Падший бессмертный

Глава 62 Задумав сварить Пилюлю Творения Мириад Веков, нежданно встречаешь тысячелетнего друга Инь Юньмо метался по комнате, заваленной даосскими канонами и алхимическими трактатами. Но душа его не могла касаться предметов, и от бессильной ярости он лишь поднимал вихри иньского ветра, от которых страницы шумно шелестели и сами собой перелистывались. Яогуан вошёл со стопкой новых книг и, увидев это, сказал: — Господин, если тебе что-то нужно найти, просто прикажи. Инь Юньмо в беспорядке перерыл ещё несколько груд свитков и в конце концов в раздражении плюхнулся прямо на пол среди них. Он хотел что-то сказать, но сдержался, и в его молчании читались и досада, и злость. Кажется, он долго спорил сам с собой, прежде чем нехотя вымолвить: — Я помню, среди моих старых запасов был свиток «Сущность Пилюльного Канона Творения Мириад Веков». В нём описан способ приготовления Пилюли Творения Мириад Веков. Но сейчас я его найти не могу. Яогуан вдруг всё понял. — Господин хочет сварить Пилюлю Творения Мириад Веков? Я видел этот трактат. Помимо Гриба плоти и костей жизни и смерти, требуются ещё два главных ингредиента — Южная Небесная Свеча и Духовный Корень Цзяньму, — а также шесть вспомогательных: желчь Земного Огня, рог Слона-Дракона и прочие. Он протянул руку и сделал лёгкий жест. Из моря книг выплыл древний свиток из бамбуковых планок, окутанный духовным сиянием, и опустился ему на ладонь. — Яогуан, помнишь, четыреста с лишним лет назад Дух весны Гоу Ман*1 просил меня помочь выковать артефакт и в награду дал Духовный Корень Цзяньму? Кажется, он лежит в сокровищнице пещерной обители. Когда вернёшься, поищи. Южную Свечу можно найти на вершине горы Лофу. Добыть её несложно, но чтобы она достигла тысячелетней зрелости и стала Южной Небесной Свечой, придётся обратиться к Истинному Человеку Цин Цзину. Загляни в сокровищницу, выбери какой-нибудь достойный артефакт и обменяй у него. Что до вспомогательных ингредиентов, они не из самых редких небесных сокровищ, а у моего старшего брата, Сяо И, страсть к коллекционированию. У него наверняка всё найдётся. В искусстве алхимии твои познания глубже моих, так что варку я поручаю тебе. Гриба плоти и костей жизни и смерти у нас целый дань, более чем достаточно. Даже если вероятность успеха Пилюли Творения Мириад Веков всего пятьдесят процентов, одной бутыли с сотней пилюль хватит с избытком. Выдав эту длинную тираду указаний, Инь Юньмо, казалось, почувствовал облегчение. Он улыбнулся с ощущением освобождения и пробормотал себе под нос с самоиронией: — Раз уж решил, к чему эти неловкость и обида? Это я сам не могу переступить через своё самолюбие. Но если уж утратил саму суть, то на что мне это лицо? Яогуан заметил, что после гибели тела и превращения в душу характер господина слегка изменился. Раньше, будь то в облике своевольного и беспечного Линьяна или в роли безмятежного и легкомысленного дяди императора государства Хао, в самой глубине его души всегда сквозила холодная отстранённость, словно ничто в этом мире не могло тронуть его сердце. Теперь же, пройдя круг по миру смертных: от бессмертного к человеку, от человека к призраку, он будто божество, впитавшее дым человеческих курений, сошло с разукрашенной фрески, покинуло храм, окутанный благовониями, и пробудилось к жизни, обретя новую, неведомую доселе живость подлинной натуры. Такой господин казался ему немного чужим и непривычным, вызывая даже небывалое чувство тревоги. Подавив смутное беспокойство, Яогуан ответил: — Я сейчас же вернусь в Юйцин на гору Цзывэй. Сяо И любит тишину и не покидает своё убежище, наверняка он там. Только к Истинному Человеку Цин Цзину на гору Лофу, господин, прошу тебя, дождись моего возвращения и пойдём