Амитабха». *2. Один из этапов даосского совершенствования. *3. Испытание иллюзорным миром. Одно из наиболее опасных препятствий на пути совершенствования, когда культиватор погружается в мир иллюзий, где должен отличить истинное от ложного, не потеряв себя. *4. Даньтянь (букв. «поле пилюли») — один из энергетических центров в теле человека в китайской традиции. Верхний даньтянь находится в области между бровей и связан с сознанием и духом. Считается, что после смерти душа покидает тело именно через него. *5. Подземный мир, царство мёртвых в китайской мифологии. *6. В китайской мифологии небо разделено на девять уровней (сфер). «Взмыть к девяти небесам» — метафора достижения высочайшего уровня, обретения бессмертия или возвращения к божественной сущности. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum