Падший бессмертный

Глава 74 В пламени красного лотоса отдавший себя, к смерти как к дому, но разлуки не познав Когда все наконец добрались до того ветхого, полуразрушенного брахманского храма, они вошли в главный зал и увидели Инь Юньмо. Тот стоял на коленях перед величественной статуей Брахмы. На пыльном полу вокруг валялись клочья разорванного монашеского халата. Он нежно проводил рукой по угольно-чёрной статуе ракшасы, тихо бормоча: — …Кости предков, кровь собратьев, плоть возлюбленного, воды девяти небес, земля девяти источников… Всё это я мог бы добыть. Но опоздал на шаг, всего на шаг, мой Сюань-эр. На этот роковой, непоправимый шаг… Ты говорил, я выдержал пятнадцать лет в подземелье. Почему же ты не смог подождать меня хотя бы один день? Инь Хуэй подошёл сзади, помедлил и произнёс: — Дядя Мо. Кто же он на самом деле, этот ракшаса? — А теперь это имеет значение? — ответил Инь Юньмо, даже не оборачиваясь. — Я исчерпал все силы, но не смог его пробудить. Я даже не знаю, осталась ли его душа внутри этой статуи… — И это к лучшему, — произнёс Ананда, с лёгким иностранным акцентом. — О, якша! Неужели ты забыл, что ракшасы, помимо людей, больше всего жаждут поглотить своих извечных врагов якш? Если бы ты встретился с ним лицом к лицу, то либо ты убил бы его, либо он сожрал бы тебя. К чему такие муки? Встреча, это вражда. А невстреча, узы судьбы. Разве ты ещё не постиг этого? Инь Юньмо уже хотел возразить, но умолк. Он вспомнил, как Сюань-эр, откусив от него кусок плоти, всё же сумел сдержать алчную жажду. Но теперь, вернувшись в тело якши, даже если Сюань-эр и смог бы удержаться, то что насчёт той части «ракшасы» внутри него? А если бы это был он нынешний, увидев ракшасу, смог бы он постоянно подавлять инстинкты, передающиеся в крови тысячелетиями? Смог бы не напасть внезапно, когда «человеческая» часть уснёт, а потом жалеть об этом всю жизнь, кусая локти от бессилия? … Ананда прав. Встреча, это вражда. А невстреча, узы судьбы. Лучше не встретиться, чем встретиться в споре. Рога его постепенно втянулись, когти и клыки исчезли, тело сжалось до обычных размеров. Измождённый Инь Юньмо полулежал на статуе ракшасы у подножия Брахмы, словно после болезни, вытянувшей из него все силы, и весь он утратил живость. Инь Хуэй наклонился помочь ему подняться и тихо сказал: — Дядя Мо, пойдём со мной обратно во дворец. Инь Юньмо в ответ спросил: — А как император намерен завершить это дело? Инь Хуэй ответил: — Четыре мастера — отшельники, возвышенные люди, не от мира сего. Они разрешат дело с людоедством ракшасы и вернутся в свои обители, не запятнав себя мирской суетой. Цинь Янъюй обычно пользовался твоим расположением. Он хоть и колюч, но в душе глубоко тебя уважает. Что же касается присутствующих здесь стражников… — Он не стал продолжать, но в его глазах мелькнула убийственная тень. Тень человека, прошедшего через годы завоеваний, равнодушного к жизни и смерти. Того, кто знает: генеральская слава зиждется на костях десятков тысяч. Инь Юньмо подумал: будь на его месте Сюань-эр, он наверное, принял бы такое же решение. Они и вправду братья от одной матери, оба рождены для трона. Однако Чжунхэ, подобно Сюань-эру, не желал применять эту хитрость против тех, кого по-настоящему ценил. — А что насчёт этой статуи? — спросил он Инь Хуэя. — Я когда-то давал императору два совета. Первый — заново отреставрировать её, установить поклонение с благовониями. Пока потомки будут поддерживать огонь курильниц, ракшаса навсегда останется