вместе. Не броди в одиночку. Инь Юньмо беспомощно вздохнул: — Понимаю. Теперь я — бродячий одинокий дух. Пусть до полной нетерпимости к солнечному свету мне ещё далеко, но если наткнусь на дневных или ночных бродячих божеств или каких-нибудь стражей-призраков, то будут хлопоты. А уж Десять Владык сейчас ненавидят меня лютой ненавистью. Хорошо, что сам это понимаешь, — мысленно проворчал Яогуан и, превратившись в белый луч света, растворился в небесах. Неизвестно, то ли он усвоил урок прошлого раза, то ли поиски на этот раз прошли особенно гладко, но менее чем за день Яогуан вернулся. Вытряхивая из Цянь-Кунь материалы для алхимии, он извлёк ещё и тело-марионетку бессмертного: белые одежды, длинные волосы, босые ноги. Черты лица были похожи на прежнего Линьяна процентов на восемьдесят-девяносто. — Это бессмертный владыка Сяо И велел передать тебе, господин. Он сказал: раз ты сейчас лишён тела и передвигаться неудобно, он специально сделал эту марионетку из плоти бессмертного, чтобы душа могла ею управлять. Сказал ещё, что потратил немало ценных материалов. Пусть рангом она не дотягивает до бессмертного артефакта, но сравнима с высшим духовным артефактом, примерно на уровне начальной стадии Возвращения к Пустоте. Пока сойдёт. Позже сделает получше. Инь Юньмо потрогал лицо марионетки и брезгливо скривился: — Вкус у старшего брата всё такой же ужасный. Она совсем на меня не похожа. Но тут же улыбнулся: — Говорят, вещи остаются, люди уходят, чай остывает. А мой старший брат по-прежнему честнейшая душа поднебесной, всегда думает о других. Яогуан, скажи, чем я заслужил, чтобы он обо мне помнил? За тысячу с лишним лет знакомства я лишь пользовался пустым званием младшего брата, ни разу не поинтересовался его практикой, не позаботился о его нуждах. Когда требуется: иду к нему с «старший брат, помоги», когда нет, даже партию в вэйцзи доиграть ленюсь. Скажи, чем я заслужил его заботу, даже когда он, рискуя навлечь гнев учителя, вступался за меня? При этих словах в его призрачных глазах заблестели слёзы. Яогуан почувствовал в сердце необъяснимую тяжесть, но, не находя подходящих слов, в конце концов вымолвил лишь: — Бессмертный Сяо И— человек добрый, это верно. Но он не ко всем в трёх мирах так внимателен. Значит, в тебе, господин, есть нечто, что заставляет других относиться именно так. Готовых заботиться о тебе не только Сяо И. Вспомни мудрого Владыку Пурпурной Звезды с его добрыми намерениями. И я, — последние два слова он беззвучно похоронил в глубине сердца. Инь Юньмо грустно улыбнулся, будто окутанный дымкой и лунным светом. Затем одним движением вошёл в марионетку и, пошатываясь, поднялся на ноги. Сначала он неловко двигал руками и ногами, делал неуверенные шаги, но вскоре освоился. В конце концов, используя руны и формации, заложенные в марионетку, он даже смог применять заклинания и техники, а с духовными артефактами и сокровищами, что принёс Яогуан, мог бы и сразиться с кем-то уровня ниже истинного бессмертного. — Пойдём. На гору Лофу, за последним главным ингредиентом. Южной небесной свечой. *** А тем временем душа Дунлая, нырнув во врата Гуйсюй в Жёлтом море, прошла по долгому, полному опасностей вихревому проходу, сквозь бескрайний хаос и первозданную мощь. Когда он уже готов был сдаться и отступить, вдруг обнаружил выход. Вырвавшись из пучины, он завис в вышине и взглянул вниз. Там расстилалась низменная болотистая равнина. Бесчисленные озёра, точно жемчужины, были разбросаны по ней. Между озёрами лежали острова самых причудливых форм, отмели, холмы. Где-то шумели густые леса, где-то простиралась голая земля без единой травинки. Вода и суша, разбитые на фрагменты, сливались в причудливую мозаику. Весь этот болотный край в