Black Hair

Меня окутала тьма. Она извивалась, принимая змееподобные, скользкие формы, словно полчища змей, стремящихся заживо похоронить меня. Я не мог видеть. Не мог думать. Руки и ноги казались чужими, будто меня разорвало на части, и эти змеи пустоты уносили меня все дальше и дальше. Грудная клетка, рассеченная посередине и раздвинутая, обнажила ребра, которые, как мне казалось, были сломаны. Они возвышались аркой над легкими и сердцем, подобно своду нефа, и медленно, уверенно я чувствовал, как чья-то рука проводит пальцами по промежуткам между ними. Ты рождаешь меня огнем, долгожданным. Это. Мое. Я. Моя собственная рука, хотя я пренебрегал ею всю жизнь, нежно обхватывает меня, обвиваясь вокруг талии, пока я смотрю на свое отражение. Черты отсутствуют. Ничто не указывает на его узнаваемость. Но это так. Это он. Это я. Светясь белым в темноте, его грудь поднимается и опускается, дыша глубоко и ровно, словно он не чувствовал воздуха, наполняющего его грудь целую вечность. Пространство между нами сокращается, и глазница, где должен быть его глаз, оказывается в нескольких дюймах от моей. Мироед между нашими губами. Когда его рука поднимается по моей груди, я не чувствую опасности. Никакой адреналин или страх не терзают мое сердце, которое ровно бьется в груди. Я знаю его. Не потому, что он — это я, а потому, что именно он вырвал меня из моего тела и из мира бодрствования. Хотя в его движениях нет злого умысла, даже без лица я знаю, я не причиняю вреда ему сейчас. Я и раньше не причинял вреда. Я был зол. Я действовал импульсивно. Я не хотел этого. Моя рука скользит вверх по шее, затем по подбородку и щеке. Нежное прикосновение, когда я ощущаю свое лицо, мягкую кожу, лишенную шрамов и следов пережитого, двух десятилетий этого, борьбы в адской яме, после того как моя война закончилась мной. Ты не хотел, чтобы это случилось. Мои руки поднимаются, пробужденные и настороженные вместе с разумом, когда я тянусь к бокам своего отражения. Он делает то же самое, наши тела делают то же в унисон, когда мы плывем дальше сквозь кромешную тьму. Его идеальное, ровное сияние нарушает лишь один след. Пятно. Шрам, слишком глубокий, чтобы его подавить. Красный. Он кровоточит — один удар в сердце. Моя рука прижимается к нему, и одновременно его ладонь обхватывает мою грудь с той же стороны. Болит. Жжет. Что сделало это со мной? Кто? Я знаю душой, что это оживляет тот гнилостный гнев, который я чувствовал раньше, хотя и не знаю, на кого возложить вину. Я похоронил эту память слишком глубоко. Твой нос морщится, когда ты лжешь. Он внезапно прижимается ко мне, его руки сжимают мои плечи, а ноги обвивают мои бедра. Он наклоняется близко, широко открывая рот, прежде чем его зубы впиваются в плоть моей шеи. Я не сопротивляюсь и не кричу. Больше нет. Этот момент наполнен теплом, ощущением одновременно знакомым и новым. Мои руки обвивают его спину, чувствуя худобу его тела. Как мои кости впиваются в кожу, словно готовые вырваться на свободу. Голод. Жгучий голод. Тот, который я чувствую так же, слишком хорошо и отчетливо. Я позволяю ему есть. Почему в этом свете, ты, мальчик, выглядишь гордым? Это не больно, когда я разрываю сухожилия его горла, плоский красный цвет его пролитой жидкости окрашивает мою бледную белую грудь. Я не жую, я глотаю, отчаянно желая хоть какого-то насыщения в желудке. Плоть сочится этим сладким, металлическим вкусом, к которому я привык. Комок, который проходит по моему горлу, густой и мясной от куска, который я от него отнял. Его грудь вздымается от дыхания, его сердце горячее, как тлеющие угли, а его руки тянутся к бокам моей головы. Мне не нужно дальнейшее поощрение. Ненасытный, я хватаю острые края его ребер, разрывая их еще шире. Нет звука, только красный цвет. Сладкий, сочный багровый, который манит меня пировать, мой голод раздувается с каждой проходящей минутой. Исчезнет любой намек на тебя или на меня. Исчезнет, исчезнет, исчезнет. Он