прикован к подножию Брахмы. Второй… Инь Хуэй на мгновение изменился в лице, но затем решительно сказал: — Я не хочу обманывать дядю Мо, поэтому выбираю второй. Оставить эту статую, значит оставить беду потомкам. Кто гарантирует, что в храме вечно будут курильницы? Лучше прямо здесь, перед храмом, совершить жертвоприношение небу, разобрать храм со статуями и навсегда устранить угрозу. Инь Юньмо долго молчал, а затем слабо улыбнулся: — Император выбрал верно. С таким правителем, как Чжунхэ, в Великой Хао непременно наступит эпоха процветания. Инь Хуэй похлопал его по плечу: — Пусть Цинь Янъюй сначала проводит тебя во дворец. Я же с мастерами останусь здесь для ритуала. Инь Юньмо покачал головой: — Раз уж я начал это дело, должен увидеть его конец своими глазами. Инь Хуэй, видя его решимость, не стал настаивать. Воины начали на пустыре перед храмом возводить алтарь. Инь Юньмо вошёл в предназначенную для его отдыха палатку, и сказал слугам: — Я немного отдохну. Когда император завершит ритуал и будет готов зажечь огонь, разбудите меня непременно. Слуги почтительно согласились. Он проспал два с половиной часа. Когда проснулся, третья стража уже миновала, наступил самый тёмный час ночи. Он переоделся в новое одеяние, алый наряд с широкими рукавами, манжеты и подол расшиты золотыми нитями в виде переплетающихся лоз. Длинные чёрные волосы тщательно расчесали и убрали короной из резного золота в форме держащихся за хвосты ласточек. Он слегка улыбнулся своему отражению в бронзовом зеркале. В мутной поверхности проступило дерзкое, безрассудное, полное задора лицо пятнадцатилетнего юноши. Когда Инь Юньмо вышел из палатки, он как раз увидел, как пропитанные маслом факелы прочертили ночное небо, словно падающие звезды, и дождём устремились в ветхий храм. Вскоре весь храм охватило море пламени. Он с удовлетворением отряхнул рукава и шагнул по направлению к пылающим руинам. Стражники в ужасе закричали, бросаясь вперёд, чтобы оттащить его, но невидимая сила отбрасывала их прочь, не давая приблизиться. Услышав шум, Инь Хуэй прибежал и увидел, что Инь Юньмо уже стоит у входа в объятый пламенем главный зал. Не в силах сдержаться, он сам ринулся было внутрь. Инь Юньмо обернулся. Одним взглядом он пригвоздил императора к месту, лишив возможности двинуться. …Что радость в жизни, что страх в смерти. Кто ищет, тот обретает. Не держи в сердце», — услышал Инь Хуэй беззвучные слова дяди. В груди у него запекло, ноги отяжелели, будто врастая в землю. Ананда подошёл сзади и низким голосом произнёс буддийскую молитву: — Способный выдержать тысячу порезов, но не вынести разлуки с любимым. Он желает вернуться под трон Брахмы, дабы стать якшой, навеки неразлучным с ракшасой. Пусть же последует зову сердца. Инь Хуэй стоял, уставившись на бушующее пламя. Алое одеяние дяди превратилось в его глазах в вечный, неизгладимый шрам на душе. Цинь Янъюй поддерживал императора, стоя с ним плечом к плечу. Огонь яростно полыхал в его зрачках. Он открыл рот, желая что-то сказать, но в итоге лишь тихо выдохнул: — …Прадедушка. *** Инь Юньмо резко открыл глаза и почувствовал, что его кто-то крепко обнимает. — Проснулся? Я тоже только что проснулся, — произнёс над его головой знакомый голос. В тот момент, когда Инь Юньмо услышал его, глаза его едва не покраснели. Он вцепился в ворот одежды на груди собеседника и издал вздох: — Сюань-эр… — Все знают, что с пятого уровня пагоды начинается испытание сердца. Но никто не ожидал такого реалистичного сна, где даже