туманной дымке казался необычайно тихим и загадочным, полным дыхания древней, первобытной эпохи. Неизвестно почему, Дунлай всё время ощущал, что эта равнина кажется ему до боли знакомой. В пережитых им далёких эпохах и безбрежных воспоминаниях для неё, казалось, было отведено особое место. Он застыл в воздухе, скрестив руки на груди, и погрузился в раздумья. И вдруг вспомнил: когда он ещё был императором государства Хао Инь Сюанем и проезжал вдоль реки Тунву, разве не эта великая река прорезала своими водами середину обширных болот? Вихрь Гуйсюй, оказывается, перенёс его сквозь несколько слоёв миров и пространств, из шестого слоя мира Форм, Неба Чжуло Хуанцзя, прямиком в обычный мир Желаний, в мир смертных. Однако ландшафт реки Тунву в те времена заметно отличался от нынешнего. Словно прошла невероятно долгая эпоха изменений, и морские воды в конце концов превратились в шелковичные поля. …Болото Юньмэн! Это давно высохшие и исчезнувшие древние болота Юньмэн! Дунлай внезапно осознал: когда белый дракон Цзиюй Цзюнь и зелёный чи Ба Лин сражались за божественный трон реки Тунву, то в гневе кричали друг другу: «Поскольку вознесение в мир бессмертных безнадёжно, зачем зря занимать эту землю Юньмэн, место погребения костей древнего дракона-прородителя!!» В те времена он был ещё простым смертным, божественное сознание не пробудилось, и смысл тех слов, конечно, ускользнул от него. Позже, когда драконья душа вернулась, он был слишком поглощён горем из-за перерождения Линьяна, Инь Юньмо, и просто не обратил на это внимания. Теперь же, вспоминая, он подумал: пусть кровь Цзиюй Цзюня и оскудела, но в учёности и познаниях тот был необычайно сведущ. Именно благодаря его словам Дунлай смог отыскать подлинное место упокоения Прародителя-Дракона. Впрочем, даже если бы Цзиюй Цзюнь и нашёл реку Тунву, это ничего бы не дало. Ведь Прародитель-Дракон выбрал для своей гробницы не просто точку пересечения трёх миров, но и точку пересечения тысячелетий! Он погрёб себя в древних болотах Юньмэн тысячу лет назад! И ещё более невероятным было то, что вихрь Гуйсюй как раз и доставил Дунлая в этот мир, в те самые болота Юньмэн тысячелетней давности. Аура Прародителя-Дракона исходила из самых глубин этих болот, взывая к наследнику своей крови. Наконец-то он нашёл. Место упокоения! Священное место паломничества для мириад драконов трёх миров! Дунлай расхохотался во весь голос, выпустил тень золотого дракона, разогнал болотный туман и стремительно нырнул в одно из озёр. *** В это самое время Инь Юньмо и Яогуан, паря на облаках, направлялись на юг, к горе Лофу. Внезапно небо и земля огласились оглушительным рёвом, подобным раскату грома. Вся земля с её горами и реками содрогнулась, словно какое-то непостижимое существо пробудилось ото сна и перевернулось в самых глубинах безбрежной тверди. Гул и дрожь быстро утихли, но небо залилось сиянием, переливающимся в восьми цветах: красном, зелёном, жёлтом, фиолетовом и других, будто на небесный свод набросили восемь полотен струящихся радужных завес. — Что это за знамение? Похоже на рождение врождённого духовного сокровища, но с аурой дикой ярости, — проговорил Яогуан. Будучи древней звездой, обретшей божественную форму более тысячи лет назад, он был весьма осведомлён и повидал немало, но сейчас невольно нахмурился. Инь Юньмо взглянул на небесное сияние, и его правая рука инстинктивно сложилась в быструю гадательную формулу. Вдруг пальцы застыли: — Что именно, ясно вычислить не удалось. Но, кажется, я тоже в этом замешан? Чувствую, дело пахнет девятью смертями и одной жизнью, сплошные опасности… А, чёрт с ним, своя жизнь дороже. Быстрее, летим! Он потянул Яогуана, доведя технику полёта до предела, и они помчались к Лофу, как