ненасытен. Его руки ныряют в мою грудную клетку, разрывая внутренности, которые раньше были надежно заключены внутри. Его ногти, острые, как мечи, прокалывают мои легкие и печень, вырывая их из сети сухожилий и вен, которые их опутывали. Его рот открывается, его язык встречается с мясом, когда висцеральная жидкость льется из уголков его рта, выдавливаясь и капая четкими струями обратно в меня. Я цепляюсь за тебя, потому что это знакомо. Снова и снова я бросаюсь на это. Первая цельная еда, которую я ел за два десятилетия. Свежая, сладкая и ароматная, она заполняет ту часть меня, которую я давно забыл и которая была мне гораздо дороже, чем я сам. Укол ревности, и я рву сильнее, сдирая кожу с тела подо мной, как будто это каким-то образом залатает дыру в моем сердце. Несмотря на тошнотворный смрад апокалипсиса, исходящий от твоего дыхания... Почему я испытываю жажду? Почему я испытываю ненависть? Почему эта часть меня так яростно ненавидит и корчится, словно никогда не знала ничего другого? Словно ей неведомы утешение, любовь, запах домашнего ужина, голос отца, зовущего ребенка к столу. Неужели этот опыт был потерян для него? Для меня? Почему? Не узнаю твое лицо в этом сиянии. Я доволен. Я чувствую это. Однако часть меня остается пустой. Та часть, что распростерта передо мной, обнимает мою исхудавшую спину, а пальцы треплют мои жалкие темные волосы. Это неправильно. Это несправедливо. Не узнаю, не узнаю, исчезло, исчезло, исчезло. Исчезло. Почему это все остается? Почему я? Наши руки, мои, переплетаются. Ладони прижаты друг к другу, пальцы сплетаются в узор, столь же совершенный, как и наше имя. «Меня заменили» «Почему?» «Я был недостаточно хорош для них» «Но тебе больно, а им нет» «Они тоже были недостаточно хороши для меня» «Я не думаю, что я достаточно хорошая замена тебе» «Почему?» «Мы одинаковы. Не по своей вине» Раз начавшись, это уже не остановить. Я наклоняюсь ближе. Наши руки, тела переплетаются. Такое чувство, будто мы проходим прямо друг сквозь друга, наши лица встречаются и идеально совпадают. Когда наше сияние сливается воедино, и столкновение неизбежно, белый цвет становится зеленым, затем красным. Моя кожа, кажется, почти отпадает, обнажая черный скелет под ней. Наша смерть как триумфальный финал, держи меня за руку и смотри. «Позволь мне все исправить» — думаю я, и киваю. И тепло в моей груди становится обжигающим, когда моя ладонь проскальзывает мимо ребер и вырывает мое сердце из груди. Целая жизнь, которую мы построили, в мгновение ока превратилась в пепел. «Что будет после этого? Победим я, или ты?» «Разве это важно, если в конце концов мы станем единым целым?» «Пока мы вместе, не имеет значения, кто выживет после этого. Но я надеюсь, что ты почувствуешь себя любимым» «Я уже чувствую» Ты глубоко ранил меня, так как ты смеешь пытаться поцеловать эту рану. Мой рот открывается, и мои губы касаются скользкой, влажной поверхности органа в моей ладони. Гладкий, красный, как кровь, которую он качает. Мой язык облизывает остатки артериальных внутренностей, стекающих с его формы. Я кусаю, и этот железный вкус наполняет мои ноздри и горло. Эта дочь, как бочка с нефтью, и сын, как раскаленный уголек. Мы склоняемся друг к другу, наши тела сталкиваются без остановки. Наши руки выравниваются, затем наши руки, моя грудь, мой торс. Мои ноги, колеблющиеся в дрейфе нашего путешествия, собираются и замирают вместе. Мое нутро становится ясным, как день, кости и синяки освещены самим миром. Кожи сливаются, пока наши ребра не косаются друг друга. Эти шрамы, когда-то погребенные под землей, снова погребены во мне. Вместе с моей душой, моей агонией, моей злостью, я чувствую, как бьется мое сердце — пульс в глубине моего живота. Я буду одним целым, назло тем, кто хотел, чтобы я подчинился им. Кровь гуще сосновой смолы, любовь, сформировавшаяся до душ. Я буду одним целым. Вечно. Одно маленькое удушье, и мы знали, что эта любовь поглотит нас целиком.