память в значительной мере стирается, будто настоящее перерождение, — сказал Инь Сюань, нежно потираясь подбородком о его гладкий лоб, с улыбкой в голосе тихо добавил: — Шестой уровень — разлука с любимыми. Ключ к его прохождению лежит не только в решимости быть вместе, но и в том, есть ли у тебя для этого возможности и средства. — Когда ложь становится правдой, а правда ложью, кто знает, был ли это всего лишь сон или он мог повлиять на реальный мир? Не забывай моё прозвище — Бессмертный во снах, — сказал Инь Юньмо, приходя в себя после сна и облегчённо вздыхая, он тоже улыбнулся. — Я ещё помню, как ты укусил меня и съел кусок моей плоти! — Я дам тебе укусить в ответ, ешь моё мясо сколько захочешь, — ответил Инь Сюань. Только что восстановив сознание, услышать такие приторные речи, от которых зубы сводит, это действительно… ну, ладно, лишь бы господин был доволен. Яогуан изначально хотел сразу же проявить свой облик, но после недолгого колебания решил пока оставаться в форме длинного кнута, обёрнутого вокруг талии. Теперь он крайне раскаивался: после битвы с птицами, чтобы упорядочить мысли и чётко объяснить господину хитрости Дунлая, он на миг закрыл своё божественное сознание. Не ожидал, что сила правил шестого уровня окажется столь мощной. Из-за этого он был крепко запечатан в своём истинном облике, не в силах пошевелиться, и мог лишь беспомощно наблюдать за происходящим, сгорая от беспокойства. К счастью, господин в итоге сам, своей силой, сломал правила и вышел из сна. Иначе он, Яогуан, и впрямь заслуживал бы смерти сто раз. Всего раз позволил себе проявить своеволие, и вот такая огромная оплошность. Отныне и впредь нельзя повторять эту ошибку! Яогуан строго предостерёг себя. Позволив этой паре ещё некоторое время перешёптываться сладкими словами, Яогуан как раз размышлял, не стоит ли ему отключить слух, когда внезапно перед ними возникла ещё одна фигура. Цзи Кан? Инь Юньмо поднялся и, заметив его бледное, как полотно, лицо, а также то, как пальцы правой руки непроизвольно подёргивались в спазмах, будто всё ещё пытаясь ухватить что-то неуловимое, не смог удержаться от вопроса: — Шуе, что произошло? Цзи Кан стиснул зубы, не в силах был вымолвить ни слова. Лишь после нескольких тяжёлых вздохов он наконец с горечью заговорил: — Проблема не во мне. В Цзыжэне. — Что случилось с Ду? Неужели вы тоже оказались в одном сне, и он не смог… — Он мог бы выбраться! — произнёс Цзи Кан с глубокой мукой в голосе, и чувство вины едва не сломило его могучие плечи вместе с той непринуждённой осанкой, которой он всегда отличался. — Он так самоотверженно ринулся в бой только ради меня! Всё это было ради меня! Я думал, его слова о борьбе за трон ради меня, всего лишь отговорка, уловка. Но не ожидал, что это окажется чистой правдой. Я не имел права сомневаться в нём! Это я подвёл его! Инь Юньмо оцепенел и не знал что ответить. Перед его мысленным взором всё ещё стоял Ду Цзыжэнь с его высокомерным выражением лица и язвительным тоном речи. Однако как он мог судить о его истинной природе? Ведь то, что тот не церемонился с одним человеком и даже питал к нему недобрые намерения, отнюдь не могло затмить ту безумную преданность и искреннюю страсть, с какой он отдавал всю свою жизнь и судьбу в руки другого. Возможно, как и говорили старые монахи: «Вне сердца нет Дхармы, перед глазами лишь зеленеющие горы». Он вздыхал долгое время, а затем сказал Цзи Кану: — Если он просто застрял на шестом уровне, у него всё ещё есть шанс на жизнь. Как