две падающие звезды. А в это время в четырёх сторонах света этого мира, на восточной горе Таочжи, западной Бочжун, южной Лофу, северной Лофэн и центральной Баоду, пять императоров-призраков одновременно получили призрачный посыл от Матери-Земли Хоу Ту: Удача снизошла, великое сокровище явилось; настала пора исполнить волю Северного Императора Фэнду. Вы, пять императоров-призраков: тот, кто отыщет восьмиярусную пагоду и вернёт Пять Врат Перерождения, тот и займёт трон Императора Су Дао. На вершине горы Лофу южный император-призрак Ду Цзыжэнь провёл пальцем в воздухе, открыв в бескрайнем море облаков зеркало Сюаньцзи. В зеркале проявился силуэт центрального императора-призрака Цзи Кана. С обнажённой по локоть рукой, на которой вздутые мышцы блестели от пота, он сосредоточенно ковал заготовку меча. — Брат Цзи, у тебя ещё есть настроение железо ковать? Разве не получил посыл от Матери-Земли Хоу Ту? — спросил Ду Цзыжэнь. Цзи Кан ответил, не прекращая ковки: — Получил. И что с того? Я давно сказал: хотите бороться, так боритесь вы четверо, у меня таких амбиций нет. Сдерживая раздражение, Ду Цзыжэнь снова принялся уговаривать: — Против течения плывёшь, не движешься, значит, отступаешь! Если все борются, а ты нет, в конце концов и себя не убережёшь! Цзи Кан рассмеялся: — Об этом не беспокойся, Цзыжэнь. А вот если ты сам не поторопишься, то отстанешь от других. Ду Цзыжэнь чуть не задохнулся от злости на этого упрямца. Однако ноги у того росли из своего тела*2, и ни привязать, ни утащить его он не мог. Пришлось оставить упрямца в покое. Он скрипнул зубами: — Ладно, ладно! Ты такой бессердечный! Бросаешь меня, оставляешь одного сражаться, чтобы меня толпой задавили! С этими словами он взмахнул рукавом и повернулся как вдруг увидел в небе две облачные полосы, несущиеся прямо к вершине Лофу. Явно даосы в полёте. Весь накопившийся гнев тут же нашёл выход. — Какие даосы невежливые! Ни слова приветствия хозяину, и осмеливаются лететь над моей пещерной обителью! — крикнул Ду Цзыжэнь, взмахнул золотисто-бирюзовой флейтой с нефритовыми вставками, и яростный сгусток магической силы ударил в приближающихся. Инь Юньмо, шатко управляя марионеткой, уже собирался спуститься на вершину, когда внезапно подвергся атаке. Инстинктивно он полез в рукав за артефактом. Яогуан опередил его, вызвав таинственную молнию, которая разорвала духовный свет в клочья, и громко спросил: — Кто там внизу? Мы с тобой без обид и вражды! Зачем нападаешь исподтишка? Инь Юньмо разглядел на краю утёса высокого юношу в зелёных одеждах, с высокой шапкой и широким поясом в стиле Вэй и Цзинь*3. Тот был утончённо красив, лишь слишком худ и высок. С первого взгляда напоминал дух бамбука. Инь Юньмо тут же узнал его: — Южный император-призрак Ду Цзыжэнь. При жизни был так называемым «несгибаемым советником-правдолюбцем»: император отругал, он в слёзы, да в реку прыгнул. И после смерти всё такой же мелочный. Хотя он говорил негромко, Ду Цзыжэнь, будучи императором-призраком высочайшей духовной мощи, конечно, услышал. Ярость его взметнулась до небес, гнев перешёл в бешенство. Он поднял императорский призрачный указ и призвал тысячи воинов-призраков. Стороны, не сошедшись во мнениях, бросились в бой. Воины-призраки хлынули толпой, артефакты полетели во все стороны. Вся гора Лофу мгновенно огласилась воем призраков и волчьим рыком, окутавшись густым слоем мрачных туч. По ту сторону зеркала Сюаньцзи Цзи Кан наблюдал за этим и только покачал головой. Хотя он и не хотел множить беды, бросить друга Ду Цзыжэня в беде он тоже не мог. Он отложил заготовку меча и поманил рукой пруд у кузни. Из воды вылетел странный духовный артефакт, похожий на колесо, но не колесо, как лунный серп. Он закружил вокруг