только кто-то полностью усовершенствует пагоду, он сможет свободно управлять всеми её внутренними божественными силами и, разумеется, без труда освободит Ду, позволив ему уйти невредимым. Глаза Цзи Кана внезапно загорелись: — Верно! Но как можно усовершенствовать пагоду? Инь Юньмо горько улыбнулся: — Я даже не знаю, как пройти следующий этап… Сюань-эр, тебе это известно? Инь Сюань с момента появления Цзи Кана нацепил на лицо холодную, отпугивающую посторонних маску. Лишь когда Инь Юньмо обратился к нему с вопросом, он соизволил ответить: — Знаю кое-что. Сначала нужно подняться на вершину пагоды, забрать Пять Врат Перерождения, а затем с помощью крови прародителя-дракона активировать наследие. — Кровь прародителя-дракона? — Цзи Кан тут же вспомнил золотого дракона, парившего в небе над островом, и бросил на Инь Сюаня изучающий взгляд. — Неужели Ваша Милость… Инь Сюань без церемоний заявил: — Пагода рано или поздно окажется в моих руках. Цзи Кан немедленно сложил руки в почтительном поклоне: — Умоляю, божественный повелитель, после того как вы усовершенствуете пагоду, освободите дух Цзыжэня. Если он сможет благополучно вернуться, я готов служить вам, как верный пёс или конь. Лицо Инь Сюаня слегка смягчилось, и он кивнул: — Договорились. — Где мы сейчас? — спросил Инь Юньмо, оглядываясь по сторонам. Вокруг простиралось бескрайнее море тумана. Под ногами всё было зыбко и неустойчиво, казалось, они парили на ветру. Он невольно повернулся назад, чтобы взглянуть на Инь Сюаня, но обнаружил, что фигура того исчезла, и в призрачном тумане смутно мелькали лишь золотистые чешуйки и обрывки когтей. Когда Сюань-эр успел принять истинный облик золотого дракона, он даже не заметил ни малейшего признака. Инь Юньмо повторил вопрос: «Сюань-эр, где мы?» Но то, что вырвалось из его уст, оказалось пронзительным, далеко разнёсшимся… драконьим рыком?! Он в изумлении уставился на свою руку, а это была огромная, неимоверно большая жёлтая драконья лапа с пятью гигантскими, острыми как изогнутые ножи, когтями. …Что произошло? Неужели он выбрался из одного сна, чтобы тут же угодить в другой? Нет, он ясно помнил все переживания прошлой и нынешней жизни, все события, случившиеся во время восхождения на пагоду. Это не был сон и не слишком походило на иллюзию. Он… обрёл тело золотого дракона? Теперь Инь Юньмо и впрямь чувствовал себя как в тумане. Он успокоил разум и начал разбираться в мыслях: сон шестого уровня, «разлука с любимыми», действительно был разгадан. По логике, он должен был напрямую оказаться на седьмом уровне. Та краткая встреча с Инь Сюанем и Цзи Каном, возможно, произошла именно на границе между двумя мирами пагоды. Теперь ему предстояло разгадать седьмой уровень, соответствующий небесным драконам из восьми частей, и соответствующему из восьми страданий, «невозможности обрести желаемое». Небесные драконы. Невозможность обрести желаемое. …Дунлай. Его нынешняя сущность, это бог-дракон Дунлай! Если бы передние лапы не были такими короткими, Инь Юньмо наверняка подпер бы лоб и вздохнул: не то чтобы возмездие не пришло, просто время ещё не настало! Я полагал, что после падения с небес, перенесённых наказаний, пронзания мечом и искупления грехов всё между мной и Дунлаем было окончательно улажено. Но не ожидал, что небесный путь в своём цикле приготовил еще такой удар! Словно подтверждая его догадку, издалека сзади раздался чистый и звонкий голос: — Постой-ка, тот золотой дракон впереди... *** Перевод команды Golden Chrysanthemum