Цзи Кана. С обнажённой по локоть рукой, подхватив кроваво-алый серп, он шагнул через тысячи ли, из центральной горы Баоду, сквозь поверхность зеркала Сюаньцзи, и мгновенно очутился на вершине южной Лофу. — Вовремя подоспел, брат Цзи! Вместе возьмём этих двух наглецов! — окликнул его Ду Цзыжэнь. — Ха, и подмогу привёл. Теперь два на два! Не скажешь, что мы вас в неравном бою бьём, — усмехнулся Инь Юньмо. Свет летающего меча устремился прямо в лицо противнику. Но Цзи Кан, разглядев его внешность, опешил: — И… Линь? Принц Циньян, И Линь? Инь Юньмо придержал меч и оглядел этого императора-призрака, одетого неряшливо, с аурой вольной раскованности. Прошло тысяча семьсот с лишним лет и два перерождения. Воспоминания о временах Циньян для него уже подёрнулись дымкой, будто за тонкой полупрозрачной завесой. Но вскоре дымка рассеялась, и в памяти всплыл совпадающий образ старого друга: — Цзи Шуе? Слышал, центральный император-призрак Цзи Кан возвышен над миром, в дела не вмешивается. Так это ты! Цзи Кан расхохотался: — Жаждем вознесения к бессмертию, дабы обрести нетленность; Натянув поводья, стоим в нерешительности, взирая на друга. Инь Юньмо тоже улыбнулся и ответил в тон: — Где же друг мой, за этой горной преградой? Кто скажет, что река широка, её на тростинке пересечь. — Воистину на тростинке пересечь! Разлука и встреча в одном шаге! Оба убрали духовные артефакты и оружие, взяли друг друга за рукава и руки, совершив древний ритуал встречи родственников и близких друзей из былых времён. Ду Цзыжэнь пришёл в себя от изумления, его дрожащий палец указал на Инь Юньмо: — Брат Цзи… кто этот… безумец тебе? Цзи Кан сказал: — Цзыжэнь, не груби. Это мой друг, с которым мы познакомились ещё при жизни. При дворе императора Ле-Ди мы с принцем три года были не разлей вода, несмотря на разницу в возрасте. И мелодию «Гуанлинсань» я получил именно от него. — От него? Ты же говорил, что жил в Павильоне Лунного Сияния, ночью не спал, сидел и играл на цине. Звуки тронули некоего призрака, и тот передал тебе «Гуанлинсань», взяв клятву никого не учить. Этот призрак — он? — Хотя Ду Цзыжэнь и отозвал воинов-призраков, лицо его стало ещё мрачнее чем в разгар гнева. Цзи Кан улыбнулся: — В ту ночь он был в белых одеждах, с распущенными волосами, босой ступал по лунному свету! Ну вылитый призрак! Инь Юньмо пояснил: — Я разглядел в Шуе необычайную одарённость: стихи и проза, музыка, каллиграфия и живопись, он во всём достиг совершенства. Даже в таком простом деле, как ковка железа, он создавал прекрасные вещи. Не выдержал, душа запросилась. Это не передача, просто обменялись мастерством. Ду Цзыжэнь холодно усмехнулся: — Вы двое — настоящие родственные души. Яогуан услышал в его словах язвительный оттенок и втайне разозлился. В ответ он насмешливо ответил: — Хочешь быть «родственной душой» — так и будь ею. Флейта-то у тебя в руках для красоты, что ли? Едва утихший гнев Ду Цзыжэня разгорелся с новой силой. Флейта выстрелила зелёно-жёлтым световым клинком, ударившим в скалу и вызвавшим камнепад: — Для красоты или нет, испытай сам! Слова ещё не успели затихнуть, как из обрушившейся породы хлынул мощный тёмный поток, низвергаясь водопадом в глубокий пруд у подножия. Удар водных масс о поверхность пруда создал растущий чёрный и бездонный вихрь, словно око самой земли. Этот «гигантский глаз» вращался, подобно небесному колесу, излучая сокровенную ауру Великой Пустоты. Все четверо присутствующих, достигших успехов в Дао, невольно подошли к краю и заглянули вниз. Каждый почувствовал, как сознание тянется туда, и не смог удержаться от желания нырнуть внутрь. — Эта аура… как от врождённого духовного сокровища! — воскликнул Ду Цзыжэнь. — Не совсем, — возразил Инь Юньмо. — Больше похоже на пещерный рай или иную сферу бытия, где врождённая духовная ци необычайно обильна. — Господин, прислушайся, — вдруг напомнил Яогуан. — Кажется, доносится отдалённый рёв дракона. — Неужели это связано с недавним явлением восьми небесных завес, а также со словами Матери-Земли Хоу Ту о «сошедшей удаче и явившемся великом сокровище»? — В глазах Ду Цзыжэня вспыхнул жаркий блеск, и он с настойчивостью обратился к Цзи Кану. — Брат Цзи, теперь удача прямо перед нами, до трона Северного Императора рукой подать! Неужели ты всё ещё будешь отказываться? Небеса дают! Не взять значит навлечь беду! Цзи Кан на мгновение заколебался, но затем медленно покачал головой: — Уж лучше я вернусь к своему циню и ковке. Принц, не желаете ли составить мне компанию? Могли бы вновь обменяться мастерством. Инь Юньмо улыбнулся: — Конечно, пойдём. Я много лет не прикасался к циню, навык заржавел, так что буду просить Шуе о наставлениях. Кстати, сначала нужно сорвать несколько Южных Небесных Свеч… — Этого добра на горе Лофу полно! Растёт прямо у входа в мою пещерную обитель. Я провожу тебя… Ду Цзыжэнь, кипя от ярости и досады, с хитрой жестокостью, мелькнувшей в глазах, в тот миг, когда Инь Юньмо проходил мимо, внезапно опутал его магическими путами и вместе с ним ринулся вниз, в водоворот над глубоким прудом. Эта внезапная атака застала остальных троих врасплох. Яогуан среагировал первым, прыгнул вперёд, растопырив пальцы, и едва успел ухватить рукав одежды Инь Юньмо. Он уже собирался оттянуть господина назад, но почувствовал, как из водоворота на поверхности пруда исходит гигантская сила, неумолимо втягивающая их в пучину. Давление было столь чудовищным, что он на мгновение оказался парализован. Ду Цзыжэнь мёртвой хваткой вцепился в Инь Юньмо и, падая, поднял взгляд на Цзи Кана. В его глазах смешались торжество и скрытая горечь: — Ты не хочешь помочь мне? Что ж. Но неужели будешь просто смотреть, как старый друг идёт к опасности? Брат Цзи, и после этого ты сможешь спокойно вернуться к своему циню и ковке? Цзи Кан опустил взгляд на бурлящую поверхность пруда, и лицо его застыло, будто железная маска. Мысли метались вихрем противоречий и смятения, так что он даже не знал, какое выражение принять. Спустя несколько мгновений борьбы он в ярости ударил кулаком по земле, оттолкнулся от этой силы и, как снаряд, вырвавшийся из жерла, ринулся вниз, к троим падающим. Четыре силуэта одновременно поглотил водоворот. В ушах свистел ветер. Инь Юньмо падал лицом вниз и чувствовал себя точно злосчастный воздушный змей, которого за верёвку тянет в бездну. В душе его было яснее, чем от множества ночных жемчужин Восточного моря: эта «верёвка», вовсе не какой-то там Ду Цзыжэнь, а чистейшей воды «коли суждено — не миновать»! От судьбы не уйти… Он отчаянно хотел спросить ту, что сейчас, неизвестно где, наверняка ухмыляется с самодовольным видом, Владычицу Земли Хоу Ту: — Матушка, теперь-то вы довольны?! Сноски: *1. Дух весны Гоу Ман — Древнекитайское божество весны, деревьев и востока. Изображался с циркулем в руке, символизирующим порядок и гармонию природы. *2. «腿长在对方身上» (букв. «ноги растут на теле другого») — китайская идиоматическая фраза, означающая, что человек сам решает, куда ему идти и что делать. Подчеркивает невозможность принуждения: нельзя заставить кого-то сделать что-то против его воли, потому что «его ноги принадлежат ему». *3. Вэй и Цзинь — исторический период в Китае (III–VI века), эпоха расцвета аристократической культуры, свободомыслия и «ветра и потока» — утончённой элегантности, поэзии и философских бесед. Одежда того времени отличалась широкими рукавами, свободными поясами и высокими шапками. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum